Роберт Джордан 
Дракон Возрожденный

Звезды новой фэнтези – 

Колесо Времени – 3

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=120676
«Р. Джордан. Колесо Времени. Книга 3. Дракон Возрожденный»: ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»; Санкт-Петербург; 2020
ISBN 978-5-389-18637-8
Аннотация

Великая битва с ордами, явившимися из-за Аритского океана, увенчалась победой Ранда, добывшего Рог Валир и призвавшего с его помощью оживших героев прошлого. Враг бежал. А люди узрели в развергшихся небесах битву между Ба’алзамоном – Темным, или Отцом Лжи, как его прозвали в народе, – и Рандом, победившим в этой небесной схватке. Чудо потрясло всех. Ранда провозгласили Драконом. Это невиданное событие заставляет вступить в игру новую опасную силу – главу Детей Света, лорда капитан-командора Пейдрона Найола, который правдами и неправдами стремится узурпировать власть. Но не он один строит козни против победителя Ба’алзамона. Слуги и приспешники Отца Лжи и другие отродья Тени тоже не могут себе позволить, чтобы Дракон Возрожденный явился в мир.
В настоящем издании текст романа «Дракон Возрожденный» частично переведен заново и, как и в других романах, составивших знаменитую эпопею «Колесо Времени», заново отредактирован и исправлен.

Роберт Джордан
Колесо Времени. Книга 3. Дракон Возрожденный

Robert Jordan
The Dragon Reborn

Copyright © 1991 by The Bandersnatch Group, Inc
Maps by Ellisa Mitchell
Interior illustrations by Matthew C. Nielsen and Ellisa Mitchell
© Т. А. Велимеев, перевод, 1997, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020
Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Джеймсу Оливеру Ригни-старшему (1920–1988).
Он учил меня всегда гнаться за мечтой, а настигнув ее, воплощать в жизнь

И будет пред ним множество путей, и никому не будет ведомо его имя, ибо рожден будет он среди нас многажды, во многих обличьях, как был он рожден прежде и как всегда будет, и так бесконечно. Пришествие его подобно будет лемеху плуга, взрезающего пашню, переворачивающего жизни наши, срывая нас с мест, где обретались мы в безмолвии. Разрушающий узы; кующий цепи. Созидающий будущее; переменяющий предначертанное судьбой.
Из «Комментариев к пророчествам о Драконе» Джурит Дорине, правой руки королевы Алморен, в год 742 Р. М., Третьей эпохи

Пролог. Цитадель Света

Темные глаза Пейдрона Найола туманили тягостные раздумья, и его усталый взгляд скользил по залу для аудиенций, будто ничего не узнавая вокруг. По стенам, как простые потрепанные драпировки, свисали знамена, под которыми когда-то, во времена юности Найола, сражались его враги. Выцветшие боевые стяги терялись на фоне потемневших деревянных панелей, которыми были обшиты каменные стены, крепкие и массивные даже здесь, в самом сердце Цитадели Света. Единственное во всей комнате кресло – весомо сработанное, с высокой спинкой, мало отличное с виду от трона – тоже не существовало для невидящего взора Найола, как и несколько расставленных там и тут столов, что завершали скромную меблировку зала. Сейчас Найол будто бы и не замечал человека в белом плаще – тот, опустившись перед ним на колени и напряженно ожидая приказа, замер в центре громадного знака сияющего солнца, выложенного на широких плахах половиц. Хотя мало кто мог бы позволить себе подобную непочтительность по отношению к этому воину.
Прежде чем провести Джарета Байара в зал, предназначенный для личных аудиенций лорда капитан-командора Детей Света, ему дали время умыться и возвратить себе достойный вид, но и шлем, и кираса оставались тусклыми после долгого пути и сохраняли вмятины, полученные в боях. Темные, глубоко посаженные глаза Байара полыхали неудержимым, почти лихорадочным нетерпением, и от этого внутреннего жара с его лица, казалось, испарился всякий излишек плоти. Сейчас Джарет Байар не был опоясан мечом – никому не дозволялось находиться при оружии в присутствии Найола, – однако чудилось, будто он в любой миг готов броситься в битву, точно гончая, только и ждущая, когда ее спустят с поводка.
В больших каминах, встроенных в стены друг против друга в концах зала, жарко пылало пламя, отгоняя стылый холод поздней зимы. В сущности, помещение представляло собой простой и скромный приют солдата, где все, что есть, сделано на совесть и без вычурностей, за исключением единственной экстравагантной детали – эмблемы сияющего, окруженного множеством лучей солнца. Убранство зала аудиенций лорда капитан-командора Детей Света менялось соответственно желаниям и вкусам того, кто удостаивался сего высшего звания; полыхающее же солнце из чеканного золота не раз бывало истерто поколениями просителей, заменено на новое и опять истерто. Золота здесь было довольно, чтобы приобрести любое имение в Амадиции, а заодно с ним обзавестись и грамотой, свидетельствующей о знатности покупателя. Но вот уже десятилетие подряд ступал по золоту Найол, и вряд ли мысли о драгоценном металле под ногами приходили ему в голову чаще, чем мысли о сияющем солнце, вышитом золотым шитьем на груди его белого облачения. Золото мало интересовало Пейдрона Найола.
В конце концов его блуждающий взгляд вновь обратился на бумаги, разбросанные на ближайшем столе: пестрели карты, в беспорядке валялись послания и донесения. Поверх вороха бумаг лежали три небрежно свернутых в трубочку рисунка. С явным нежеланием лорд капитан-командор взял один из них. Найолу было безразлично, который из трех рисунков оказался у него в руке, – все равно, пусть и разными рисовальщиками, на них изображена одна и та же сцена.
Тонкая, как выскобленный пергамент, кожа Найола за прожитые им долгие годы словно бы все туже обтягивала его тело, составленное, казалось, из одних костей да жил, однако ничто в нем не говорило о слабости. Столь высокого положения, которое занимал ныне Найол, еще никто не добивался, прежде чем седина забелит волосы, но всех его предшественников, как и его самого, отличала твердость камня, из которого сложен был Купол Истины. И все же, вдруг осознав, как на его собственной руке, держащей рисунок, отчетливо, какими-то жгутами выступают сухожилия, он понял, что надо спешить. Времени оставалось в обрез. Времени, отпущенного именно ему , Найолу, оставалось в обрез. Однако этого времени должно хватить. Он должен сделать так, чтобы времени хватило.
Найол заставил себя наполовину развернуть свиток плотного пергамента, ровно настолько, чтобы свет упал на изображенное художником лицо человека, который весьма интересовал его. Рисункам пришлось проделать долгий путь в седельных сумках, отчего нанесенные цветными мелками линии оказались немного смазаны, однако черты лица оставались отчетливыми и узнаваемыми. Сероглазый юноша, с рыжинкой в волосах. Похоже было, что юноша высок, однако утверждать об этом с уверенностью Найол не стал бы. Если оставить в стороне оттенок волос молодого человека и цвет его глаз, то такой паренек мог бы жить в любом городе, не привлекая к себе особого внимания окружающих и вряд ли вызывая у них какие-то подозрения.
– И этот… этот мальчишка  провозгласил себя Драконом Возрожденным? – пробормотал Найол.
Дракон… Это имя заставило Найола ощутить озноб зимы и старости. Прозвание Дракон носил Льюс Тэрин Теламон, так он именовался в те времена, когда обрек на погибель всех мужчин, способных направлять Единую Силу; всех их, живших тогда и рождавшихся впоследствии, обрек он на безумие и смерть – и себя в том числе. Более трех тысяч лет минуло с тех пор, как гордыня Айз Седай и Война Тени положили конец Эпохе легенд. Три тысячи лет прошло, и пусть многое истерлось из памяти людской, но пророчества и легенды помогли не забыть главного. Льюс Тэрин Убийца Родичей. Человек, который начал Разлом Мира – когда безумцы, могущие черпать из той силы, что приводит в движение Вселенную, уничтожали горные хребты, а древние земли тонули под толщей насланных на них морских вод. В те дни лик самой земли исказился, а те, кто сумел выжить, метались, будто лесные звери, убегающие от пожара. Конец всему наступил лишь тогда, когда пал мертвым последний из мужчин Айз Седай. Лишь тогда человеческая раса, истерзанная, рассеянная по миру, смогла начать заново выстраивать свою жизнь из оставшихся обломков – там, где уцелели хотя бы руины. Имя Дракона ожогом горело в памяти человечества, в страшных рассказах матерей передавалось оно детям. И пророчество гласит, что Дракон будет рожден вновь.
Произнесенные вслух слова Найол вовсе не полагал вопросом, но именно так их воспринял Байар, не замедлив с ответом:
– Да, милорд капитан-командор, именно так. Это безумие гораздо страшнее, чем в случае любого из Лжедраконов, о которых мне доводилось слышать. Уже тысячи провозглашают его имя. Гражданская война раздирает Тарабон и Арад Доман, притом что те еще и друг с другом воюют. По всей равнине Алмот, от края до края, происходят сражения, войной охвачен и весь мыс Томан. Тарабонцы против доманийцев, а те – против приспешников Темного, взывающих к Дракону, – или же так обстояли дела до самой зимы, которая охладила пыл большинства воюющих. Милорд капитан-командор, я не видел ни разу, чтобы война разгоралась столь стремительно. Все равно что бросить зажженный факел в амбар, набитый сеном. Снег, может, и притушит огонь, но с приходом весны пламя взметнется заново – выше и ярче, чем прежде.
Воздев палец, Найол прервал его. Уже дважды он позволил Байару изложить свой рассказ до конца, и голос того пылал ненавистью и гневом. О чем-то из случившегося Найолу успели сообщить иные вестники, о каких-то подробностях лорд капитан-командор был осведомлен больше Байара, но каждый раз, как приходилось выслушивать рассказ об этих событиях, его охватывала волна ярости и гнева.
– Джефрам Борнхальд и тысяча Детей Света погибли. И виной тому Айз Седай. В этом у тебя нет сомнений, чадо Байар?
– Ни малейших, милорд капитан-командор. После стычки, произошедшей на пути в Фалме, я заметил двух тарвалонских ведьм. Они дорого нам обошлись – более пятидесяти воинов из отряда погибло, прежде чем мы начинили их стрелами.
– А ты уверен  – точно ли это были Айз Седай?
– Земля взрывалась у нас под ногами, как будто извергался вулкан. – Голос Байара звучал твердо, в нем звенела уверенность. Избытком воображения он не страдал, этот самый Джарет Байар; для него смерть, когда бы она ни явилась, была просто частью жизни солдата. – В наши ряды били молнии, а в небе – ни тучки. Кто бы еще это мог быть, как не они, милорд капитан-командор?
Найол с мрачным видом кивнул. Со времен Разлома Мира не существовало мужчин Айз Седай, но и от женщин, по-прежнему заявлявших о праве так именоваться, ничего хорошего ждать не приходилось. Они не уставали разглагольствовать о своих Трех Клятвах: не говорить ни слова неправды, не создавать оружия, предназначенного для убийства одним человеком другого, а Единую Силу применять как оружие только против приспешников Темного или порождений Тени. Теперь же они делом доказали, что клятвы их столь же лживы, сколь двоедушны они сами. Найол всегда знал: никто не станет стремиться к такому могуществу, которым те обладали, чтобы бросить вызов самому Создателю, а сие значит – чтобы служить Темному.
– И тебе ничего не ведомо о тех, кто захватил Фалме и убил половину солдат одного из моих легионов?
– Лорд-капитан Борнхальд сказал, что они называют себя шончан, милорд капитан-командор, – сдержанно отвечал Байар. – Он говорил, что эти шончан – приспешники Темного. Своей атакой лорд-капитан разбил их, пусть даже они и убили его в бою. – Голос Байара вновь обрел страстность. – Город покинуло множество беженцев. И каждый, с кем я говорил, соглашался с тем, что чужаки были разбиты и бежали. И все это – благодаря лорду-капитану Борнхальду.
Найол едва заметно вздохнул. Почти теми же самыми словами Байар до того уже дважды рассказывал об армии, явившейся словно бы ниоткуда и занявшей Фалме, и сейчас повторял их в третий раз. «Байар – хороший солдат, как и говорил всегда Джефрам Борнхальд, – подумал Найол, – да только вот мыслить самостоятельно он не способен».
– Милорд капитан-командор! – внезапно заговорил Байар, обратившись к Найолу. – Лорд-капитан Борнхальд лично  приказал мне держаться в стороне от битвы. Мне было велено наблюдать за сражением и затем обо всем доложить вам. И еще рассказать сыну его, лорду Дэйну, о том, как погиб в бою лорд-капитан Борнхальд.
– Да-да, разумеется, – нетерпеливо перебил Байара Найол. Какое-то время он изучал взглядом осунувшееся лицо Байара, затем промолвил: – В честности твоей и доблести никто не сомневается, Байар. Именно так и должен был действовать Джефрам Борнхальд, готовясь вступить в битву, в которой могли погибнуть и он, и все командиры его отряда. – «И вовсе не так должно было действовать, а вот для этого у тебя просто недостанет воображения».
Что ж, у Байара больше ничего не выведать.
– Ты хорошо послужил, чадо Байар! Даю тебе дозволение известить о гибели Джефрама Борнхальда его сына. Дэйн Борнхальд сейчас вместе с Эамоном Валдой – судя по последнему докладу, они находятся возле Тар Валона. Разрешаю тебе присоединиться к ним.
– Благодарю вас, милорд капитан-командор. Спасибо. – Поднявшись с колен, Байар отвесил Найолу низкий поклон. Он выпрямился, однако замешкался – его как будто мучили сомнения. – Милорд капитан-командор, мы были преданы . – Ненависть острозубой пилой прорезалась в его голосе.
– Тем самым приспешником Темного, о котором ты уже говорил, чадо Байар? – Найол не сумел сдержать резкости в своем голосе. Рухнули многолетние планы, погребенные под телами тысячи погибших Детей Света, а у Байара в мыслях только одно, и ничего другого, – все твердит единственное имя. – Это тот юный ученик кузнеца, которого ты всего пару раз и видел-то? Этот Перрин из Двуречья?
– Так точно, милорд капитан-командор! Не знаю, как и что он сделал, но всему виной именно он. Я знаю это наверняка.
– Я разберусь с этим, чадо Байар, и решу, как с ним можно будет поступить. – Байар явно намеревался вновь что-то сказать, но Найол опередил его, предостерегающе подняв худую руку. – Теперь я дозволяю тебе удалиться. – И сухопарому мужчине с исхудалым лицом не оставалось ничего иного, кроме как вновь поклониться и покинуть зал аудиенций.
Когда дверь за Байаром закрылась, Найол позволил себе опуститься в кресло с высокой спинкой. Чем же навлек на себя ненависть Байара этот Перрин? В мире много, слишком уж много приспешников Темного, чтобы тратить силы на ненависть к кому-либо одному из них, кому-то конкретному. Да, много, очень много их, приспешников Темного, как угнездившихся на вершинах власти, так и затаившихся в самых низах; они скрывают свою суть за хорошо подвешенными языками и за широкими улыбками, а сами служат Темному. И все же не повредит добавить в списки еще одно имя.
Найол поерзал на жестком кресле, стараясь поудобнее устроить свои старые кости. Не в первый раз его посетила мимолетная мысль о том, что подушка на сиденье, пожалуй, могла бы оказаться не столь уж великой роскошью. И не в первый раз он отбросил от себя эту мысль. Мир неудержимо катился в хаос, и у Найола не было времени на то, чтобы попустительствовать собственной старости.
Он позволил своему сознанию жонглировать и кружить перед его мысленным взором всеми теми знаками, что предрекали катастрофу. Война крепко вцепилась в Тарабон и Арад Доман, гражданская междоусобица раздирает Кайриэн, лихорадка бойни начинает охватывать Тир с Иллианом, что исстари были и остаются посейчас врагами друг другу. Быть может, эти разгорающиеся войны сами по себе ничего и не предвещают – люди всегда воюют, – но обычно войны происходили по одной зараз. И теперь еще и Лжедракон появился где-то на равнине Алмот! А помимо него, еще один Лжедракон рвал на части Салдэйю, а третий стал сущим бедствием для Тира. Сразу три Лжедракона. «Они все должны быть Лжедраконами! Должны  ими быть!»
А еще ведь были десятки прочих знаков, рядом с этими предзнаменованиями казавшихся пустячными, хоть иные и выглядели чистой выдумкой и беспочвенными слухами, однако взятые вместе… Докладывали об айильцах, замеченных далеко на западе, в Муранди и в Кандоре. Пускай их видели то там, то тут лишь по двое, по трое, но какая разница, один айилец или тысяча, ведь за все годы, минувшие после Разлома Мира, Айил выступили из своей Пустыни лишь однажды. Только раз, в Айильскую войну, оставили они свою бесплодную глухомань. А еще поговаривали, что Ата’ан Миэйр, Морской народ, как будто позабыв о торговле ради поисков знамений и предвестий – каких именно, они не раскрывали никому, – выходят в море, заполнив трюмы своих кораблей всего лишь наполовину, а то и вовсе без груза. Впервые за неполные четыре сотни лет в Иллиане провозгласили Великую охоту за Рогом, и охотники отправились на поиски легендарного Рога Валир, о котором пророчество утверждает, будто он поднимет всех мертвых героев из могил и выйдут они сражаться в Тармон Гай’дон, в Последней битве против Тени. Ходили слухи и о том, что огиры – всегда слывшие затворниками и сторонившиеся людей, отчего большинство простых смертных считали их легендой, – созывают встречи между обитателями своих стеддингов,  столь отдаленных один от другого…
Но для Найола самым важным и значительным было то, что Айз Седай, судя по всему, ныне стали действовать не скрываясь. Ходили слухи о том, что они уже послали нескольких своих сестер в Салдэйю, чтобы те дали отпор появившемуся там Лжедракону. Тот, носивший имя Мазрим Таим, был способен направлять Единую Силу – что было редкостью среди мужчин. Сама по себе подобная способность внушала страх и презрение, и мало кто полагал, будто такого мужчину возможно одолеть без помощи Айз Седай. Лучше согласиться принять помощь Айз Седай, чем дожидаться неотвратимых кошмаров, когда тот сойдет с ума, а безумие для подобных Таиму мужчин – неизбежный конец. Но по-видимому, в Тар Валоне решили отправить и других Айз Седай – в подмогу другому Лжедракону, в Фалме. Иного вывода из имеющихся фактов не сделать.
Сложившаяся из этой мозаики картина пробрала Найола морозным холодом до мозга костей. Хаос множился; то, что было неслыханно прежде, происходило повсюду. Казалось, весь мир дробится, исходит на крошево, взбивается, бурлит и вот-вот вскипит. Ему это виделось ясно и отчетливо. И в самом деле близится Последняя битва.
Все его планы разрушены, а ведь эти планы призваны были прославить его имя среди Детей Света, и его помнили бы сотни грядущих поколений. Впрочем, в сумятице неминуемо возникнут иные возможности, нужно лишь воспользоваться удобным случаем, и Найол уже готовил новые планы, намечал новые цели. Только бы ему достало сил и воли осуществить свои замыслы.
«Свет, дай мне продержаться, сколько надо, позволь прожить подольше и все успеть».
Из моря мрачных мыслей Найола вырвал почтительный стук в дверь.
– Входи! – отрывисто приказал он.
Слуга, в куртке и бриджах форменных гербовых цветов – белое с золотом, шагнул через порог и низко поклонился. Потупя очи долу, слуга возгласил, что Джайхим Карридин, помазанник Света, инквизитор Десницы Света, явился по приказу лорда капитан-командора. Следом, не дожидаясь разрешения Найола, в зал вошел Карридин. Найол жестом велел слуге удалиться.
Дверь в зал аудиенций еще не успела полностью закрыться, как Карридин, картинно взмахнув белоснежным плащом, преклонил колено. Спереди на плаще красовалась эмблема – сияющее солнце, наложенное на алый пастырский посох-ерлыгу; последний символ свидетельствовал о принадлежности его носителя к Деснице Света, членов которой называли Вопрошающими, а многие – так и попросту допросниками, хотя редко – в лицо.
– Вы приказали мне явиться, милорд капитан-командор, – промолвил Карридин громким голосом, – и я возвратился из Тарабона.
Найол окинул взглядом Карридина. Это был высокий, давно вошедший в зрелый возраст мужчина, однако крепкий и мускулистый, хоть седина и коснулась его волос. Как всегда, его черные, глубоко посаженные глаза проницательно блестели. И Карридин даже не моргнул под пристальным взором лорда капитан-командора. Мало кто мог похвалиться настолько чистой совестью либо настолько крепкими нервами. По-прежнему коленопреклоненный, Карридин ожидал так спокойно, будто бы для него было обыденным делом получить лаконичный приказ оставить свое войско и незамедлительно вернуться в Амадор, причем без объяснения причин срочного вызова. Впрочем, поговаривали, что Джайхим Карридин терпением и выдержкой способен потягаться с валуном.
– Поднимись, чадо Карридин. – И когда тот выпрямился во весь рост, Найол промолвил: – Я получил из Фалме тревожные известия.
Отвечая, Карридин разглаживал складки своего плаща. Несмотря на должное уважение, его голос звучал так, словно он разговаривал с равным по положению человеком, а не с главой Чад Света, которому поклялся повиноваться до самой смерти.
– Милорд капитан-командор имеет в виду вести, что принес ему чадо Джарет Байар, в недавнем прошлом помощник лорда-капитана Борнхальда?
У Найола задергалось левое веко, что с давних пор служило предвестником закипающего гнева. По его предположениям, о прибытии Байара в Амадор знали лишь трое и, за исключением Найола, никому не было ведомо, откуда тот явился.
– Не переусердствуй, Карридин. Однажды стремление все разузнать может привести тебя в руки твоих же допросников.
Карридин остался невозмутим, лишь слегка поджал губы, услышав оскорбительное прозвание.
– Милорд капитан-командор, Десница выискивает истину повсюду, дабы служить Свету.
Служить Свету. Но не Детям Света. Все Чада служили Свету, но Пейдрон Найол нередко задавался вопросом: а считают ли Вопрошающие себя действительно частью Детей Света?
– И какую же истину ты, Карридин, готов мне раскрыть о случившемся в Фалме?
– Друзья Темного, милорд капитан-командор.
– Друзья Темного? – Приглушенный смешок Найола прозвучал совсем невесело. – Несколько недель тому назад я получал от тебя доклады, что Джефрам Борнхальд обернулся прислужником Темного, поскольку, вопреки твоим приказам, отправил солдат на мыс Томан. – Голос Найола сделался опасно тихим. – Не хочешь ли ты убедить меня сейчас, что Борнхальд, сам будучи приспешником Темного, повел тысячу Детей Света биться насмерть с другими друзьями Темного?
– Был он другом Темного или не был, теперь никогда не станет известно, – мягко сказал Карридин, – он умер прежде, чем его призвали к ответу. Происки Тени темны и туманны и зачастую кажутся безумными тем, кто идет в Свете. Но Фалме захватили приспешники Темного, и в том у меня нет сомнений. Друзья Темного и Айз Седай, оказавшие поддержку Лжедракону. Не что иное, как Единая Сила, уничтожила Борнхальда и его воинов, в этом я уверен, милорд капитан-командор, и именно она уничтожила армии, которые Тарабон и Арад Доман послали против друзей Темного, окопавшихся в Фалме.
– А что это за россказни, будто те, кто захватил Фалме, явились из-за Аритского океана?
Карридин покачал головой:
– Милорд капитан-командор, в народе ходит уйма всяких слухов. Некоторые утверждают, будто то были армии, которые Артур Ястребиное Крыло тысячу лет назад отправил за океан и которые теперь возвращаются, чтобы заявить права на нашу землю. Что ж, некоторые даже заявляют, будто видели в Фалме самого Артура Ястребиное Крыло. И вдобавок половину героев из легенд и сказаний. Запад, от Тарабона до Салдэйи, бурлит, и каждый день сотнями всплывают новые слухи, нелепее и безумнее прежних. Эти так называемые шончан были не более чем сбродом из приспешников Темного, собравшихся, чтобы поддержать Лжедракона, только на сей раз им в открытую оказали помощь Айз Седай.
– Какие у тебя имеются доказательства? – Найол произнес эти слова таким тоном, словно высказанные доводы не вызывали у него доверия. – Ты захватил пленников?
– Нет, милорд капитан-командор, не захватил. Как чадо Байар, несомненно, рассказал вам, Борнхальду удалось нанести им тяжкий урон, вынудив рассеяться. И безусловно, никто из тех, кого мы допрашивали, не признался в том, что выступал в поддержку Лжедракона. Что касается доказательств… их можно разделить на две части. Позволит ли мне милорд капитан-командор?..
Нетерпеливым жестом Найол разрешил Карридину продолжать.
– Первая часть – доказательство от противного. Редкие корабли пытались пересечь океан Арит, и большинство смельчаков так и не вернулись. Те же, кто смог возвратиться, повернули назад раньше, чем у них подошли к концу запасы воды и еды. Даже Морской народ не пересекает Аритский океан, а они ведь плавают везде, где можно вести торговлю, даже ходят к землям за Айильской пустыней. Милорд капитан-командор, если и есть какие-то земли за океаном, то они находятся вне досягаемых пределов – океан слишком обширен. Перевезти армию через океан столь же невозможно, как перелететь через него.
– Наверное, – медленно сказал Найол. – Это определенно кое о чем говорит. Что у тебя за вторая часть?
– Милорд капитан-командор, многие из допрошенных нами свидетельствовали о чудовищах, сражающихся на стороне приспешников Темного, и от своих показаний они не отказывались, даже когда приходилось прибегать к последней стадии допроса. Кем же могут быть те чудовища, как не троллоками и прочими отродьями Тени, каким-то образом доставленными из Запустения? – Карридин развел руками, словно подводя итоговую черту. – Большинство людей полагают, что троллоки – это всего-навсего небылицы, досужие россказни и вздор, а прочие уверены, что их всех перебили в Троллоковых войнах. Как еще они могли назвать троллока, если не чудовищем?
– Да. Да, может быть, ты и прав, чадо Карридин. Возможно, я бы сказал. – Найол не собирался тешить самолюбие Карридина, выразив свое согласие с его аргументами. «Пусть немного помучается». – Но что насчет него? – Он указал на свернутые портреты. Насколько он знал Карридина, у инквизитора в покоях наверняка имелись свои рисунки, подобные этим. – Насколько он опасен? Способен ли он направлять Единую Силу?
Инквизитор пожал плечами:
– Может быть, он способен направлять, а может, и нет. Вне всяких сомнений, Айз Седай, если захотят, смогут убедить людей, будто и кот способен направлять Силу. А что касается того, опасен ли он… Любой Лжедракон опасен, пока не повержен, а такой, у кого за спиной не таясь стоит Тар Валон, опаснее вдесятеро. Но сейчас он не так опасен, как может стать через полгода, если не дать ему отпор. Те пленники, которых я допрашивал, самого Лжедракона не видели ни разу и понятия не имеют, где он находится ныне. Его силы разобщены. Сомневаюсь, что в каком-то одном месте собрано вместе больше двух сотен его сторонников. Смести их с лица земли под силу даже тарабонцам и доманийцам, даже им по отдельности, не будь они так увлечены междоусобицей.
– Даже Лжедракона, – бесстрастно промолвил Найол, – недостаточно, чтобы заставить их забыть четырехсотлетнюю свару за обладание равниной Алмот. Как будто кто-то из них в силах удержать ее.
Выражение лица Карридина не изменилось, и Найол задумался о том, как инквизитору удается быть столь невозмутимым.
«Недолго тебе оставаться спокойным, Вопрошающий».
– Это не важно, милорд капитан-командор. Зима удержит всех в лагерях, возможны только случайные стычки и редкие рейды. Когда же погода станет теплее и войска получат возможность передвигаться… Борнхальд забрал с собой на погибель на мысе Томан лишь половину своего легиона. Со второй половиной я до смерти затравлю этого Лжедракона. Мертвец никому не опасен.
– А если ты столкнешься с тем, что, по-видимому, встретил Борнхальд? С Айз Седай, направляющими Силу для убийства?
– Колдовство не защитит их от стрел или кинжала в ночи. Умирают они столь же быстро, как и любой другой. – Карридин улыбнулся. – Обещаю вам: я преуспею еще до наступления лета.
Найол кивнул. Теперь его собеседник был уверен в себе, даже слишком. Уверился, что если опасные вопросы и имелись, то они уже прозвучали.
«Тебе, Карридин, стоило бы не забывать, что меня считали превосходным тактиком».
– А почему, – негромко спросил Найол, – ты не повел в Фалме свои собственные силы? Раз на мысе Томан обосновались друзья Темного, а их войско захватило Фалме, то почему ты пытался остановить Борнхальда?
Карридин моргнул, однако его голос не утратил твердости.
– Поначалу были одни лишь сплетни, милорд капитан-командор. Слухи столь дикие, что никто в них не верил. Ко времени, когда я узнал истину, Борнхальд уже вступил в битву. Он погиб, и приспешники Темного рассеялись. Кроме того, моей задачей было нести Свет на равнину Алмот. Я не мог нарушить данные мне приказы, ради того чтобы гоняться за слухами.
– Твоей задачей? – сказал Найол, вставая и возвышая голос. Карридин был на голову выше его, но инквизитор отступил на шаг. – Твоей задачей? Твоей задачей было захватить равнину Алмот! Пустое ведро, никем не удерживаемое, разве что на словах и громогласными претензиями, и все, что от тебя требовалось, – наполнить его. Вновь бы появилась страна Алмот, и была бы она под властью Детей Света, и им не нужно было бы лицемерно уверять в своей преданности болвана-короля. Амадиция и Алмот и зажатый ими в тиски Тарабон. Через пять лет мы бы властвовали там столь же твердо и уверенно, как и здесь, в Амадиции. А ты все пустил псу под хвост!
Улыбка Карридина наконец-то пропала.
– Милорд капитан-командор! – запротестовал он. – Как же я мог предвидеть то, что случилось? Еще один Лжедракон. Тарабон и Арад Доман в конце концов начали войну, после того как столько лет лишь рычали друг на друга и скалили клыки. И Айз Седай, раскрывшие свою истинную суть после трех тысяч лет обмана! Хотя даже после такого еще не все пропало. Я могу найти и уничтожить этого Лжедракона, пока его последователи не успели объединиться. И как только тарабонцы и доманийцы ослабят друг друга, равнину можно будет очистить от них без…
– Нет! – оборвал его Найол. – Конец твоим планам, Карридин. Наверное, мне следует прямо сейчас передать тебя в руки твоих Вопрошающих. Верховный инквизитор вряд ли станет возражать. Он до скрежета зубовного жаждет найти, на кого бы возложить вину за случившееся. Кого-то из своих он никогда бы не выставил виновным, но сомневаюсь, что он станет перечить, если я назову твое имя. Несколько дней под допросом – и ты признаешься в чем угодно. Даже себя назовешь другом Темного. Не пройдет и недели, как ты окажешься на эшафоте, под топором палача.
Бусинки пота выступили на лбу Карридина.
– Милорд капитан-командор… – Он запнулся, сглотнул. – Кажется, милорд капитан-командор говорит, что есть и иная возможность. Ему достаточно только сказать о ней, и я клянусь подчиниться.
«Сейчас, – подумал Найол. – Пора метнуть кости на игральную доску».
По коже побежали мурашки, словно бы он оказался на поле боя и внезапно понял, что вокруг него на сотню шагов – одни враги, все до единого – только враги. Не бывало такого, чтобы лорды капитан-командоры отправлялись на свидание с плахой и палачом, но всем известно не про один случай, когда кто-то из них вдруг умирал и, наскоро оплаканный, был поспешно заменен на высоком посту теми, чьи взгляды не представляли опасности.
– Чадо Карридин, – решительно сказал Найол, – ты обязан будешь приложить все силы, дабы этот Лжедракон не погиб. И если какие-то Айз Седай явятся противостоять ему, а не поддержать его – ты пустишь в ход свои «кинжалы в ночи».
У инквизитора отвисла челюсть. Однако он быстро пришел в себя, устремив на Найола изучающий взгляд.
– Убивать Айз Седай – мой долг, но… Позволить Лжедракону свободно бродить по миру? Это… это было бы… изменой. И кощунством.
Найол глубоко вздохнул. Он буквально кожей чувствовал невидимые кинжалы, подстерегающие в тенях. Но первый шаг уже сделан, и отступать поздно.
– Не будет изменой сделать то, что должно быть сделано. И даже кощунство можно стерпеть ради благого дела. – Одних этих двух фраз было достаточно, чтобы обречь Найола на смерть. – Ведомо ли тебе, чадо Карридин, как объединить людей под своим началом? Как это сделать быстрее всего? Не знаешь, нет? Выпусти на улицы льва – бешеного льва. И когда паника охватит людей, когда от ужаса у них душа в пятки уйдет, спокойно скажи им, что со всем разберешься. Потом ты убиваешь льва и приказываешь им повесить тушу на самом видном месте. И прежде чем они опомнятся, отдаешь другой приказ, и они подчинятся ему. И если ты продолжишь им приказывать, они будут покорно исполнять твои приказы, потому что именно ты был их спасителем. И кому же, как не тебе, лучше возглавить их?
Карридин неуверенно повел головой:
– Вы намерены… захватить их, милорд капитан-командор? Взять под свою руку? Не только одну равнину Алмот, но еще и Тарабон с Арад Доманом?
– Что я замыслил, то ведомо лишь мне. Тебе же до́лжно подчиняться, ведь ты именно это и поклялся делать. Уже к ночи я ожидаю донесений об отправленных на равнину гонцах на быстрых скакунах. Уверен, тебе известно, в каких словах надо составлять приказы, чтобы никто не заподозрил того, чего им знать не положено. Если тебе понадобится задать кому-то трепку или совершить на кого-то набег, пусть это будут тарабонцы и доманийцы. Это не даст им убить моего льва. Нет уж, во имя Света, мы силой принудим их к миру.
– Как прикажет милорд капитан-командор, – учтиво произнес Карридин. – Слушаю и повинуюсь.
Излишне учтиво.
От улыбки Найола повеяло ледяным холодом.
– На случай, коли твоя клятва недостаточно крепка, знай: если этот Лжедракон умрет прежде, чем я отдам приказ предать его смерти, или если его захватят тарвалонские ведьмы, то однажды утром тебя найдут с кинжалом в сердце. И если со мной что-то произойдет… какой-нибудь несчастный случай… даже если я просто умру от старости – ты не переживешь меня и на месяц.
– Милорд капитан-командор, я же дал клятву повиноваться…
– Так ты и сделал, – оборвал его Найол. – Вот и не забывай своей клятвы. А теперь – ступай!
– Как прикажет милорд капитан-командор. – На сей раз голос Карридина не был столь же спокойным.
Дверь за инквизитором закрылась. Найол потер руки. Его донимал холод. Катились, кувыркаясь, игральные кости, и никак не угадаешь, какие грани они покажут, когда остановятся. Воистину грядет Последняя битва. Не мифическая Тармон Гай’дон, когда, по утверждениям легенд, вырвется на волю Темный, а против него встанет Дракон Возрожденный. Нет, вовсе не та, он был уверен. Жившие в Эпоху легенд Айз Седай сумели проделать отверстие в узилище Темного в Шайол Гул, но Льюс Тэрин Убийца Родичей и его Сотня спутников запечатали ее заново. Ответный удар навсегда запятнал мужскую половину Истинного Источника и вверг их в безумие, и так начался Разлом Мира, но любой из тех древних Айз Седай был способен совершать такие деяния, которые не по силам и десятку сегодняшних тарвалонских ведьм. Наложенные ими древние печати выстоят.
Пейдрон Найол был человеком беспристрастно-холодной логики и здраво рассуждал о том, каким может быть Тармон Гай’дон. Орды звероподобных троллоков устремляются на юг, вырвавшись из Великого Запустения, как то произошло две тысячи лет назад, в Троллоковы войны; во главе их полчищ Полулюди – мурддраалы, – возможно даже, что командовать будут и люди, новые Повелители ужаса из числа приспешников Темного. Под их натиском человечество, расколотое на грызущиеся друг с другом государства, не устоит. Но он, Пейдрон Найол, объединит все человечество под знаменами Детей Света. Сложат новые легенды, повествующие о том, как бился Пейдрон Найол в Тармон Гай’дон и как он победил.
– Во-первых, – пробормотал он, – выпустить на улицы бешеного льва.
– Бешеного льва?
Найол резко развернулся на каблуке, оглянувшись на выскользнувшего из-за одного из свисавших со стены знамен костлявого человечка с большим, напоминающим клюв носом. Найол успел заметить закрывающуюся панель, и полотнище стяга вновь ровно легло вдоль стены.
– Ордейт, для чего я показал тебе этот тайный проход? – рявкнул Найол. – Дабы ты являлся по моему вызову так, чтобы об этом не узнало полцитадели! А вовсе не для того, чтобы ты мог подслушивать мои разговоры.
Ордейт прошел через комнату, приблизился к Найолу и отвесил тому вежливый поклон:
– Подслушивать, великий лорд? Я бы никогда не стал так поступать. Просто я только что явился и поневоле услышал ваши последние слова. Не более того.
Губы Ордейта кривила полуулыбка-полуусмешка, которая, по наблюдениям Найола, никогда не покидала лица – даже тогда, когда тот полагал, что его никто не видит.
Месяц назад, в середине зимы, неуклюжий коротышка появился в Амадиции, оборванный и полумертвый от холода, и каким-то образом ухитрился языком проложить себе дорогу через все караулы и через всех охранников к самому Пейдрону Найолу. Казалось, он хорошо осведомлен о событиях на мысе Томан, причем в таких подробностях, которые не нашли отражения не только в равной степени пространных и невразумительных донесениях Карридина, но и в рассказе Байара, не говоря уже обо всех прочих докладах и слухах, что доходили до Найола. Имя, каковым назвался чужак, было, разумеется, ненастоящим. На древнем наречии слово «ордейт» означает «полынь». Когда Найол высказал свои сомнения по этому поводу, тот ответил лишь: «Кто мы были такие – люди давно позабыли, а жизнь горька». Но был он далеко не глуп. Именно он помог Найолу увидеть узор в круговерти отдельных событий.
Ордейт шагнул к столу и взял один из рисунков. Когда он развернул рисунок достаточно для того, чтобы открыть лицо изображенного на нем юноши, вечная улыбка на физиономии Ордейта растянулась почти до гримасы.
Найол все еще сердился, оттого что Ордейт явился к нему в приемный зал без вызова.
– Ты находишь Лжедракона забавным, Ордейт? Или он напугал тебя?
– Лжедракон? – тихо промолвил Ордейт. – Да. Да, разумеется, именно так. Кем же иначе ему быть? – И он разразился лающим смехом, скорее смахивающим на кашель, который, точно напильником, прошелся по нервам Найола.
Порой Найол думал, что Ордейт наполовину – если не совершенно – безумен. «Тем не менее, помешанный он или нет, в остром уме ему не откажешь».
– Ты что имеешь в виду, Ордейт? Ты говоришь так, будто он тебе знаком.
Ордейт вздрогнул, словно успел позабыть о присутствующем рядом лорде капитан-командоре.
– Знаком мне? О да, я знаю его. Имя его – Ранд ал’Тор. Родом из Двуречья, из глухого уголка Андора, и он – приспешник Темного, настолько глубоко погрязший в Тени, что душа у вас скукожится, знай вы об этом хоть половину.
– Двуречье… – задумчиво протянул Найол. – Кто-то уже рассказывал мне о другом приспешнике Темного родом из Двуречья, еще об одном юноше. Странно слышать, что друзья Темного появляются из подобных краев. Хотя, говоря откровенно, они вообще повсюду.
– О другом, великий лорд? – сказал Ордейт. – Из Двуречья? Уж не Мэтрим ли это Коутон или Перрин Айбара? С тем они одногодки и едва ли отстают от него на пути зла.
– Мне докладывали, что он именовался Перрином, – хмурясь, промолвил Найол. – Так ты говоришь, их трое? В Двуречье почти ничего нет, оттуда привозят лишь табак да шерсть. Сомневаюсь, найдется ли какой иной край, народ которого был бы более оторван от остального мира.
– В городах друзья Темного вынуждены так или иначе скрываться, таить свою натуру. Им нужно связываться с другими, через чужестранцев, которые приходят из иных мест и отправляются дальше, дабы оповещать прочих об увиденном. Но в тихих деревеньках, отрезанных от мира, куда редко забредают чужаки… В такой глухомани наверняка все окажутся друзьями Темного – более подходящего места и не придумать.
– Как же, Ордейт, тебе удалось разузнать имена друзей Темного? Троих друзей Темного из каких-то дальних далей? Слишком много секретов ты скрываешь, Полынь, и выхватываешь из рукава один сюрприз за другим, куда там менестрелю!
– Великий лорд, ни один человек не способен рассказать все , что ему известно, – заискивающе ответил Ордейт. – Пока в словах нет пользы, они будут лишь пустой болтовней. Скажу вам вот что, великий лорд. Этот Ранд ал’Тор, этот Дракон, пустил в Двуречье глубокие корни, буквально врос туда.
– Лжедракон! – гневно бросил Найол, и собеседник не замедлил склониться перед ним:
– Разумеется, великий лорд. Я оговорился.
Вдруг Найол заметил, что в руках Ордейта рисунок сминается и рвется. Хотя лицо его, не считая той сардонической усмешки, оставалось бесстрастным, пальцы конвульсивно теребили пергамент.
– Прекратить! – скомандовал Найол. Он выхватил портрет из рук Ордейта и тщательно расправил его. – У меня не так много изображений этого человека, и я не могу допустить, чтобы их портили.
Значительная часть рисунка размазалась, по груди юноши прошел разрыв, но лицо чудесным образом осталось нетронутым.
– Простите меня, великий лорд. – Ордейт отвесил глубокий поклон, с вечной своей улыбкой. – Я ненавижу друзей Темного.
Найол продолжал рассматривать выполненный пастелью портрет. «Ранд ал’Тор из Двуречья».
– Пожалуй, мне нужно составить и обдумать планы относительно Двуречья. Когда сойдут снега. Наверное.
– Как будет угодно великому лорду, – со всем обхождением промолвил Ордейт.

Карридин шагал по коридорам Цитадели, и выражение его лица заставляло прочих шарахаться от него, хотя, по правде говоря, мало кто искал общества Вопрошающих. Слуги, спешащие по урочным делам или с какими-либо поручениями, старались слиться с каменными стенами, и даже мужчины в белых плащах с золотыми бантами, указывающими на их командный ранг, заметив гримасу на лице инквизитора, сворачивали в боковые переходы.
Он настежь распахнул дверь в свои покои и с грохотом захлопнул ее за собой, не чувствуя обычного довольства при виде богатой обстановки – превосходных ковров из Тарабона и Тира, примечательных сочностью своей расцветки и буйством различных оттенков красного, золотого и голубого; фигурных, со скошенными кромками зеркал из Иллиана; стоящего посреди чертога длинного стола, украшенного затейливой резьбой и окантовкой в виде золоченых листьев. Искусный мастер-резчик из Лугарда отдал трудам по отделке почти год жизни. Сейчас же Карридин почти не замечал окружавшей его роскоши.
– Шарбон! – Но на сей раз камердинер не явился на зов, хотя в этот час его слуге полагалось прибирать комнаты. – Да испепелит тебя Свет, Шарбон! Где ты?
Краешком глаза уловив какое-то движение, Карридин обернулся, готовый потоком брани и проклятий разнести Шарбона в пух и прах. Но едва не сорвавшиеся с уст проклятия осели на языке и застряли в горле – когда навстречу Карридину со зловещей змеиной грацией шагнул мурддраал.
Фигурой он походил на человека, причем вряд ли превосходил ростом и сложением большинство людей, но на этом сходство кончалось. Черные, смертные одеяния и плащ, почти не колышущиеся при движении, лишь оттеняли белизну его кожи, бледной, как у личинки мухи. Глаз у мурддраала не было. И этот безглазый взор наполнял Карридина, как и тысячи прочих до него, невыразимым ужасом.
– Что… – Карридин осекся, во рту страшно пересохло, и он задвигал челюстью, стараясь увлажнить горло и вернуть голосу нормальное звучание. – Что ты здесь делаешь? – И все равно вопрос прозвучал с надрывом.
Бескровные губы Получеловека вывернула улыбка.
– Там, где есть тень, могу пройти и я. – В голосе его слышался шелест, с которым змея проползает меж сухих листьев. – Предпочитаю держать под присмотром тех, кто мне служит.
– Я слу…
Бесполезно. С усилием Карридин оторвал взгляд от мертвенной белизны и гладкости этого болезненно-бледного лица и повернулся к мурддраалу спиной. Дрожь сверху вниз пробежала у него по хребту: еще бы, ведь за спиной мурддраал. В висевшем на стене зеркале Карридин отчетливо видел все. Все, кроме Получеловека. Мурддраал предстал в отражении каким-то расплывчатым пятном. Смотреть на отражение оказалось не очень приятно, но все-таки куда легче, чем встретить взгляд этого существа. Голос Карридина немного окреп.
– Я служу Ве… – Он умолк, внезапно осознав, где находится. В самом сердце Цитадели Света. Малейший слух о словах, что он собирался произнести, – и его передадут Деснице Света. Услышав их, даже самый ничтожный из Детей убьет его на месте. Карридин был здесь один, не считая мурддраала и, возможно, Шарбона. «Где же этот проклятый бездельник?» Было бы неплохо, если бы для взора Получеловека нашлась какая-нибудь другая мишень, пусть даже впоследствии от слуги придется избавиться. Тем не менее Карридин понизил голос:
– Я служу Великому повелителю Тьмы, как и ты. Мы оба служим.
– Если тебе угодно так считать. – Мурддраал рассмеялся, и от этого звука кости у Карридина задрожали. – И все же я желаю знать, почему ты здесь, а не на равнине Алмот.
– Я… Меня вызвали сюда по приказу лорда капитан-командора.
Мурддраал проскрежетал:
– Приказы твоего лорда капитан-командора не дороже дерьма! Тебе было приказано отыскать человека, прозываемого Ранд ал’Тор, и убить его. Это – прежде всего. Превыше всего! Почему ты не подчиняешься?
Карридин сделал глубокий вдох. Он чувствовал направленный в спину взгляд – как будто лезвием ножа скребут по хребту.
– Ситуация… изменилась, – промолвил инквизитор. – Кое-что я больше не контролирую так хорошо, как прежде.
Раздался резкий скребущий звук, и Карридин дернул головой, пытаясь увидеть источник неприятного скрипа.
Мурддраал вел рукой по столешнице, и из-под его ногтей выкручивались тонкие усики стружки.
– Ничего не изменилось, человек. Ты отрекся от клятв, принесенных Свету, и дал иные клятвы, и подчиняешься ты именно этим  клятвам.
Карридин ошеломленно уставился на царапины, расчертившие полированную столешницу, и с трудом сглотнул.
– Не понимаю. Почему вдруг стало так важно убить его? Я полагал, Великий повелитель Тьмы намеревался как-то его использовать.
– Допрос вздумал мне устраивать? Надо бы вырвать у тебя язык. Не твое это дело – задавать вопросы. Как и понимать что-то. Твой удел – повиноваться! Ты пройдешь дрессировку и будешь подчиняться. Это  тебе понятно? К ноге, пес, и повинуйся хозяину!
Гнев проточил себе путь сквозь толщу страха, и рука Карридина метнулась к бедру, нашаривая рукоять меча, но клинка там не было. Меч лежал в соседней комнате, где инквизитор его оставил, отправляясь на встречу с Пейдроном Найолом.
Мурддраал же двигался стремительней атакующей гадюки. Карридин открыл рот, чтобы закричать, и в этот момент рука Получеловека мертвой хваткой стиснула его запястье; кости чуть не заскрипели друг о друга, посылая вверх по руке волны мучительной боли. Крик, однако, так и не вырвался из горла Карридина, ибо другой рукой Получеловек обхватил его подбородок, силой заставив сомкнуть челюсти. Пятки инквизитора оторвались от пола, затем потеряли опору и пальцы ног. Хрипя и издавая булькающие звуки, болтался он в воздухе в хватке мурддраала.
– Слушай меня, человек. Ты как можно скорее отыщешь этого юношу и незамедлительно убьешь. Не думай, что тебе удастся скрыться. Среди ваших чад  есть и другие, которые сразу же мне донесут, коли ты отклонишься в сторону от своей цели. Но чтобы тебя подбодрить, скажу вот что. Если Ранд ал’Тор не умрет в течение месяца, я заберу кого-нибудь из твоей семейки. Сына или дочь, сестру или дядю. Ты не узнаешь, кого именно, пока избранник не сдохнет, испуская вопли. Если ал’Тор проживет еще месяц, я заберу кого-нибудь еще. А там и другого, потом еще одного. И когда никого из твоей родни, кроме тебя самого, в живых не останется, а он по-прежнему будет жив, я заберу тебя – прямиком в Шайол Гул. – Мурддраал улыбнулся. – Умирать ты будешь в течение многих лет, человек. Уяснил теперь?
Карридин издал какой-то звук – наполовину стон, наполовину всхлип. Ему казалось, что шея его вот-вот сломается.
Рыча, мурддраал швырнул его через всю комнату. Карридин врезался в дальнюю стену и, оглушенный, соскользнул на ковер. Лежа ничком, он судорожно силился вдохнуть.
– Ты понял меня, человек?
– Я… я слушаю и повинуюсь, – выдавил Карридин, уткнувшись лицом в ковер.
Ответа не было. Он повернул голову, морщась от боли в шее. В комнате, кроме него, никого не было. Полулюди скачут на тенях, как на лошадях, – так гласили легенды – и, сворачивая в сторону, исчезают. Никакая стена не способна помешать им. Карридину хотелось плакать. Он поднялся, проклиная потоки боли, распространявшиеся от запястья.
Дверь распахнулась, и в комнату торопливо вкатился Шарбон. Пухлый человечек держал в руках корзину. Он замер на месте, уставившись на Карридина:
– Хозяин, с вами все в порядке? Простите меня за отлучку, хозяин, но я ходил покупать фрукты для вашего…
Левой рукой, не пострадавшей при встрече с мурддраалом, Карридин выбил корзину из рук Шарбона, отчего сморщенные зимние яблочки раскатились по коврам, и тыльной стороной ладони отвесил слуге сильную оплеуху.
– Простите меня, хозяин, – прошептал Шарбон.
– Подай бумагу, перо и чернила, – прорычал Карридин. – Пошевеливайся, остолоп! Мне нужно разослать приказы. – «Но какие приказы? Какие?»
Шарбон помчался исполнять распоряжение, а Карридин, сотрясаемый дрожью, не сводил взгляда с глубоких царапин, избороздивших столешницу.

Глава 1. Ожидание

Вращается Колесо Времени, эпохи приходят и уходят, оставляя в наследство воспоминания, которые становятся легендой. Легенда тускнеет, превращаясь в миф, и даже миф оказывается давно забыт, когда эпоха, что породила его, приходит вновь. В эпоху, называемую Третьей, эпоху, которая еще будет, эпоху, которая давно миновала, поднялся ветер в Горах тумана. Не был ветер началом. Нет ни начала, ни конца оборотам Колеса Времени. Оно – начало всех начал.
Ветер мчался через голубые от затянувшей их утренней туманной дымки широкие долины, где высились вечнозеленые леса и где на пустошах лишь собирались пробиться травяная зелень и дикие цветы. Ветер взвыл, проносясь над наполовину ушедшими в землю руинами и над разрушенными монументами, о которых давно позабыли, как позабыли и о тех, кто их создал. Ветер стонал на перевалах, в путанице выветренных скал меж горными пиками, увенчанными шапками никогда не тающих снегов. Плотные облака так облепили горные вершины, что их белые волны казались одним целым со снегами.
В низинах зима уже ушла или уходила, но здесь, на возвышенностях, она подзамешкалась, нашивая на горные склоны громадные белые заплаты. Только вечнозеленые деревья сумели удержать на своих ветвях листву или хвою, остальные стояли голыми, бурые и серые на фоне скал и еще не ожившей земли. Здесь не слышалось иных звуков, кроме шороха и свиста порывистого морозного ветра меж заснеженных камней. Казалось, земля замерла в ожидании. В ожидании чего-то, что должно вот-вот начаться.
Перрин Айбара, сидевший на лошади среди сосен в зарослях болотного мирта, вздрогнул и поплотнее закутался в подбитый мехом плащ, так плотно, насколько позволяли длинный лук в руке и большой топор-полумесяц на поясе. Это был добрый боевой топор; Перрин качал мехи в тот день, когда мастер Лухан его выковал. Ветер рванул плащ юноши, стягивая капюшон с лохматых кудрей, и проник под куртку; пытаясь согреть пальцы ног, Перрин пошевелил ими внутри сапог и поерзал в седле с высокой лукой, но мысли его были вовсе не о холоде. Оглядывая своих пятерых спутников, Перрин гадал, разделяют ли они его ощущение. Не просто переживания из-за той задачи, ради которой их направили сюда, но чего-то большего.
Ходок, конь Перрина, переступил копытами и мотнул головой. Мышастого жеребца он назвал так за быстроногость, но сейчас Ходок словно бы чувствовал раздражение и нетерпение своего всадника.
«Устал я от этого ожидания, от всего устал! Сидим тут, а Морейн держит нас крепко, будто клещами. Чтоб тебе сгореть, Айз Седай! Когда ж это кончится?»
Сам того не сознавая, Перрин принюхался к ветру. В воздухе преобладал запах лошадей, но людьми и человеческим по́том тоже попахивало. Под деревьями недавно пробежал кролик; страх усиливал его бег, но шедший по следу лис не прикончил свою добычу на месте. Перрин вдруг сообразил, чем он занят, и одернул себя. «Положим, на таком ветру мне вполне может заложить нос». Он едва ли не желал заполучить себе насморк. «И я бы уж точно не позволил Морейн избавить меня от него».
Что-то шевелилось на задворках его разума – нечто сродни щекотке. Перрин отказывался признаваться себе в этом. И спутникам своим об этих ощущениях ничего не говорил.
Остальные пятеро тоже были верхом, они держали наготове короткие кавалерийские луки, а их глаза пытливо осматривали и небесный свод наверху, и поросшие редким лесом склоны гор внизу. Казалось, они вовсе не чувствуют ветра, полощущего их плащи, точно флаги. Над плечом каждого из них, продетая в особый разрез в плаще, торчала рукоять двуручного меча. От вида их гладко выбритых голов, с хохолками волос на макушках, Перрину становилось еще холодней. Но для его спутников погода была вполне уже весенней. На самой прочной из известных ему наковален из них выбили всю чувствительность. Они были шайнарцами, родом из Пограничных земель на самом пороге Великого Запустения, где в любую ночь мог случиться набег троллоков и где даже купцу или земледельцу привычно было браться за меч или лук. А эти пятеро были не фермерами, а солдатами чуть ли не с рождения.
Перрин иногда удивлялся тому, что они позволили ему ими руководить и следовали его распоряжениям. Словно думали, что он имеет на командование особое право или обладает особым знанием, сокрытым от них. «Или, может быть, это просто мои друзья», – подумал Перрин, с горечью усмехнувшись про себя. Они не были ни столь высоки, как он, ни столь широкоплечи – годы работы подмастерьем кузнеца подарили юноше руки и плечи под стать двоим обычным мужчинам, – но Перрин теперь брился каждый день, чтобы положить конец шуточкам по поводу своей молодости. Пусть шутки и дружеские, но мало приятного, когда над тобой посмеиваются. Он не хотел, чтобы снова пошли насмешки, на сей раз из-за того, что он расскажет о своих странных ощущениях.
Спохватившись, Перрин напомнил себе, что он тоже должен быть настороже. Проверив, хорошо ли наложена на тетиву длинного лука стрела, юноша всмотрелся в долину, уходящую на запад и постепенно расширяющуюся вдали; землю покрывали широкие извивающиеся снежные полосы – последние следы зимы. Большинство деревьев, беспорядочно растущих внизу, по-прежнему тянулись к небу голыми зимними ветвями, но и вечнозеленых хватало – сосны и болотные мирты, пихты и горные остролисты, даже несколько лиственниц виднелось на склонах и в глубине долины, готовых дать укрытие тем, кто сумеет им воспользоваться. Но без особой нужды туда не ходили. Рудники располагались на немалом отдалении к югу или еще дальше к северу; большинство людей полагали, что в Горах тумана удачи ждать не приходится, и заходили сюда лишь немногие из тех, кому был доступен обходной путь. Глаза Перрина блестели, подобно полированному золоту.
Щекотка перешла в зуд.
«Нет!»
Перрин мог бы наплевать на эти свои ощущения, но предчувствие ожидания чего-то все равно не исчезло бы. Словно он балансировал на краю. Словно все застыло на грани. Перрин гадал, не таится ли нечто нежеланное или неприятное в окружающих горах. И есть ли способ это проверить? В таких местах, где редко появляется человек, почти всегда водятся волки. Он отогнал мысль о волках, прежде чем ей удалось перейти в уверенность. «Лучше уж теряться в догадках. Лучше, чем знать наверняка». Как бы ни был мал их отряд, но у них есть разведчики. Если бы там что-то было, дозорные наверняка заметили бы. «Моя кузница здесь, и мне о ней заботиться, а они пусть занимаются своим делом».
Глаза Перрина были зорче, чем у других, поэтому всадника, скачущего со стороны Тарабона, он заметил первым. Но даже ему всадник поначалу показался лишь разноцветным пятнышком, мелькавшим на спине лошади меж деревьев, – оно то было видно, то пропадало. А лошадь-то пегая, подумалось Перрину. «Давно уж пора!» Он открыл было рот, собираясь оповестить своих спутников о всаднице – наверняка то была женщина, как и все верховые до нее, – когда Масима вдруг пробормотал, словно проклятие:
– Ворон!
Перрин вскинул голову. Над верхушками деревьев, не далее чем в сотне шагов от них, кружила большая черная птица. Ее добычей, видимо, должна была стать какая-нибудь падаль в снегу или мелкий зверек, однако рисковать Перрин не мог. Непохоже, чтобы ворон заметил отряд, но приближающийся всадник скоро окажется в поле его зрения. Едва увидев ворона, Перрин вскинул лук, натянул тетиву – оперение стрелы пошло к щеке, к уху – и спустил ее, проделав все одним плавным движением. Едва обратив внимание на хлопки тетивы рядом с собой, он неотрывно следил за черной птицей.
Внезапно ворон закувыркался в вихре угольно-черных перьев – это стрела Перрина отыскала птицу – и камнем устремился к земле, а воздух в том месте, где он только что был, прочертили еще две стрелы. С луками на изготовку остальные шайнарцы всматривались в небо: не летел ли с вороном его напарник?
– Должен ли ворон сообщить сам, – тихо спросил Перрин, – или… тот … видит глазами птицы?
Вопрос был обращен скорее к самому себе, вряд ли Перрин предполагал, что его услышат, но Раган, самый молодой из шайнарцев, старше Перрина почти что на десять лет, ответил ему, накладывая новую стрелу на свой укороченный лук:
– Должен сообщить. Обычно Получеловеку. – В Пограничных землях за воронов полагалось вознаграждение; в тех краях никто и никогда не рискнул бы счесть ворона безобидной птицей. – Свет, мы бы все погибли, даже не добравшись до гор, если бы Губитель Душ видел все, что видят во́роны.
Голос Рагана звучал спокойно; для шайнарского солдата подобное было житейским делом.
Перрин вздрогнул, но вовсе не от холода, в затылке у него кто-то словно возгласил вызов смерти. Губитель Душ. В разных странах его именуют по-разному: Проклятие Душ или Клык Душ, Повелитель Могил или Владыка Сумерек, но повсеместно – Отец Лжи и Темный, – и это все для того, чтобы не назвать его истинным именем, не привлечь к себе его внимания. Темный часто использовал воронов и ворон, а в городах – крыс. Из колчана на бедре, уравновешивающего тяжесть топора на другом боку, Перрин вытянул еще одну стрелу с широким заостренным наконечником.
– Хоть он и большой, что твоя дубина, – восхищенно сказал Раган, окинув взглядом лук Перрина, – но если выстрелит, так уж выстрелит. Не хотелось бы мне видеть, что он сделает с человеком в доспехе.
На шайнарцах сейчас были лишь легкие кольчуги, скрытые под простыми куртками, но обычно они сражались в доспехах, причем в них облачались не только люди, но и лошади.
– Слишком длинный – неудобно для верхового, – пренебрежительно хмыкнул Масима. Треугольный шрам на темной щеке еще больше кривил высокомерную усмешку на его лице. – Хороший нагрудник остановит стрелу и с граненым наконечником, если ее, конечно, с близкого расстояния не послать, а коли ты с первого выстрела промахнешься, то враг, в которого ты метил, выпустит тебе потроха.
– Что верно, то верно, Масима. – Раган немного расслабился, поскольку в небе больше воронов не было видно. Должно быть, тот был один. – Но бьюсь об заклад, с этим двуреченским луком незачем подходить так близко.
Масима открыл было рот для ответа, но их разговор резким окриком оборвал Уно:
– Эй, вы двое! Прекратите чесать проклятыми языками! – Из-за длинного шрама, пересекающего левую щеку, и отсутствующего глаза его лицо казалось неприятно суровым даже для шайнарца. Как-то во время осеннего похода в горы он раздобыл глазную повязку; взгляд изображенного на ней прищуренного огненно-красного глаза мало кому удавалось выдержать. – Коли не способны сосредоточить свои паскудные мозги на проклятом задании, которое вам поручили, то я уж прослежу, чтобы внеочередное треклятое ночное дежурство подуспокоило вас, чтоб вам сгореть!
Раган и Масима притихли под его взором. Напоследок Уно одарил их еще одним сердитым взглядом, который смягчился, когда он повернулся к Перрину:
– До сих пор никого не видишь?
Говорил Уно чуть погрубее, чем если бы обращался к командиру, поставленному над ним королем Шайнара или лордом Фал Дара, но в тоне его слышался намек на готовность исполнить все, что бы Перрин ни предложил.
Шайнарцы знали о зоркости Перрина, но, судя по всему, принимали ее просто как данность, точно так же как и цвет его глаз. Не зная и половины всего, они принимали Перрина таким, каким он был. Таким, каким они себе его представляли. Похоже, шайнарцы одобряли все, что было и чего не было. Мир меняется, твердили они. Все вращается на колесах возможностей и перемен. Если у человека глаза невиданного ими никогда прежде цвета, какое это вообще имеет значение?
– Она приближается, – сказал Перрин. – Вы вот-вот ее увидите. Вон там.
Он показал где, и Уно подался вперед, прищурив свой единственный глаз, затем с сомнением кивнул:
– Проклятье, там, внизу, и впрямь что-то движется.
Кое-кто из его спутников закивал тоже, приглушенно бормоча что-то себе под нос. Уно недовольно глянул на них, и они вновь принялись изучать небо и горные склоны.
Перрина вдруг осенила догадка, что значат пестрые цвета на далекой всаднице. Ярко-зеленая юбка, выглядывающая из-под огненно-алого плаща.
– Она – из Странствующего народа, – промолвил он ошеломленно.
Больше никто, насколько ему было известно, не стал бы облачаться в наряды столь броских расцветок и причудливых сочетаний – во всяком случае, не по собственной воле.
Порой они встречали и сопровождали дальше в горы женщин самого разного сорта: нищенку в лохмотьях, пробивавшуюся через метель на своих двоих; купчиху, самолично ведущую караван груженных вьюками лошадей; благородную даму в шелках и дорогих мехах, в золоченом седле и с красными кистями на лошадиных поводьях. Нищенка расплатилась кошелем серебра – по мнению Перрина, куда толще, чем она могла себе позволить, ну а леди оставила им кошелек поувесистей, на этот раз – золота. Женщины самых разных званий и разного положения в обществе, все поодиночке, из Тарабона, из Гэалдана, даже из Амадиции. Но Перрин никак не ожидал увидеть здесь кого-нибудь из Туата’ан.
– Распроклятая Лудильщица? – воскликнул Уно.
Остальные, словно в зеркале, отразили его изумление.
Раган покачал головой, тряхнув узлом волос на макушке:
– Быть не может, чтобы в это Лудильщица замешалась. То ли она не Лудильщица, то ли не та, кого нас послали встретить.
– Лудильщики… – пробурчал Масима. – Бесполезные трусы.
Глаз Уно сузился, став похожим на пробивочное отверстие в наковальне, что вкупе с красноглазым рисунком на повязке придало шайнарцу очень зловещий вид.
– Трусы, Масима? – тихо произнес он. – Будь ты бабой, достало бы тебе распроклятой смелости разъезжать тут в одиночку и без оружия?
Не было сомнений, что если она и впрямь из Туата’ан, то оружия у нее не будет. Масима удержал рот на замке, но шрам на его щеке натянулся и побледнел.
– Чтоб мне сгореть, если б я осмелился на такое! – сказал Раган. – Или б ты, Масима, чтоб мне сгореть!
Масима запахнулся в плащ и демонстративно уставился в небо.
Уно фыркнул.
– Свет ниспослал, чтобы треклятый пожиратель падали был тут один, гори он огнем, – пробормотал он.
Гнедая с белыми пятнами косматая кобыла приближалась медленно, осторожно пробираясь между широкими сугробами по участкам чистой земли. В одном месте ярко одетая женщина остановила лошадь, пристально рассматривая что-то на земле, затем натянула капюшон плаща на голову и, слегка ударив кобылу пятками, пустила ее спокойным, неспешным шагом.
«Ворон, – сообразил Перрин. – Женщина, хватит глядеть на птицу, давай не мешкай. Может быть, ты принесла ту весть, которая наконец-то выведет нас отсюда. Если Морейн соизволит отпустить нас до наступления весны. Чтоб ей сгореть!»
Какое-то время юноша пребывал в неуверенности, кого он имел в виду – Айз Седай или Лудильщицу, которая, казалось, совсем не спешила.
Если она продолжит двигаться в том же направлении, что и сейчас, то проедет мимо, оставив их рощицу в стороне на добрых тридцать шагов. Женщина глядела под ноги своей пегой кобылы, и ничто не говорило о том, что всадница заметила среди деревьев кого-то из поджидавшего ее отряда.
Перрин каблуками ткнул своего жеребца в бока, и мышастый устремился вперед, взметнув копытами снег. Юноша услышал, как позади Уно негромко скомандовал:
– Вперед!
Ходок успел преодолеть половину расстояния до Лудильщицы, когда она, судя по всему, заметила всадников и, вздрогнув, натянула поводья, останавливая кобылу. Женщина наблюдала, как они выстраиваются вокруг нее полукругом. Чрезмерной пестроты наряду Лудильщицы придавал ярко-голубой вышитый орнамент – «тайренский лабиринт», – украшавший ее красный плащ. Женщина была немолода – седина изрядно окрасила ее волосы, выбивавшиеся из-под капюшона, – однако морщин на лице у нее было немного, если не считать хмурых складок на лбу, появившихся, когда она окинула неодобрительным взглядом оружие всадников. Но если она и встревожилась, встретив вооруженных людей в самом сердце горной глуши, то ничем этого не проявила. Руки ее спокойно лежали на высокой передней луке потертого, однако ухоженного седла. И страхом от нее не пахло.
«Хватит!» – сказал себе Перрин. Чтобы не испугать незнакомку, юноша постарался смягчить свой голос:
– Меня зовут Перрин, добрая госпожа. Если вам нужна помощь, я сделаю, что смогу. Если нет, то ступайте со Светом своей дорогой. Однако, если только Туата’ан не изменили своих путей, вы далековато забрались от своих фургонов.
Женщина обвела их всех изучающим взглядом и только потом заговорила. Темные ее глаза лучились доброжелательностью, обычной для Странствующего народа.
– Я ищу… одну женщину.
Заминка была краткой, но говорила о многом. Разыскивала всадница не какую-то женщину, а Айз Седай.
– Есть ли у нее имя, добрая госпожа? – спросил Перрин. В последние месяцы ему слишком часто приходилось задавать этот вопрос, чтобы сомневаться в ответе, но без должного ухода и железо ржавеет.
– Ее зовут… Порой ее называют Морейн. А мое имя – Лея.
Перрин кивнул:
– Мы отведем вас к ней, госпожа Лея. У нас найдется где согреться, а если повезет, то и горячего удастся поесть. – Он, впрочем, не торопился браться за поводья. – Как же вы нас нашли?
Такие расспросы Перрин вел и прежде – всякий раз, как Морейн отправляла его ждать в указанном месте встречи с вестницей, которая непременно должна явиться, в чем Айз Седай была уверена. Ответ наверняка будет таким же, как всегда, но Перрин обязан был спросить.
Пожав плечами, Лея неуверенно ответила:
– Я… знала, что, если отправлюсь этой дорогой, кто-нибудь найдет меня и отведет к ней. Я… просто… знала. У меня есть для нее новости.
Перрин не спрашивал, что это за новости. Сведениями, которые вестницы доставляли, они делились исключительно с Морейн.
«Айз Седай говорит нам только то, что считает нужным». Он поразмыслил немного. Айз Седай никогда не лгут, но ведь не зря поговаривают: сказанное Айз Седай будет правдой, но не всегда эта правда оказывается той, которую считаешь правдой ты. «А не поздновато ли на попятную идти?»
– Сюда, госпожа Лея, – произнес Перрин, жестом указав вверх, в горы.
Возглавляемые Уно шайнарцы вслед за Перрином и Леей стали подниматься по склону. Порубежники по-прежнему наблюдали за небом столь же пристально, как и рассматривали местность вокруг, а двое замыкающих особо уделяли внимание тому, не появится ли какой соглядатай позади.
Какое-то время маленький отряд двигался в тишине, которую нарушал лишь стук лошадиных копыт, да иногда под ними хрустел подтаявший наст, или с шорохом осыпались мелкие камешки, или стучали друг о друга камни покрупнее, потревоженные на оголенных участках. Лея беспрестанно поглядывала то на лицо Перрина, то на его лук, то на топор, но ни слова при этом не промолвила. Тот, чувствуя себя неуютно под этим испытующим взором, ерзал в седле и избегал смотреть на женщину. С недавних пор Перрин, насколько это ему удавалось, старался не давать незнакомцам присматриваться к цвету его глаз.
Наконец он произнес:
– Я не ожидал увидеть здесь кого-то из Странствующего народа, с вашими-то верованиями.
– Злу можно противостоять, не прибегая к насилию. – Слова Леи прозвучали с простотой и непринужденностью – для нее это явно было прописной истиной.
Перрин угрюмо хмыкнул, но тут же промямлил в оправдание:
– Вот бы все было так, как вы сказали, госпожа Лея.
– Насилие приносит вред не только жертве, но и тому, кто его творит, – спокойно проговорила Лея. – Вот поэтому мы и убегаем от тех, кто нападает на нас, – как ради собственного спасения, так и для того, чтобы нападающие не причинили вреда себе. Если бы мы насилием стали отвечать на зло, то очень скоро обратились бы в то, чему противостоим. Силой нашей веры мы боремся с Тенью.
Перрину не удалось сдержать усмешку:
– Госпожа, надеюсь, вам никогда не доведется силой вашей веры давать отпор троллокам. Сила их мечей сразит вас на месте.
– Для нас лучше погибнуть, чем… – начала было женщина, но гнев заставил Перрина прервать ее речь. Гнев оттого, что она никак не поймет. Гнев оттого, что она и вправду скорее умрет, нежели причинит вред хоть кому-то, – не важно, насколько тот погряз во зле.
– Если вы броситесь бежать, они устроят охоту, убьют вас и сожрут ваше мертвое тело. А то и дожидаться не станут – живьем вас жрать начнут. Так или иначе, но вы умрете и тем самым принесете еще одну победу злу. И люди не менее жестоки. Друзья Темного, и не только они. Их гораздо больше, чем я считал всего год назад. Вот решат белоплащники, что вы, Лудильщики, не идете в Свете, тогда и посмотрим, скольким из вас поможет остаться в живых сила вашей веры.
Она пронзила Перрина взглядом:
– Но со всем этим вашим оружием вряд ли вы счастливы.
Как она догадалась? Перрин раздраженно тряхнул курчавыми волосами.
– Мир сотворил Создатель, а не я, – проворчал он. – А я должен жить как можно достойнее в таком мире, который есть.
– Такой молодой, но такой печальный, – промолвила она тихо. – Откуда такая печаль?
– Мне бы по сторонам смотреть, а не болтать! – сказал Перрин с резкостью. – Сомневаюсь, что вы скажете спасибо, если я вас заведу куда-нибудь не туда.
Ударом каблуков он отправил Ходока вперед, чтобы сделать дальнейший разговор невозможным, но по-прежнему ощущал на себе взгляд женщины.
«Печаль? Никакой я не печальный, просто… Свет, я и сам не знаю. Должен быть путь получше, вот и все».
Зудящая щекотка где-то в затылке вновь вернулась, но, стараясь не обращать внимания на устремленный ему в спину взгляд Леи, он отказывался замечать и зуд.
Отряд взобрался на горный склон и спустился по другому, пересек поросшую лесом долину, по дну которой струился ручей – широкий ледяной поток, доходивший лошадям до колен. В отдалении высящиеся на склоне скалы еще сохраняли приданное им каменотесами сходство с человеческими фигурами. Как думал Перрин, то могли быть мужчина и женщина, хотя ветры и дожди давно уже изгладили камень и сделали невозможным выяснить это наверняка. Даже Морейн говорила, что не знает, кого могли изображать эти изваяния и когда они были высечены.
Взблескивая серебром в прозрачной воде, от копыт лошадей бросались прочь колюшка и форельная мелкота. Олень, объедавший оставшиеся на ветвях листья, поднял голову, помедлил, оглядывая вышедшую из потока кавалькаду, потом метнулся в чащу, а из травы показался огромный горный кот, серо-полосатый с черными пятнами, явно недовольный тем, что ему помешали подкрасться к добыче. Он поглядел на коней, а затем, хлестнув хвостом, исчез за деревьями следом за оленем. Впрочем, обитатели горного края на глаза почти не показывались. Птиц, что сидели на ветвях или поклевывали что-то на проталинах, можно было по пальцам перечесть. Бо́льшая часть пернатых вернется в горы через несколько недель, не сейчас. Во́роны также больше не попадались.
Уже близился вечер, когда Перрин провел свой маленький отряд меж двумя крутыми склонами гор, чьи заснеженные пики, как всегда, укутывали облака, и направил коня вверх, вдоль ручейка, с плеском скатывающегося по серым камням каскадом миниатюрных водопадов. В ветвях прокричала птица, другая ответила ей в отдалении где-то впереди.
Перрин улыбнулся. Зов голубых зябликов. Птицы Порубежья. Никто не проскачет незамеченным этим путем. Он почесал нос, даже не взглянув на дерево, откуда послышался крик.
Тропа, по которой отряд двигался вверх между низкорослыми болотными миртами и нечастыми горными дубами с искривленными узловатыми стволами, помалу сузилась. Полоса почвы вдоль ручья, что была относительно ровной и пригодной для верховой езды, теперь сделалась такой ширины, что по ней едва мог проехать человек на лошади, а ручей превратился в поток, который способен был перешагнуть рослый мужчина.
Перрин слышал у себя за спиной, как Лея что-то невнятно бормочет под нос. Оглянувшись через плечо, он заметил, как женщина с тревогой поглядывает на крутолобые скалы справа и слева. Среди них опасливо тянулись к небу редкие сосны и ели. Казалось чудом, что им удалось уцепиться здесь корнями и выстоять. Шайнарцы ехали свободнее, наконец-то позволив себе расслабиться.
Внезапно перед ними открылась глубокая овальная низина с крутыми склонами, впрочем не столь отвесными, как в теснине прохода. В небольшом ключе, что бил на дальнем краю низины, брал начало ручей. Острый взгляд Перрина выхватил меж ветвей стоявшего слева дуба человека с шайнарским чубом на макушке. Если бы дозорный вместо зова голубого зяблика услыхал крик краснокрылой сойки, к нему бы пришла подмога и проникнуть в долину оказалось бы очень непростой задачей. В этом проходе горстка солдат способна перекрыть дорогу целой армии. А если вдруг какая армия и придет, то эта горстка встанет у нее на пути.
Среди окружавших низину деревьев стояли незаметные с первого взгляда бревенчатые хижины, и поначалу могло показаться, что люди, собравшиеся вокруг костров посередине, вовсе не имеют никакого укрытия. На виду было не более десятка человек. Да и, как догадывался Перрин, остальных, которых сейчас не было видно, насчитывалось не так уж много. Большинство оглянулось на топот лошадиных копыт, а кое-кто помахал, приветствуя маленький отряд. Долину, как чашу, словно бы наполняли запахи людей и лошадей, готовящейся еды и горящих в кострах поленьев. С установленного невдалеке от костров высокого древка свисало длинное белое знамя. Какая-то фигура, по крайней мере в полтора раза выше всех остальных, кто здесь был, сидела на бревне, погруженная в чтение книги, которая выглядела маленькой в огромных руках. Человек не оторвался от книги, даже когда его сосед, у которого, в отличие от всех присутствовавших, не было чуба на макушке, крикнул:
– Так вы нашли ее, да? Я уж решила, что вас на этот раз до утра не будет.
Голос принадлежал молодой женщине, но она носила мужскую куртку и штаны, и волосы ее были коротко острижены.
Порыв налетевшего ветра закружился в низине, заставив затрепетать и захлопать полы плащей и во всю длину развернув знамя. На миг существо на стяге словно оседлало ветер. Четвероногий змей в ало-золотой чешуе, с золотистой львиной гривой и с пятью золотыми когтями на каждой лапе. Легендарное знамя. Знамя, которое большинство людей, увидев, не признали бы, но которого устрашились бы, узнав его название.
Направив коня по тропке вниз, Перрин взмахнул рукой, словно обводя этим жестом целиком всю низину, и сказал:
– Добро пожаловать, Лея, в лагерь Дракона Возрожденного.

Глава 2. Саидин

С ничего не выражающим лицом женщина из Туата’ан смотрела на знамя, пока оно вновь не поникло, затем ее внимание переключилось на тех, кто находился у костров. Особенно ее заинтересовал читатель, который превосходил Перрина ростом раза в полтора и был вдвое его крупнее.
– С вами огир. Ни за что б не подумала… – Лея покачала головой. – А где Морейн Седай?
Похоже, для нее знамени Дракона будто бы и вовсе не существовало.
Жестом Перрин указал на грубую хижину, что стояла выше и дальше прочих на противоположном склоне низины. Самая большая из всех, со стенами и с покатой крышей из неокоренных бревен, она все равно была не очень-то велика. Возможно, была побольше остальных ровно настолько, чтобы называться скорее избушкой, нежели хижиной.
– Вон тот дом ее. Ее и Лана. Он – ее Страж… Вот выпьете чего-нибудь горячего, и потом…
– Нет. Мне нужно поговорить с Морейн.
Перрин не был удивлен. Все являвшиеся сюда женщины настаивали на немедленном разговоре с Морейн, причем наедине. Новости, которыми Морейн иногда все же делилась с остальными, не всегда представлялись такими уж важными, однако женщины стояли на своем с упорством охотника, преследующего последнего в мире кролика для своей голодающей семьи. Та полузамерзшая старуха-нищенка отвергла одеяла и тарелку горячего рагу и босиком протопала к хижине Морейн, несмотря на непрекращающийся снегопад.
Соскользнув с седла, Лея передала поводья Перрину:
– Позаботитесь, чтобы ее покормили? – Лея нежно похлопала свою пегую кобылу по морде. – Пиеза не привыкла возить меня по таким буеракам.
– С кормом для лошадей у нас, вообще-то, негусто, – ответил ей Перрин, – но ей мы дадим все, что сможем.
Лея кивнула и, больше не сказав ни слова, торопливо зашагала вверх по склону, приподняв подол ярко-зеленой юбки, и красный плащ с голубой вышивкой колыхался у нее за спиной.
Перрин спрыгнул с коня, перекинулся парой-другой слов с людьми, подошедшими от костров, чтобы увести лошадей. Свой лук юноша отдал тому, кто взял поводья Ходока. Нет, кроме единственного ворона, они не видели ничего, лишь горы и женщину из Туата’ан. Да, ворон мертв. Нет, она ничего не рассказывала им о том, что происходит в мире за пределами гор. Нет, он представления не имеет, уйдут ли они отсюда в ближайшее время.
«Или вообще хоть когда-нибудь», – добавил он про себя. Морейн продержала их тут всю зиму. Шайнарцы не считали, что она вправе отдавать приказы, во всяком случае не здесь, но Перрин не сомневался, что Айз Седай, судя по всему, каким-то образом всегда сумеют настоять на своем. А уж тем более Морейн.
Лошадей повели в сложенную из цельных бревен конюшню, и всадники отправились греться. Перрин снова накинул на плечи плащ и с радостным чувством протянул руки к огню. Большой котел, по виду – байрлонской работы, распространял вокруг себя такие запахи, от которых юноша уже начал исходить слюнками. Похоже, чья-то охота сегодня увенчалась успехом, и округлые корешки, вплотную окружавшие пламя другого костра, издавали аромат, отдаленно напоминающий запеченную репу. Перрин сморщил нос и сосредоточился мыслями на рагу. Все больше и больше хотелось ему мяса, больше чего бы то ни было.
Девушка, одетая по-мужски, неотрывным взглядом провожала Лею, которая как раз входила в хижину Морейн.
– Что ты видишь, Мин? – спросил Перрин.
Мин подошла и встала рядом с ним, темные глаза смотрели тревожно. Перрин не понимал, почему она так упрямо носит штаны вместо юбок. Да, знал он ее достаточно, но не мог уразуметь, как кто-то, взглянув на Мин, может принять ее за смазливого юношу вместо хорошенькой девушки.
– Лудильщица скоро умрет, – тихо проговорила девушка, оглядывая прочих, собравшихся у костров. Поблизости не было никого, кто бы мог услышать их.
Перрин замер, вспомнив кроткое лицо Леи.
«О Свет! Лудильщики же никогда и никому зла не причиняют! – Несмотря на тепло от костра, его пробрало холодом. – Чтоб мне сгореть, лучше бы я и не спрашивал».
Даже немногие Айз Седай, знающие о даре Мин, не понимали, как он работает. Иногда девушка видела вокруг людей образы и ауры и порой даже могла истолковать, что они означают.
К костру подошел Масима и помешал рагу длинной деревянной ложкой. Шайнарец оглядел Перрина и Мин, потом почесал пальцем длинный нос и, перед тем как отойти, широко ухмыльнулся.
– Кровь и пепел! – пробормотала Мин. – Он, видно, решил, что мы влюбленная парочка, воркующая у костерка.
– Ты в этом уверена? – спросил Перрин. Девушка посмотрела на него, вздернув брови, и он поспешил прибавить: – Насчет Леи.
– Так ее зовут? Лучше бы я не знала. Только хуже становится, когда знаешь и не в силах… Перрин, я видела ее залитое кровью лицо, парящее над плечом, и невидящие глаза. Предзнаменование самое верное, вернее не бывает. – Мин задрожала и принялась с силой тереть ладони друг о друга. – Свет, хотела бы я видеть побольше счастливых знаков! Все счастье будто утекло куда-то.
Перрин открыл было рот, намереваясь сказать о том, что нужно предупредить Лею, но так ничего и не сказал. Сомневаться в тех знаках, которые Мин видела и понимала, не важно – добрых или дурных, никогда не приходилось. Если девушка была в чем-то уверена, то это сбывалось.
– Кровь на лице, – промолвил негромко Перрин. – Значит ли это, что смерть ее будет насильственной?
Он болезненно поморщился оттого, что эти слова дались ему так запросто.
«Но что я могу поделать? Если я скажу Лее, если заставлю ее в это поверить, ничего не изменится, только последние свои дни она проживет в страхе».
Мин чуть заметно кивнула Перрину.
«Если ей суждено быть убитой, это может означать нападение на лагерь».
Но каждый день в горы отправляются разведчики, да и дозорные настороже и днем и ночью. И Морейн, по ее словам, выставляет вокруг лагеря малых стражей; так что ни одно из созданий Темного не увидит лагерь, разве только набредет прямиком на него. Он подумал о волках. «Нет!» Разведчики наверняка бы обнаружили, если бы кто-то или что-то пыталось подобраться к лагерю.
– Ей предстоит долгая дорога до своих, – вполголоса произнес Перрин. – Дальше предгорий Лудильщики свои фургоны вести не станут. На обратном пути всякое может случиться.
Мин печально кивнула:
– А нас слишком мало, чтобы дать ей в охрану хоть одного. Даже если б от этого и был какой-то толк.
Она как-то уже рассказывала Перрину: когда ей было лет шесть или семь и она впервые поняла, что не все видят зримое для нее, то пыталась предупреждать людей о грядущих бедах. Мин не уточняла, но у него сложилось впечатление, что ее предупреждения только усугубляли ситуацию, если к ним вообще прислушивались. За правду видения Мин нелегко было принимать, им верили, лишь когда жизнь подтверждала их.
– Когда? – спросил Перрин. Его слуху это слово показалось холодным и жестким, как закаленная сталь. «Помочь Лее я ничем не могу, но, быть может, сумею понять, не нападут ли на нас».
Едва услышав его, Мин всплеснула руками, но ответила, не повышая голоса:
– Все не так. Я не могу определить, когда  произойдет предсказанное. Никогда не могла. Я лишь знаю, что нечто случится, если только сумею понять, что означает увиденное. Ты не понимаешь. Видения не приходят по моему желанию, так же как и осознание их смысла. Они просто случаются, и иногда я их понимаю. Что-то из них. Очень немногое. Это просто происходит. – Перрин попытался что-то сказать в утешение, но девушку словно прорвало, и у него не было никакой возможности противостоять потоку ее слов. – Вот в один день я вижу какие-то знаки вокруг человека, а на следующий день – уже нет ничего, или наоборот. По большей части я ничего ни у кого не вижу. Конечно, Айз Седай постоянно окружены образами, и Стражи тоже, хотя истолковать их всегда сложнее, чем у прочих. – Она окинула Перрина изучающим взглядом, отчасти украдкой. – И еще кое у кого всегда они есть.
– Не говори мне, что видишь, глядя на меня, – резко бросил он, передернув могучими плечами. Ребенком он был крупнее многих других детей и быстро уяснил, как легко ненароком причинить другим боль, когда превосходишь их ростом или сложением. Это приучило Перрина к осторожности и осмотрительности и заставляло сожалеть о случаях, когда ему не удавалось вовремя обуздать гнев. – Прости меня, Мин. Мне не стоило тебе грубить. Я не хотел тебя обидеть.
Девушка удивленно взглянула на него:
– Ты ничуть меня не обидел. Да будут благословенны те немногие, кому хочется  знать, что же я вижу. Свет свидетель, я бы точно не захотела – если есть в мире еще кто-то с такими способностями.
Даже Айз Седай никогда не слыхали ни о ком, кто бы обладал подобным даром. Они-то полагали, что это дар, пусть даже сама Мин так не считала.
– Дело в том, что я хочу хоть как-то помочь Лее. Мне никак не смириться с этим так, как получается у тебя, – чтобы знать и не иметь возможности ничего сделать.
– Странно, – тихо сказала Мин, – что ты проявляешь такую заботу о Туата’ан. Они крайне миролюбивы, а я всегда вижу насилие вокруг…
Перрин отвернулся, и она сразу же замолчала.
– Туата’ан? – раздался рокочущий голос, словно огромный шмель загудел. – Что там насчет Туата’ан?
Заложив страницу в книге пальцем, похожим на толстую сосиску, к костру явился составить им компанию огир. Из трубки, что он держал в другой руке, тянулась тонкая струйка табачного дыма. Его плотная куртка из темно-коричневой шерсти, застегнутая на все пуговицы вплоть до высокого воротника, расширялась у колен над отложными голенищами сапог. Перрин, стоя во весь рост, был едва огиру по грудь.
Лицо Лойала испугало многих, с его-то носом такой величины, чтобы зваться рылом, и широченным ртом. Глаза огира размером не уступали блюдцам, кончики густых бровей, свисавших, подобно усам, доходили почти до щек, а из копны длинных волос торчали оканчивающиеся кисточками уши. Некоторые из тех, кто прежде не видал огир, принимали его за троллока, хотя для большинства людей троллоки были такой же сказкой, как и огиры.
Когда Лойал сообразил, что вмешался в чужой разговор, его широкая улыбка поугасла и он заморгал. Перрин подивился, что кто-то вообще боится огир, – ну, разок испугаться можно, когда впервые их увидишь, но потом-то чего страшиться? «Однако в некоторых сказаниях их называют свирепыми и драчливыми, а коль они врагами станут, то непримиримыми и безжалостными». Он не мог в такое поверить. Огиры никому не были врагами.
Мин рассказала Лойалу о появлении Леи, умолчав про свое видение. Обычно она помалкивала про видения, особенно когда они были плохими.
– Ты ведь понимаешь, Лойал, как я себя чувствую, нежданно-негаданно угодив в одну упряжку с Айз Седай и этими двуреченскими парнями, – продолжила девушка.
Лойал уклончиво хмыкнул, но Мин, похоже, приняла этот звук за согласие.
– Да, – твердо сказала она. – Вот жила-была я в Байрлоне в свое удовольствие, как вдруг меня хватают за шкирку и зашвыривают одному Свету ведомо куда. Что ж, наверное, с таким же успехом я могла бы и дома остаться. Моя жизнь перестала принадлежать мне с тех пор, как я встретила Морейн. И этих двуреченских мальчишек-фермеров. – Она перевела взгляд на Перрина, и губы ее искривила усмешка. – Всего-то и хотела я жить, как мне нравится, влюбиться в человека, которого сама выберу… – Ее щеки вдруг вспыхнули, и она прокашлялась. – То есть я хочу сказать: ну что же в этом плохого – хотеть прожить свою жизнь без всех этих напастей?
– Та’верен … – начал Лойал. Перрин замахал рукой, призывая его умолкнуть, но огира редко удавалось перебить, еще реже – заставить замолчать, когда предмет разговора вызывал в нем воодушевление, затрагивая какую-то из его любимых тем. По огирским меркам Лойал считался чрезвычайно несдержанным торопыгой. Он засунул книгу в карман куртки и продолжил, жестикулируя своей трубкой: – Все мы, Мин, всю свою жизнь воздействуем на жизни других. Когда Колесо Времени вплетает человека в Узор, нить жизни каждого из нас тянет за собой жизненные нити окружающих. С та’верен то же самое, только происходит это в еще большей, гораздо большей степени. Они стягивают к себе весь Узор – по крайней мере, на какое-то время, – заставляя его нити оплетаться вокруг них. Чем ближе ты к ним, тем больше их влияние на тебя самого. Поговаривают, будто, оказавшись в комнате с Артуром Ястребиное Крыло, можно было ощутить, как сам собой изменяется Узор. Не знаю, насколько это правдиво, но так я читал. Впрочем, существует и обратное воздействие. Сами та’верен сотканы в нити более тугие, чем большинство из нас, и выбор у них невелик.
Перрин поморщился: «Проклятье, как же редко этот выбор что-то значит».
Мин тряхнула головой:
– Мне бы просто хотелось, чтобы они не все время были такими… такими растреклятыми та’верен. С одной стороны тянут та’верен, с другой – вмешиваются Айз Седай. И что же тут под силу сделать женщине?
Лойал пожал плечами:
– Полагаю, весьма мало, пока она остается рядом с та’верен.
– Как будто у меня был выбор! – проворчала Мин.
– Тебе выпало большое счастье – или несчастье, если тебе угодно видеть это в таком свете, – оказаться рядом не с одним, а с тремя та’верен. Ранд, Мэт и Перрин. Сам я считаю это огромным везением, пусть даже они и не были бы моими друзьями. Думаю, я мог бы даже… – Огир, подергивая ушами, обвел лица собеседников взором, полным неожиданного стеснения. – Обещаете, что не будете смеяться? Думаю, я мог бы написать книгу об этом. Я уже делаю заметки.
Мин по-дружески улыбнулась, и уши Лойала встали торчком, как прежде.
– Прекрасно, – сказала ему девушка. – Но кое у кого здесь такое чувство, будто эти та’верен вынуждают нас плясать на веревочках, как марионеток.
– Я себе такого не просил! – вспылил Перрин. – Не просил такого!
Она не удостоила юношу вниманием.
– Не так ли случилось и с тобой, Лойал? Не оттого ли ты и странствуешь вместе с Морейн? Я знаю, что вы, огиры, почти никогда не покидаете свои стеддинги. Не потащил ли один из этих та’верен и тебя вслед за собой?
Лойал вдруг принялся внимательно рассматривать свою трубку.
– Просто мне захотелось увидеть рощи, которые вырастили огиры, – пробормотал он. – Увидеть рощи, и только. – Он бросил взгляд на Перрина, будто желая получить от него поддержку, но Перрин лишь ухмыльнулся.
«Поглядим, как эта подкова подойдет к твоему копыту». Он не знал всего, но был уверен: Лойал – беглец. Девяноста лет от роду, но, по убеждениям огир, пока что недостаточно зрел, чтобы покидать стеддинг – «выходить во внешний мир», так они это называли – без разрешения старейшин. По людским меркам огиры живут очень долго. Лойал говорил, что вряд ли он встретит у старейшин теплый прием, когда снова окажется в их власти. Судя по всему, Лойал намеревался как можно дольше оттягивать этот миг.
Тут шайнарцы зашевелились, солдаты начали подниматься на ноги. Из хижины Морейн появился Ранд.
Даже на таком расстоянии Перрин мог отчетливо видеть черты его лица, рыжеватые волосы и серые глаза. Юноша был Перрину ровесником и выше его на полголовы – если их поставить рядом друг с другом, – хотя Ранд был стройнее, пусть и широк в плечах. По рукавам его красной куртки с высоким воротом сбегали вышитые золотой нитью шипастые побеги терна, а спереди на темном плаще красовалось то же изображение, что и на знамени, – четырехлапый змей с золотой гривой. Перрин и Ранд выросли вместе и дружили с самого раннего детства. «Остались ли мы по-прежнему друзьями? Сможем ли и дальше ими быть? Даже теперь?»
Шайнарцы как один застыли в поклоне, приподняв голову, но руки опустив до колен.
– Лорд Дракон, – возгласил Уно, – ждем указаний. Служить вам – честь.
Уно, от которого едва ли услышишь хоть одно предложение без ругательства или проклятия, сейчас говорил с глубочайшим уважением. Остальные вторили ему:
– Служить вам – честь.
И Масима, взор которого, отыскивающий во всем дурное, в эту минуту сиял беспредельным почтением, и Раган, и все прочие замерли в ожидании приказа, если Ранду будет угодно отдать его.
Ранд бросил на них мимолетный взгляд с высоты склона, затем повернулся и скрылся среди деревьев.
– Опять он с Морейн спорил, – тихо промолвила Мин. – Сегодня – весь день.
Перрин не был удивлен, но все же испытал легкое потрясение. Спорил с Айз Седай… Сразу припомнилось все слышанное в детских сказках. Айз Седай, которые по своему хотению, дергая за тайные ниточки, заставляют танцевать троны и целые страны. Айз Седай, у подарка которых всегда имелся незримый крючок, а цена за подарок всегда была меньшей, чем ты мог поверить, но всегда оказывалась куда большей, чем можно было представить. Айз Седай, чей гнев мог дробить землю и насылать молнии. Кое-какие из этих историй, как теперь знал Перрин, не были правдой. И в то же время они не открывали и половины всего.
– Пойду-ка я лучше за ним, – сказал Перрин. – После их споров ему всегда нужен кто-то, кому он должен выговориться.
Кроме Морейн и Лана, в поселке лишь они трое – Мин, Лойал и он – не взирали на Ранда так, будто тот стоял превыше всех королей мира. А из них троих только Перрин знал Ранда дольше.
Он зашагал вверх по склону, помедлив чуть, чтобы взглянуть на закрытую дверь хижины Морейн. Лея сейчас наверняка там, как и Лан. Страж редко позволял себе удаляться от Айз Седай, все время держась рядом с ней.
Рандова хижина была далеко не таких размеров, зато стояла ниже по склону, неприметная среди деревьев и в сторонке от остальных. Поначалу Ранд пытался жить внизу, вместе с остальными обитателями лагеря, но их непрестанный пиетет выводил его из себя. Теперь он держался наособицу. Даже чересчур наособицу, считал Перрин. Впрочем, он знал, что сейчас Ранд направился не к себе в хижину.
Перрин поспешил туда, где склон напоминавшей чашу низины в одном месте внезапно превращался в крутую скалу пятидесяти ярдов в высоту, ее гладкий камень сумел одолеть лишь жесткий кустарник, там и тут упрямо цепляющийся за трещины. Юноша точно знал, где именно в серой каменной стене есть расщелина, проем едва шире его плеч. От света дня, клонящегося к вечеру, осталась только узкая полоска над головой, и казалось, будто шагаешь по спуску в туннель.
Через полмили расщелина резко распахнулась в узкую долину, едва ли в милю длиной, ее скалистое дно было усыпано валунами и голышами, и даже крутые склоны густо поросли высокими болотными миртами, соснами и елями. Из-за солнца, усевшегося на вершины гор, протянулись длинные тени. За исключением расщелины, скалистые стены этого места были монолитны и столь круты, будто по горам здесь рубанули гигантским топором. Эту долинку еще проще было бы оборонять горсткой людей, чем низину-чашу, но здесь не было ни ручья, ни родника. Никто не ходил сюда. Кроме Ранда, после споров с Морейн.
Ранд стоял неподалеку от входа в долину, опираясь спиной о шершавый ствол болотного мирта и разглядывая свои ладони. Перрин знал, что на каждой из них выжжена цапля. Каблук Перрина шаркнул по камню, но Ранд даже не шевельнулся.
Внезапно Ранд принялся тихо декламировать, не отрывая взгляда от своих рук:

Дважды и дважды он будет отмечен,
Дважды – жить, и дважды – умереть.
Раз – цаплей, дабы на путь направить.
Два – цаплей, дабы верно назвать.
Раз – Дракон, за память утраченную.
Два – Дракон, за цену, что заплатить обязан…

С содроганием он заложил свои ладони под мышки.
– Но никаких Драконов еще нет. – Ранд хрипло рассмеялся. – Пока нет.
С минуту Перрин просто смотрел на него. На мужчину, способного направлять Единую Силу. Мужчину, обреченного на безумие из-за порчи на саидин , мужской половине Истинного Источника, – безумие, впав в которое он, несомненно, уничтожит вокруг себя все и вся. Человек – тварь! – страх и отвращение к которой с детства взращены у каждого. И все же… тяжело перестать видеть в нем мальчишку, вместе с которым вырос. «Как можно вообще вдруг взять и перестать  быть кому-то другом?» Перрин выбрал плоский валун поудобнее, уселся на него и стал ждать.
Наконец Ранд обернулся и посмотрел на него:
– Как думаешь, Мэт в порядке? Последний раз, когда я его видел, он выглядел таким больным.
– С ним наверняка все хорошо.
«Сейчас он небось уже в Тар Валоне. Там они его Исцелят. А Найнив и Эгвейн удержат его подальше от неприятностей». Эгвейн и Найнив, и Ранд с Мэтом и Перрином. Все пятеро – из Эмондова Луга, что в Двуречье. Мало кто являлся в Двуречье из большого мира, не считая заезжих торговцев и немногих купцов, ежегодно закупавших шерсть и табак. И почти никто не покидал Двуречья. До тех пор, пока Колесо не избрало себе та’верен и пятеро простых сельских жителей не могли больше оставаться там, где прежде были. Не могли больше быть теми, кем прежде были.
Ранд кивнул, по-прежнему храня молчание.
– В последнее время, – произнес Перрин, – я ловлю себя на том, что желал бы остаться кузнецом. А ты… Хотел бы ты по-прежнему быть пастухом?
– Долг, – пробормотал Ранд. – Смерть легче перышка, долг тяжелее, чем гора. Так говорят в Шайнаре. «Темный зашевелился. Близится час Последней битвы. И Дракон Возрожденный должен встать против Темного в Последней битве, иначе Тень поглотит все. Колесо Времени будет сломано. Каждая эпоха будет перекроена по меркам Темного». И есть лишь я. – Ранда охватил безрадостный смех, плечи затряслись. – Я должен, потому что нет никого больше.
Перрин встревоженно поерзал. Этот смех был как тупое лезвие, и от этого смеха у него мурашки по коже побежали.
– Я так понял, вы снова с Морейн спорили. Все о том же?
Ранд сделал глубокий, неровный вдох:
– Разве не об одном и том же мы спорим всякий раз? Они там, внизу, на равнине Алмот, и один только Свет ведает, где еще. Их сотни. Тысячи. Они заявляют, что выступают за Возрожденного Дракона, потому что я поднял то знамя. Потому что я позволил провозгласить себя Драконом. Потому что иного выбора не видел. И они гибнут. Сражаются за человека, который вроде как должен был повести их. Сражаются за него, ищут его, молятся за него. И умирают. А я всю зиму сижу здесь, в горах, в безопасности. Я… я обязан им…
– Думаешь, мне это нравится? – Перрин раздраженно покачал головой.
– Вечно ты соглашаешься с тем, что она тебе говорит, – сердито заметил Ранд. – Никогда слова ей поперек не скажешь.
– Много же толку для тебя в том, что ты с ней грызешься. Всю зиму ты с ней в перепалках провел, и всю эту зиму мы проторчали тут как болваны.
– Потому что она права. – Ранд снова рассмеялся тем своим пугающим смехом. – Испепели меня Свет, она права. Они все распались на мелкие отряды, рассеянные по всей равнине, по всему Тарабону и Арад Доману. Если я присоединюсь к любому – белоплащники, доманийская армия и тарабонцы разделаются с нами, как утка с жуком.
Перрин чуть сам не рассмеялся от замешательства.
– Но раз ты с ней согласен, отчего же, во имя Света, ты все время с ней пререкаешься?
– Потому что мне нужно сделать хоть что-то. Иначе… Иначе я лопну, как переспелая дыня!
– Что сделать? Если б ты прислушивался к тому, что она говорит…
Ранд не дал ему возможности досказать, что они, мол, осядут здесь навечно.
– Морейн говорит! Морейн говорит! – Ранд резко выпрямился, обхватив голову руками. – У Морейн всегда есть что сказать по любому поводу! Морейн говорит, что я не обязан идти к людям, которые умирают за мое имя. Морейн говорит: я узнаю, что делать дальше, потому что Узор вынудит меня к этому. Морейн говорит! Но она ни разу не сказала, как именно я узнаю. О нет! Этого она и сама не знает. – Руки его безвольно упали, и он повернулся к Перрину, склонив голову набок и сузив глаза. – Иногда мне чудится, будто Морейн испытывает меня, проверяет, на что я способен, словно оценивает породистого тайренского жеребца. Ты такое когда-нибудь чувствовал?
Перрин прошелся пятерней по своей курчавой шевелюре.
– Я… Что бы там нас ни подталкивало или ни тянуло, но я знаю, Ранд, кто наш враг.
– Ба’алзамон, – тихо промолвил Ранд. Древнее имя Темного. На языке троллоков оно значит Сердце Тьмы. – И я, Перрин, должен встретиться с ним лицом к лицу. – Он закрыл глаза, лицо его исказила судорога болезненной улыбки. – Помоги мне Свет, какая-то моя половина хочет, чтобы это произошло немедля, вот сразу взять и покончить с этим, а другая половина… И сколько раз мне удастся… Свет, это так тянет меня, не дает покоя. А если я не сумею… Что, если я…
Земля сотряслась.
– Ранд? – обеспокоенно окликнул Перрин.
Ранда охватила дрожь; несмотря на вечерний холод, лицо у него покрылось по́том. Глаза его по-прежнему были крепко зажмурены.
– О Свет, – простонал он, – это так тянет…
Почва под Перрином вдруг заходила ходуном, и по долине, отражаясь эхом, разнесся сильный грохот. Перрину показалось, будто землю рывком выдернули у него из-под ног. Он упал – или же земля сама прыгнула ему навстречу. Долину трясло так, словно протянувшаяся с неба гигантская рука стремилась вырвать, вывернуть ее из горного кряжа. Перрин цеплялся за землю, а та прыгала под ним, пытаясь подкинуть его, как мяч. Голыши и булыжники мелькали перед глазами, и столбами вздымалась пыль.
– Ранд! – Вопль Перрина затерялся в рокочущем громе.
Ранд стоял, запрокинув голову, по-прежнему зажмурив глаза. Казалось, он не чувствовал, как перемалывалась земля, наклоняя его в разные стороны. Ни один из толчков, невзирая на их силу, не лишил его равновесия. Хотя Перрин и не был уверен, поскольку его трясло и дергало туда-сюда, но ему почудилась на лице Ранда печальная улыбка. Деревья мотало из стороны в сторону, и внезапно болотный мирт раскололся надвое; бо́льшая часть ствола рухнула не далее трех шагов от Ранда. Тот не заметил этого, как и всего остального.
Перрин изо всех сил пытался наполнить грудь воздухом.
– Ранд! Во имя любви к Свету, Ранд! Прекрати!
И столь же внезапно, как и началось, все завершилось. Надломленная ветвь с громким треском отпала от низкорослого дуба. Откашливаясь, Перрин медленно поднялся на ноги. Пыль густо висела в воздухе, искорками мерцая в лучах заходящего солнца.
Ранд стоял, уставившись в пустоту, грудь его вздымалась, словно он пробежал с десяток миль. Никогда прежде такого не случалось, даже чего-то отдаленно похожего.
– Ранд, – осторожно вымолвил Перрин, – что?..
Ранд, казалось, все так же смотрел на что-то далекое.
– Она всегда там. Зовет меня. Тянет меня к себе. Саидин. Мужская половина Истинного Источника. Иногда мне не удается удержаться, и я сам тянусь к ней. – Он сделал движение, будто хватая в воздухе нечто невидимое, и перевел взор на сжатый кулак. – И, даже еще не успев ее коснуться, я ощущаю порчу. Пятно Темного, подобное мерзкому тонкому налету, пытающемуся скрыть Свет. Меня наизнанку выворачивает, но удержать себя я не в силах. Не могу! Но иногда я тянусь – и будто воздух пытаюсь схватить. – Ладонь его раскрылась, пустая, и он издал горький смех. – А что, если такое случится, когда грянет Последняя битва? Если я потянусь и ничего не ухвачу?
– Ну, на этот раз ты уж точно что-то схватил, – хрипло заметил Перрин. – А что вообще ты делал?
Ранд озирался вокруг, словно бы узрел мир впервые. Поваленный болотный мирт, обломанные сучья. Перрин вдруг осознал, что разрушения на удивление невелики. Он-то ожидал обнаружить зияющие разломы в земле. Но стена деревьев вокруг выглядела почти невредимой.
– Такого я не хотел натворить. Получилось так, будто я хотел открыть кран в бочке, а вместо этого вырвал его с корнем. Она… наполняет меня. Я должен выплеснуть ее куда-нибудь, пока она меня не выжгла изнутри, но я… Ничего такого я не хотел.
Перрин покачал головой. «Что толку говорить ему, чтобы он постарался такого больше не делать? Ему едва ли больше моего известно о том, что именно он делает». Поэтому он ограничился такими словами:
– Желающих твоей смерти – да и всех нас заодно – и без того хватает, нечего тебе за них работать. – (Ранд словно его не слышал.) – Лучше бы нам в лагерь вернуться. Скоро стемнеет, и уж не знаю, как ты, а я точно проголодался.
– Что? Ох! Ступай, Перрин. Я скоро буду. Мне надо еще недолго побыть одному.
Перрин постоял в нерешительности, потом неохотно повернулся к расщелине в каменной стене долины. Но, и пары шагов не пройдя, он остановился, потому что Ранд вновь заговорил:
– Тебе ночью что-нибудь снится? Хорошие сны?
– Случается, – сдержанно ответил Перрин. – Я не многое помню из того, что мне снится.
Он обучился ограждать свой сон стражами.
– Они всегда со мной, эти сны, – промолвил Ранд так тихо, что Перрин едва услышал друга. – Может статься, они говорят о чем-то. О чем-то истинном. – Он умолк, погруженный в раздумья.
– Ужин стынет, – сказал Перрин, но Ранд пребывал всецело в плену собственных мыслей.
В конце концов Перрин повернулся и ушел, оставив Ранда стоять в одиночестве.

Глава 3. Вести с равнины

Тьма окутала часть расщелины – в одном месте толчки обрушили кусок скальной стены, перекрыв проход сводом. Перед тем как проскочить под ним, Перрин с сомнением посмотрел на черноту над головой, но, похоже, каменная плита держалась прочно, как клин. Зуд снова вонзился в затылок, и сильнее, чем прежде. «Нет, чтоб мне сгореть! Нет!» Зуд прошел.
Когда юноша выбрался на склон над лагерем, чашу низины наполняли причудливые тени от заходящего солнца. Морейн стояла возле своей хижины, глядя вверх на расщелину. Перрин остановился. Она была стройной темноволосой женщиной, ростом ему по плечо, и к тому же привлекательной, с той печатью безвозрастности, присущей всем Айз Седай, не один год прибегавшим к использованию Единой Силы. Перрину никак не удавалось определить ее возраст: лицо было слишком гладким для женщины зрелых лет, а темные глаза – слишком мудрыми для юной особы. Запыленное платье темно-синего шелка было в беспорядке, из прически, обычно гладко уложенной, выбивались пряди. Длинный мазок пыли пересекал ее лицо.
Перрин потупил взгляд. Морейн что-то знала о нем – только она и Лан из всех людей в лагере, – и ему совсем не по душе было понимающее выражение ее лица, когда она глядела ему в глаза. Желтые глаза. Быть может, когда-нибудь он соберется с духом и спросит о том, что именно она знает. Айз Седай должна знать об этом больше его. Но сейчас не самое подходящее время. Похоже, что подходящий момент так никогда и не наступит.
– Он… он не хотел… Это вышло нечаянно…
– Нечаянно, – промолвила Морейн ровным голосом, затем тряхнула головой и скрылась в своей избушке. Дверь, грохнув, захлопнулась, но грохнула она, пожалуй, слишком громко.
Глубоко вздохнув, Перрин направился вниз, к кострам, где готовилась еда. Ранд наверняка снова станет спорить с Айз Седай, если не нынче вечером, то утром.
На склонах низины лежало с полдюжины поваленных деревьев; во все стороны торчали вырванные из почвы корни с комьями облепившей их земли. Вниз, к берегу ручья, шла полоса ободранной и взрыхленной почвы, след вел к валуну, которого раньше там не было. Одна из хижин на противоположном склоне рухнула из-за сотрясения земли, и вокруг нее собралась бо́льшая часть шайнарцев. Вместе с ними домик восстанавливал и Лойал. Огир мог поднять бревно, перенести которое под силу было лишь четверым мужчинам. Изредка доносились проклятия Уно.
Мин стояла у костра, с недовольным выражением лица помешивая в котле. На щеке у нее появился небольшой синяк, а в воздухе повис едва уловимый запах подгорелого рагу.
– Ненавижу стряпать, – заявила девушка, с сомнением всматриваясь в котел. – Если с едой выйдет что не так, то я ни при чем. Ранд чуть не половину котла в костер выплеснул своей… По какому праву он вздумал швырять нас туда-сюда? Мы ему что, мешки с зерном? – Она потрогала себя пониже талии и поморщилась. – Вот попадется он мне в руки, так ему залеплю – век не забудет.
Она замахнулась деревянной ложкой на Перрина, словно намереваясь начать свой урок с него.
– Пострадал кто-нибудь?
– Ушибы разве станешь считать? – мрачно сказала Мин. – Поначалу они были вне себя, само собой. Потом увидели Морейн, уставившуюся в сторону Рандова убежища, и решили, что это его рук дело. А уж если Дракон  желает сбросить нам гору на голову, значит у Дракона  есть на то достойная причина. Если он соизволит заставить их содрать с себя собственную шкуру и поплясать на своих костях, они примут это как должное. – Девушка фыркнула и постучала ложкой по краю котла.
Перрин оглянулся на жилище Морейн. Если бы Лея пострадала – если бы погибла, – то Айз Седай не ушла бы туда столь спокойно. Чувство, что должно что-то случиться, по-прежнему не покидало его. «Что бы это ни было, оно еще не произошло».
– Мин, наверно, тебе лучше уйти отсюда утром, сразу же. У меня найдется для тебя немного серебра, и, я уверен, Морейн даст тебе столько, чтобы хватило заплатить за дорогу вместе с купеческим караваном из Гэалдана. Оглянуться не успеешь, как уже в Байрлоне окажешься.
Девушка так долго глядела на него, что Перрин начал думать, не ляпнул ли он чего-то неподобающего. В конце концов она сказала:
– Ты очень добр, Перрин. И все же – нет.
– Мне казалось, ты сама не прочь была уйти. Всегда ведь злилась, что тебе приходится торчать здесь.
– Знавала я когда-то одну старуху из Иллиана, – медленно промолвила Мин. – В пору ее юности мать устроила для нее замужество с человеком, которого та прежде никогда не видела. Бывает, там, в Иллиане, так поступают. Старушка рассказывала, что первые пять лет она злилась на мужа, все бранила, а потом еще пять лет всячески отравляла ему жизнь – исподтишка, так чтобы он не знал, кого винить. И, как она говорила, лишь годы спустя, когда он умер, поняла, что на самом деле любила его без памяти.
– Не пойму, как одно с другим связано.
Во взгляде Мин читалась уверенность в том, что он этого и не пытался понять, а в голосе ее слышалось беспредельное терпение:
– Путь, навязанный тебе судьбой, не обязательно плох лишь потому, что не ты его выбрал. Пускай даже сам ты такой участи и вовек бы не пожелал. «Лучше десять дней любви, чем годы сожалений». – Она будто бы процитировала чьи-то слова.
– Теперь я понимаю и того меньше, – сказал ей Перрин. – Тебе вовсе незачем тут оставаться, если это против твоего желания.
Мин повесила ложку на высокую деревянную рогатку, воткнутую в землю, затем, к его удивлению, поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.
– Ты очень мил, Перрин Айбара. Даже когда совершенно ничего не понимаешь.
Он растерянно моргал, глядя на нее. Уж лучше бы здесь был Ранд, в здравом уме, или хотя бы Мэт. Перрин никогда не умел вести себя с девушками, а Ранду, похоже, было известно, как с ними ладить. Да и Мэту тоже; пусть дома, в Эмондовом Лугу, большинство девиц лишь фыркали, утверждая, что он никогда не повзрослеет, но, кажется, у него всегда находился к ним подход.
– А как ты сам, Перрин? Разве тебе не хочется податься в родные места?
– Все время! – с горячностью ответил он. – Но я… я не уверен, что могу. Пока нет. – Перрин взглянул в ту сторону низины, где был проход в долинку Ранда. «Видно, мы с тобой накрепко связаны, верно, Ранд?» – А может, и вообще никогда.
Юноша подумал, что произнес это слишком тихо и она не услышала, но Мин ответила ему взглядом, полным сочувствия. Сочувствия и согласия с ним.
Слух его уловил позади тихие шаги, и Перрин обернулся к хижине Морейн. В сгущающихся сумерках двигались два силуэта, один был женским – стройная фигурка изящно и ловко спускалась, несмотря на изрытый неровный склон. Мужчина же, чья голова и широкие плечи возвышались над спутницей, вскоре повернул туда, где трудились шайнарцы. Даже для взора Перрина его фигура была плохо различима и расплывалась, то будто исчезая целиком и появляясь вновь, то под порывами ветра пропадая частями и потом обратно возникая из ночи. Такое мог сделать только меняющий цвета плащ Стража, что выдавало в большей фигуре Лана, тогда как меньшей была, разумеется, Морейн.
Далеко позади них, меж деревьев, проскользнула еще одна тень, почти совсем незаметная.
«Это Ранд, – подумал Перрин, – возвращается в свою хижину. Он и этим вечером решил обойтись без ужина, потому что не в силах вынести те взгляды, какими все вокруг на него смотрят».
– Похоже, у тебя глаза и на затылке, – сказала Мин. Нахмурившись, она всматривалась в фигуру приближающейся женщины. – Или же самые чуткие на свете уши, какие я знаю. Это Морейн?
«Я неосторожен». Перрин успел привыкнуть к тому, что шайнарцам хорошо известно, какое у него острое зрение – по крайней мере, днем; но похоже, они стали догадываться, что и ночью он видит не хуже. «И неосторожность вполне может погубить меня».
– С женщиной из Туата’ан все в порядке? – спросила Мин, когда Морейн подошла к костру.
– Она отдыхает. – Негромкий голос Айз Седай был, по обыкновению, музыкален, словно речь ее была наполовину песней, а наряд и прическа вновь пребывали в совершенном порядке. Она принялась растирать ладони над огнем. На ее левой руке блеснуло золотое кольцо: змей, кусающий собственный хвост. Великий Змей, еще более древний символ вечности, чем Колесо Времени. Каждая женщина, прошедшая обучение в Тар Валоне, носила такое кольцо.
На мгновение испытующий взор Морейн задержался на Перрине и, как ему почудилось, увидел больше, чем нужно.
– Она упала и разбила голову, когда Ранд… – Морейн поджала губы, но уже через миг лицо ее снова выражало безмятежное спокойствие. – Я Исцелила ее, и сейчас женщина спит. Кровь всегда хлещет рекой даже при небольших ранениях головы, но это был пустяк. Мин, ты видела  что-то о ней?
Мин смутилась:
– Я видела… По-моему, я видела ее смерть. Ее лицо, все в крови. Я думала, что распознала значение этого, но раз уж она поранила голову… Вы уверены, что с ней все в порядке?
Вопрос Мин выдавал, насколько она взволнована. Айз Седай, Исцеляя, не оставляют незалеченных ран, если те поддаются Исцелению. А таланты Морейн в этой области отличались особой силой.
Голос Мин прозвучал настолько встревоженно, что на секунду Перрин изумился. Затем мысленно кивнул сам себе. Мин совсем не по нраву то, что она делает, но это стало частью ее натуры; Мин считала, что понимает, как работает ее дар, хотя бы отчасти. Ошибиться для нее – все равно что обнаружить, что она не знает, как поступить ей с собственными руками.
Морейн ненадолго задумалась над словами девушки, по-прежнему хладнокровная и безмятежная.
– Ты еще ни разу не ошиблась в истолковании знаков, как в отношении меня, так и касательно других, о ком я когда-либо слышала. Возможно, это случилось впервые.
– Уж если я знаю, то знаю, – упрямо прошептала Мин. – Это точно, да поможет мне Свет.
– Или, возможно, это еще не свершилось. Ей еще предстоит долгий путь, обратно к родным фургонам, а пробираться придется через неспокойные места.
Голос Айз Седай прозвучал холодной песней, далекой и равнодушной. Перрин невольно издал горлом какой-то возмущенный звук.
«Свет, я что, тоже говорил таким тоном? Не позволю себе относиться к смерти как к чему-то столь для меня маловажному».
Морейн посмотрела на него, словно он произнес это вслух:
– Перрин, Колесо плетет так, как желает Колесо. Когда-то я говорила вам, что мы все – на войне. Мы не сложим оружия только потому, что кто-то из нас может погибнуть. Любой из нас может погибнуть, прежде чем все будет кончено. Пусть избранное Леей оружие и отличается от твоего, но она все понимала, когда решила встать на этот путь.
Перрин опустил взгляд.
«Возможно, так оно и есть, Айз Седай, но я никогда не стану относиться к этому так, как ты».
К костру с другой стороны подошел Лан, вместе с ним – Уно и Лойал. Языки пламени отбрасывали на лицо Стража дрожащие тени, отчего оно больше обычного казалось высеченным из камня и как будто все состояло из одних твердых граней и углов. Смотреть на его плащ в свете костра не стало легче. Подчас он виделся обычным, темно-серым или черным, но стоило приглядеться попристальней, как начинало казаться, что серый и черный цвета ползут и меняются местами, а тени и полутени скользят по плащу или даже впитываются в него. Иногда же чудилось, будто Лан как-то проделал дыру в ночи и натянул тьму себе на плечи. Отнюдь не самое умиротворяющее зрелище, и оно не становилось приятней при взгляде на того, кто носил этот плащ.
Рослый и крепко сложенный, широкоплечий, с глазами голубыми, как замерзшие горные озера, Лан двигался с такой смертоносной грацией, что меч на бедре казался его неотъемлемой частью. Он выглядел не просто способным нести насилие и смерть; этот человек приручил насилие и смерть и держал у себя в кармане, готовый высвободить их за один удар сердца или принять на себя, стоит только Морейн отдать приказ. Рядом с Ланом даже бывалый вояка Уно представлялся менее опасным. Седина коснулась длинных волос Стража, перехваченных пересекавшим лоб плетеным кожаным шнурком, однако бойцы и помоложе не решались вставать на пути Лана – если у них хватало ума.
– Госпожа Лея доставила нам с равнины Алмот обычные новости, – объявила Морейн. – Все сражаются со всеми. Горят деревни. Народ разбегается кто куда. И на равнине появились охотники, разыскивающие Рог Валир.
Перрин переступил с ноги на ногу; Рог находился там, где его не найдет ни один охотник с равнины Алмот; во всяком случае, он надеялся, что никакой охотник Рог не отыщет, – и Морейн, перед тем как продолжить, смерила юношу ледяным взором. Ей не нравилось, когда кто-то из них заговаривал о Роге. Не считая, разумеется, тех случаев, когда она сама заводила о нем речь.
– Также она принесла и другие известия. Белоплащников на равнине Алмот набирается тысяч пять, по-видимому.
– Эти растрекля… – заворчал Уно. – Ой, прошу прощения, Айз Седай. Это, должно быть, половина их наличных сил. Прежде они никогда не собирали так много воинов в одно место.
– Тогда, полагаю, все сторонники Ранда на равнине перебиты или рассеяны, – пробормотал Перрин. – Или скоро будут. Морейн, вы были правы.
Не нравилось Перрину размышлять о белоплащниках. Он вообще не любил Детей Света.
– В этом-то и странность, – сказала Морейн. – Или, точнее, одна ее часть. Дети Света заявляют, что их цель – установить мир, в этом ничего необычного для них нет. Необычно вот что: стараясь вытеснить тарабонцев и доманийцев обратно в границы их собственных земель, они еще ни разу не двинули войска против тех, кто выступает в поддержку Дракона.
Мин удивленно воскликнула:
– Точно? Она уверена в этом? Не похоже на тех белоплащников, о которых мне доводилось слышать.
– Вряд ли на равнине осталось много прок… э-э… много Лудильщиков, – заметил Уно. Голос его чуть ли не скрипел от напряжения – ему немалых усилий стоило следить за своим языком в присутствии Айз Седай. А живой его глаз сердито щурился, став таким же недобрым, как и нарисованное око. – Им не по нраву оставаться там, где пахнет бедой, особенно там, где идут сражения. И вряд ли их там достаточно, чтобы все увидеть.
– Для моих целей – достаточно, – твердо заявила Морейн. – Большинство Лудильщиков ушло, но кое-кто остался, раз я попросила. И Лея совершенно уверена в том, что мне рассказала. Да, Чада захватили кое-кого из преданных Дракону – там, где тех было совсем мало. Но хоть белоплащники и заявляют во всеуслышание, что низвергнут этого Лжедракона, хоть и отрядили тысячу воинов, якобы исключительно ради того, чтобы выследить его, – они избегают каких бы то ни было столкновений с любым отрядом преданных Дракону людей, если их более полусотни. Не явным образом, понятно, но всегда случается какая-то заминка или что-то другое, и преследуемым удается ускользнуть.
– Тогда Ранд может отправиться к ним, раз ему так этого хочется. – Лойал неуверенно заморгал, глядя на Айз Седай. Всем в лагере было известно о ее спорах с Рандом. – Колесо сплетает путь для него.
Уно и Лан одновременно раскрыли рот, намереваясь что-то сказать, но шайнарец уступил, отвесив легкий поклон.
– Больше похоже, – заметил Страж, – на какую-то хитрую затею белоплащников, хотя испепели меня Свет, если я понимаю, в чем она состоит. Однако, если белоплащники преподнесут мне подарок, я стану искать запрятанную в нем отравленную иглу.
Уно угрюмо кивнул.
– Кроме того, – добавил Лан, – доманийцы и тарабонцы продолжают истреблять преданных Дракону столь же безжалостно, как убивают друг друга.
– Есть еще одно обстоятельство, – сказала Морейн. – В деревнях, мимо которых проезжали фургоны госпожи Леи, погибло трое молодых людей.
Перрин приметил, как у Лана дрогнуло веко; для Стража это был столь же яркий знак удивления, как для другого – вскрик. Лан явно не ожидал, что Морейн станет об этом рассказывать. Но она продолжила свою речь:
– Один был отравлен, двое пали от ножа. Причем ни в первом случае, ни в двух других никто не смог бы подобраться к ним, оставшись незамеченным. – Айз Седай глядела на пляску пламени. – Все трое погибших рост имели выше среднего, а глаза у них были светлые. Светлые глаза – редкость на равнине Алмот, так что, думаю, крайне некстати сейчас появляться там высокому юноше со светлыми глазами.
– Как? – спросил Перрин. – Как их убили, если никто не мог подобраться к ним?
– У Темного есть убийцы, которых ты не заметишь, пока не станет слишком поздно, – тихо пояснил Лан.
– Бездушные, – содрогнулся Уно. – Никогда прежде не слышал ни об одном из таких к югу от Пограничных земель.
– Хватит болтать об этом, – твердо сказала Морейн.
На языке у Перрина вертелись вопросы: «Во имя Света, что такое эти Бездушные? Они на троллоков похожи или на Исчезающих? Или на что?» – но он оставил их невысказанными. Раз уж Морейн решила, что о чем-либо сказано было достаточно, она больше не станет об этом говорить. А когда помалкивает она, рот Лана хоть железным ломом раздвигай, толку не будет. Шайнарцы тоже поступали согласно ее воле. Никому не хочется сердить Айз Седай.
– О Свет! – пробормотала Мин, с опаской вглядываясь в сгущающуюся вокруг темень. – Так их и не заметишь ? О Свет!
– Значит, ничего не изменилось на самом деле, – угрюмо сказал Перрин. – Спускаться на равнину нам нельзя, и Темный желает нам смерти.
– Все меняется, – спокойно сказала Морейн, – и Узор все вбирает в себя. Мы должны следовать Узору, а не веяниям момента. – И, оглядев всех по очереди, Морейн спросила: – Уно, ты уверен, что твои разведчики не упустили ничего подозрительного? Даже самой малости?
– Перерождение лорда Дракона ослабило скрепы определенности, Морейн Седай, да и в схватке с мурддраалом никогда не бывает уверенности в исходе, но я готов жизнь свою поставить на то, что разведчики справляются ничуть не хуже любого Стража.
Это была едва ли не самая длинная речь без единого проклятия или ругательства, какую Перрину когда-либо приходилось слышать от Уно. У того аж пот на лбу проступил от напряжения.
– Как и все мы, – заметила Морейн. – То, что сделал Ранд, для любого мурддраала на десять миль окрест было бы сигнальным костром на вершине горы.
– Может… – неуверенно начала Мин. – Может, вам лучше выставить малых стражей, которые не подпустят их?
Лан обратил на нее суровый взгляд. Страж иногда и сам подвергал сомнению решения Морейн, хотя редко поступал так на людях, но он нисколько не одобрял подобного со стороны других. Мин не преминула ответить ему хмурым взором.
– Ну, мурддраалы и троллоки – немалое зло, но их я все же могу увидеть, – сказала девушка. – Мне не нравится мысль, что один из этих… этих Бездушных может прокрасться сюда и перерезать мне горло, а я его даже не замечу.
– Малые стражи, что я сплела, укроют нас от Бездушных, как и от прочих отродий Тени, – промолвила Морейн. – Если силы твои невелики, вот как у нас, зачастую самое лучшее решение – спрятаться. Если здесь поблизости есть  Получеловек, так близко, чтобы… Что ж, выставить стражей, способных убить Полулюдей, которые попытаются проникнуть в лагерь, – это выше моих способностей, а если бы и было по силам, такое охранение просто заперло бы нас тут. И поскольку невозможно одновременно выставить сразу два вида малых стражей, то защищать нас я предоставлю разведчикам, дозорным и Лану – и сплету одно охранение, такое, от которого будет какой-то толк.
– Я могу сделать обход вокруг лагеря, – сказал Лан. – Если разведчики что-то упустили, я обнаружу.
Это было не хвастовством, а просто изложением факта. Даже Уно кивнул согласно.
Морейн покачала головой:
– Если, мой Гайдин, ты понадобишься сегодня вечером, это будет здесь. – Она подняла взор на окружающие низину темные горы. – Такое чувство, будто что-то нависло.
– Ожидание. – Слово сорвалось у Перрина с языка раньше, чем он успел его прикусить. Когда Морейн посмотрела на него – прямо в душу, – он пожелал вернуть сказанное обратно.
– Да, – сказала она. – Ожидание. Уно, позаботься о том, чтобы твои часовые ночью были особо настороже.
Напоминать воинам держать оружие всегда под рукой нужды не было: шайнарцы так и делали.
– Спокойной ночи, – добавила Морейн, обращаясь ко всем, как будто такое было теперь возможно, а потом направилась к своему жилищу.
Лан оставался возле костра ровно столько, сколько потребовалось на то, чтобы вычерпать ложкой три миски рагу, после чего он поспешил вслед за Айз Седай, и его фигуру очень скоро поглотил ночной мрак.
Когда остававшиеся возле костра наконец отправились в темноту следом за Стражем, глаза Перрина отливали золотом.
– Спокойной ночи, – пробормотал он. Запах тушеного мяса внезапно вызвал у него тошноту. – Уно, у меня третья стража? – (Шайнарец кивнул.) – Ну, тогда попробую последовать ее совету.
К кострам подходили другие обитатели лагеря, и, поднимаясь по склону, Перрин слышал долетавшие до него приглушенные обрывки их разговоров.
У него была своя хижина – сложенное из бревен небольшое жилище, высота которого едва позволяла юноше распрямиться во весь рост, а щели между бревнами были промазаны давно высохшей глиной. Почти половину хижины занимала грубо сколоченная кровать, матрасом служил сосновый лапник, накрытый одеялом. Расседлавший коня Перрина шайдарец также принес и поставил за дверь его лук. Повесив пояс с топором и колчаном на торчавший из стены колышек, Перрин разделся и поежился, отгоняя дрожь. Ночи в предгорьях оставались по-прежнему холодными, но холод не давал ему крепко спать. Глубокий сон приносил видения, отмахнуться от которых не получалось.
Забравшись под единственное одеяло, Перрин какое-то время лежал, разглядывая бревенчатый потолок и вздрагивая от холода. Потом уснул, и вместе с ночным забытьем пришли сны.

Глава 4. Тени и сны

Холод наполнял общую залу гостиницы, несмотря на огонь, пылавший в большом каменном очаге. Сколько Перрин ни тер руки, протянув их поближе к пламени, ему никак не удавалось согреть их. И все же холод нес какое-то странное успокоение, словно он служил неким щитом. Но от чего ограждал этот щит – Перрин понять не мог. Какое-то бормотание раздавалось в глубине его сознания – и этот шепоток, неясный, едва различимый, на грани слышимости, старался прокрасться к нему.
– Итак, стало быть, ты от него откажешься. Для тебя так будет лучше всего. Подойди. Садись, побеседуем.
Перрин обернулся и посмотрел на говорившего. Круглые столики, беспорядочно расставленные по помещению, пустовали, за исключением одного в темном углу, за ним одиноко сидел мужчина. Вся прочая часть общей залы казалась какой-то нечеткой, скорее видением, чем явью, особенно то, что ускользало от прямого взора Перрина. Юноша оглянулся на пламя; теперь оно пылало в очаге, сложенном из кирпича. Почему-то ничто из того, что его окружало, Перрина не тревожило. «А ведь должно было». Хотя почему – он сказать не смог бы.
Человек сделал знак рукой, подзывая юношу к себе, и тот приблизился к столу незнакомца. Квадратному. Столы были квадратными. Хмурясь, юноша протянул руку, чтобы потрогать столешницу, но тут же отдернул. В этом углу общей залы ламп не было, и, хотя в остальной части помещения было светло, мужчина и стол, за которым он сидел, почти скрывались в тени, едва не сливаясь с полумраком.
У Перрина возникло ощущение, что он знал этого человека, но оно было таким же смутным, как то, что юноша видел краешком глаза. Незнакомец был средних лет, привлекателен внешне и одет слишком хорошо для деревенской гостиницы: в темный, почти черный бархат с белыми кружевами, ниспадающими с воротника и манжет. Он сидел прямо, словно одеревенелый, иногда прижимая ладонь к груди, словно любое движение причиняло ему боль. Собеседник не отрывал взгляда от лица Перрина; его темные глаза казались в тени сверкающими точками.
– Откажусь от чего? – спросил Перрин.
– От него, разумеется. – Мужчина кивком указал на топор, висевший у Перрина на поясе. В его голосе слышалось удивление, словно они уже вели разговор на эту тему, а сейчас снова продолжили старый спор.
Перрин не осознавал, что топор при нем, не чувствовал его веса, оттягивающего пояс. Он провел рукой по лезвию в форме полумесяца, по уравновешивающему его с другой стороны толстому шипу. И кожей ощутил сталь – добротную надежную сталь. Надежнее и реальнее, чем все, что его сейчас окружало. Возможно, даже реальнее его самого. Поэтому он не стал отнимать руку от топора – чтобы удержать связь с чем-то надежным и настоящим.
– Я думал об этом, – ответил Перрин, – но, сдается мне, не могу. Пока еще не могу.
«Пока еще?» Казалось, гостиница замерцала, и шепоток снова зазвучал у него в голове. «Нет!» Шепот пропал.
– Нет? – Мужчина холодно улыбнулся. – Ты кузнец, парень. И насколько я слышал, кузнец хороший. Твои руки созданы для молота, а не для топора. Чтобы создавать, а не убивать. Вернись к этому, пока не стало слишком поздно.
Перрин, к собственному своему изумлению, обнаружил, что согласно кивает.
– Да. Но я – та’верен. – Раньше он никогда не произносил этих слов вслух. «Но ему ведь уже известно». Перрин был в этом уверен, хотя и не знал почему.
Улыбка мужчины на миг превратилась в гримасу, но тут же он улыбнулся снова, еще шире. И еще холодней.
– Парень, есть способы все изменить. Способы избежать даже судьбы. Садись, и мы поговорим о них.
Тени как будто бы зашевелились, сгустились и придвинулись ближе.
Перрин отступил на шаг, стараясь оставаться на свету.
– Я так не думаю.
– Хотя бы выпей со мной. За годы минувшие и за годы, что еще впереди. Вот, выпей, и все станет ясней и понятней.
Мгновение назад кубка, что протягивал ему незнакомец через стол, не было. Кубок, до краев наполненный кроваво-красным вином, ярко сиял серебром.
Перрин всмотрелся в лицо собеседника. Даже его обостренное зрение не позволяло разглядеть черты лица мужчины – тени, казалось, совершенно скрадывали их, подобно плащу Стража. Тьма окутывала незнакомца, обнимала, словно ласкаясь. В его глазах Перрин что-то увидел – нечто такое, что он, как ему мнилось, сумеет вспомнить, если как следует постарается. Шепоток вновь вернулся.
– Нет, – сказал Перрин. Он отвечал тихому бормотанию у себя в голове, но, когда мужчина за столом зло поджал губы в приступе ярости, подавленном столь же быстро, как и начавшемся, юноша решил, что сказанное им сойдет также и за отказ от вина. – Я не хочу пить.
Он повернулся и направился к двери. Очаг был теперь из обкатанных рекой камней, и в зале стояло несколько длинных столов со скамьями вдоль них. Перрину вдруг захотелось оказаться снаружи, где угодно, лишь бы подальше от этого человека.
– Шансов у тебя будет немного, – раздался позади резкий голос незнакомца. – Три нити, сплетенные вместе, разделят общую участь. Перерезать одну – порвутся все. Судьба может убить тебя, если не уготовит чего-то худшего.
Спиной Перрин ощутил внезапно накатившую волну жара – она вдруг возникла, а потом так же быстро ушла, словно открылись и сразу захлопнулись дверцы громадной плавильной печи. Ошеломленный, он развернулся. Зала была пуста.
«Это всего лишь сон», – сообразил Перрин, вздрагивая от холода. И в этот миг все вокруг изменилось.
Он смотрел в зеркало, на свое отражение. Часть его существа никак не могла осознать то, что открылось взгляду, другая часть – принимала как должное. Позолоченный шлем, сработанный в виде львиной головы, сидел на нем как влитой. Золотые листья покрывали искусно выкованный нагрудник, золотая чеканка украшала детали пластинчато-кольчужного доспеха, закрывавшего его руки и ноги. Лишь топор на поясе был безыскусно прост. Голос – его собственный голос – мысленно прошептал ему, что лучше топора оружия не найдешь, ведь он был с ним тысячу раз и участвовал в сотнях битв. «Нет!» Перрину хотелось снять топор, отбросить прочь. «Я не могу!» В голове у него зазвучал голос – громче, чем невнятное бормотание, почти на уровне понимания:
– Человек, судьбой назначенный для славы.
Юноша крутанулся на пятках, отворачиваясь от зеркала, и обнаружил перед глазами прекраснейшую из женщин, виденных им когда-либо. Он не замечал более ничего вокруг, желая видеть одну только ее. Полночные озера глаз, молочно-белая кожа, наверняка нежнее и глаже белого шелка ее платья. Когда она шагнула к нему, у Перрина пересохло во рту. Он осознал, что любая из женщин, которых он когда-нибудь видел, по сравнению с ней будет неуклюжей и нескладной. Перрин задрожал и удивился – почему ему холодно?
– Мужчине нужно хватать судьбу обеими руками, – промолвила, улыбаясь, женщина. Этой улыбки почти хватило, чтобы согреть его. Женщина была высока: добавить ей росту чуть меньше ладони – и она вровень смотрела бы Перрину в глаза. Серебряные гребни удерживали ее прическу, а волосы были чернее воронова крыла. Широкий пояс из серебряных звеньев стягивал талию, которую Перрин мог бы, наверное, обхватить ладонями.
– Да, – прошептал он. Внутри его ошеломление боролось с согласием. Перрина слава не прельщала. Но после ее слов он уже не хотел ничего иного. – Я имею в виду… – Бормотание вновь зазвучало в голове, царапая череп. – Нет! – Шепоток пропал, и, всего на миг, согласие тоже исчезло. Почти. Он поднял руку к голове, коснулся золоченого шлема, снял его. – Я… Не думаю, что я хочу этого. Это не мое.
– Не хочешь? – Она рассмеялась. – Какой же мужчина, в чьих жилах играет кровь, не желает славы? Столько славы, будто ты протрубил в Рог Валир.
– Я не хочу, – сказал Перрин, не обращая внимания на ту часть себя, что кричала ему: «Ты лжешь!» Рог Валир. «Рог звонко прозвучал – и в неистовую атаку! Смерть у его плеча, но все же она ждет впереди. Его возлюбленная. Его губительница». – Нет! Я – кузнец.
В ее улыбке теперь было сожаление.
– Желать такую малость. Не слушай тех, кто пытается отвратить тебя от предначертанной судьбы. Они хотят умалить тебя, унизить. Они уничтожат тебя. Противостояние судьбе способно лишь принести боль. Зачем выбирать боль, когда можно обрести славу? Когда имя твое станут помнить наравне со всеми героями легенд?
– Я не герой.
– Ты и половины не знаешь о том, кто ты. О том, кем можешь стать. Давай раздели со мной кубок, во имя судьбы и славы. – В ее руках оказался сверкающий серебряный кубок, наполненный кроваво-красным вином. – Испей.
Перрин хмуро уставился на кубок. Было что-то… знакомое в этом. В его сознание ворвалось рычание.
– Нет! – Он боролся с этим рыком, отгоняя, отказываясь слушать. – Нет!
Она протянула ему золотой кубок:
– Выпей же.
«Золотой? По-моему, кубок был… он был…» Додумать он не сумел. Но в нахлынувшем замешательстве в его сознание вновь вернулся тот звук, вгрызаясь, требуя, чтобы его услышали.
– Нет, – сказал Перрин. – Нет! – Он взглянул на позолоченный шлем у себя в руках и отбросил его в сторону. – Я кузнец. Я…
Звучащий в голове рокот боролся с ним, стремясь быть услышанным. Перрин обхватил руками голову, чтобы отгородиться от него, но лишь запер его внутри.
– Я – человек! – прокричал Перрин.
Тьма окутала его, но женский голос следовал за ним, шепча:
– Здесь всегда ночь, и сны приходят ко всем людям. Особенно к тебе, мой дикарь. И я всегда буду в твоих снах.
Тишина.
Перрин опустил руки. На нем снова были его куртка и штаны, простые, но прочные и хорошо сшитые. Подходящая одежда для кузнеца или любого деревенского жителя. Однако сейчас он едва ее замечал.
Перрин стоял у низкого парапета каменного моста, что дугой выгибался между широкими каменными башнями с плоскими верхушками. Башни колоннами вздымались из таких глубин, куда его зоркий взгляд не мог проникнуть. Свет, идущий невесть откуда – даже он со своим зрением этого не понимал, свет просто был, – показался бы слишком тусклым глазам любого другого человека. Всюду, куда ни глянь, слева, справа, вверху, внизу – было множество мостов, башен, опор и нескончаемых скатов и переходов. В этом нагромождении, кажущемся бесконечным, не угадывалось никакой системы. Хуже того, некоторые из переходов взбирались к верхушкам опор, которые нависали прямо над теми же башнями, откуда эти переходы и начинались. Плеск воды эхом отражался отовсюду и, казалось, раздавался сразу со всех сторон. Перрин задрожал от холода.
Вдруг краем глаза он уловил какое-то движение и, не раздумывая, присел и скрючился за каменным парапетом. Быть замеченным – опасно. Он не знал почему, но был уверен, что это именно так, и никак иначе. Он просто знал.
Чуть приподнявшись и осторожно глядя поверх ограждения, Перрин выискивал замеченный им источник движения. Белый отсвет промелькнул на отдаленном переходе. Он был уверен, что это женщина, хоть и не смог явственно ее различить. Спешащая куда-то женщина в белом платье.
На мосту, расположенном чуть ниже его и гораздо ближе, чем тот переход, где Перрин заметил женщину, внезапно появился мужчина, смуглый, высокий и стройный. Бросалась в глаза серебристая прядь в его черных волосах. Темно-зеленый кафтан незнакомца был обильно расшит золотыми листьями, а пояс и кошелек украшены золотой канителью, ножны кинжала искрились драгоценными камнями, даже верх его сапог обрамляла золотая бахрома. Откуда он взялся?
Другой мужчина, возникший столь же внезапно, как и первый, зашагал по мосту с противоположной его стороны. Черные полосы сбегали по роскошным рукавам его красного кафтана, ворох бледных кружев свисал с манжет и воротника. Его сапоги так обильно были украшены серебром, что под узором с трудом удавалось увидеть кожу. Он был ниже ростом, чем тот, навстречу которому шел, и коренастей, с коротко подстриженными волосами, столь же белыми, что и кружева его наряда. Несмотря на возраст, человек не казался слабым. Он двигался вперед с той же надменной уверенностью, какую излучал первый мужчина.
Они осторожно приближались друг к другу. «Как два торговца лошадьми, каждый из которых знает, что у другого есть хромая кобыла на продажу», – подумал Перрин.
Мужчины начали разговор. Перрин напряг слух, но эхо, рождающееся от звуков плещущей воды, позволило разобрать лишь обрывки слов. Хмурые лица, недобрые взгляды в упор, резкие движения, на грани удара. Ни один из них другому не доверял. Перрин подумал, что они, возможно, терпеть не могут друг друга.
Он поднял взгляд, высматривая женщину, но она пропала из виду. Когда юноша вновь поглядел вниз, то обнаружил, что к двум мужчинам присоединился третий. И Перрин его вроде бы знал – но как-то смутно, словно полузабытое воспоминание. Средних лет, видный собой мужчина, облаченный в темный, почти черный бархат с белыми кружевами. «Гостиница, – подумал Перрин. – И что-то до нее. Что-то…» То, что было, казалось, давным-давно. Но вспомнить никак не удавалось.
Теперь первые двое мужчин стояли бок о бок, оказавшись перед новоприбывшим союзниками поневоле, отчего им явно было не по себе. А тот кричал и грозил им кулаком, в то время как они неуверенно топтались на месте, отворачивались, избегая встречаться с ним взглядом. Даже если эти двое и враждовали между собой, страх перед третьим был сильнее.
«Его глаза, – подумал Перрин. – Что же такого странного в его глазах?»
Тот, что был высокий и смуглый, принялся возражать, сначала вяло, затем со все большим пылом. Беловолосый присоединился к нему, и тут внезапно их временное союзничество распалось. Все трое орали друг на друга, каждый, в свою очередь, на двух других. Вдруг мужчина в черном бархате широко раскинул руки в стороны, словно требуя прекратить ссору. И разрастающийся огненный шар объял их, скрыл, ширясь и заполняя собой все вокруг.
Перрин обхватил голову руками и бросился за каменный парапет, съежившись у его подножия, пока его хлестали и дергали за одежду яростные порывы ветра – ветра, горячего, как огонь. Ветра, который сам был огнем. Даже крепко зажмурив глаза, Перрин мог видеть пламя, пожирающее весь мир, пронзающее само бытие. Пламенный ураган ревел и внутри его; он буквально чувствовал его – обжигающий, пылающий вихрь тащил его, стремясь поглотить и развеять пеплом. Перрин завопил, пытаясь найти опору в самом себе и понимая, что этого недостаточно.
И в мгновение между двумя ударами сердца ветер пропал. Он не ослабевал постепенно. Миг тому назад на юношу обрушивалась огненная буря, а уже в следующий – царило полнейшее безмолвие. Единственным звуком было эхо плещущейся воды.
Перрин медленно сел, осмотрел себя. На куртке не было и следа от огня, никаких прорех или подпалин, открытые участки кожи не получили ожогов. Только память об опаляющем жаре заставляла его верить в то, что все это действительно произошло. Память одного лишь разума; тело не сохранило воспоминаний о случившемся.
Перрин осторожно выглянул из-за краешка парапета. Часть моста на несколько шагов в обе стороны от того места, где стояли мужчины, пропала, осталось лишь оплавленное основание. И никаких следов этих троих.
Легкое покалывание, от которого будто зашевелились волосы на затылке, заставило Перрина поднять голову. На наклонном переходе, правее и выше от него, стоял косматый серый волк. Зверь смотрел на юношу.
– Нет! – Перрин вскочил на ноги и побежал. – Это сон! Ночной кошмар! Я хочу проснуться!
Он бежал, и все, что было вокруг, поплыло в его глазах. Задвигались переменчивые размытые пятна. Гул наполнил уши, затем пропал, и как только этот шум прекратился, перед глазами перестало мерцать, все обрело устойчивость.
Перрин вздрогнул от холода. Он осознавал, что это сон, уверенно и без сомнений, с самого первого мига. Ему смутно мерещились туманные воспоминания о снах, предшествующих этому, однако нынешний сон он знал. Он уже бывал в этом месте раньше, в предыдущие ночи, и, хотя не понимал ничего из происходящего, все же знал – это всего лишь сон. Но на сей раз знание ничего не меняло.
Открытое пространство, где он стоял, окружали громадные колонны из полированного краснокамня, а над головой, ярдах в пятидесяти, а то и более, высился сводчатый потолок. Попытайся Перрин даже на пару с таким же рослым, как он сам, человеком обхватить руками одну из колонн, у них бы не получилось. Пол был выложен крупными плитами из светло-серого камня, крепкого, однако истертого бесчисленными стопами минувших поколений.
И под сводом, в самом центре зала, блистала причина, которая и приводила сюда эти стопы. В воздухе стоймя, обращенный рукоятью вниз, парил ничем с виду не удерживаемый меч, – казалось, любой может дотянуться до него и взять в руку. Он неспешно поворачивался вокруг своей оси, словно увлекаемый во вращение неким дуновением воздуха. На самом деле меч был не настоящий. Он казался сделанным из стекла или, возможно, выточенным из кристалла, и клинок, рукоять и крестовина гарды улавливали весь свет, что был в зале, и, дробя его, разбрасывали вокруг тысячей отблесков и вспышек.
Перрин направился к мечу и протянул к нему руку, как делал это прежде не один раз. Он ясно помнил, что поступал именно так. Рукоять висела на уровне лица, дотянуться – проще простого. В футе от сверкающего меча его руку отклонило, отвело в сторону; хотя в воздухе ничего не было, но он словно бы наткнулся на камень. Насколько знал Перрин, так и должно было быть. Юноша предпринял еще попытку, с бо́льшим старанием, но с тем же успехом он мог бы просовывать руку в стену. Меч вращался и посверкивал в футе от него, но так же далеко, как если бы находился по ту сторону океана.
Калландор. 
Перрин не сказал бы точно, услышал он этот шепот снаружи или тот прозвучал в его сознании; звук казался эхом, раскатившимся среди колонн, тихий, словно ветер, исходящий разом отовсюду, настойчивый.
Калландор. Кто владеет мною, владеет судьбой. Возьми меня и начни последнее странствие. 
Внезапно испугавшись, Перрин отступил на шаг. Прежде этот шепот никогда не звучал. Раньше такой сон уже посещал его, четырежды, – он помнил это даже сейчас: четыре ночи, одна за другой, – но впервые в нем что-то поменялось.
Испорченные идут. 
Это был иной шепот, и Перрин знал, от кого он исходит, поэтому вздрогнул, будто к нему прикоснулся мурддраал. Волк стоял среди кроваво-красных колонн, горный волк – косматый, серый с проседью, ростом Перрину почти по пояс. Он пристально смотрел на юношу, не сводя с него таких же желтых, как у самого Перрина, глаз.
Испорченные идут. 
– Нет, – проскрежетал Перрин. – Нет! Я не впущу вас! Ни за что!
Он точно когтями процарапал себе путь к пробуждению и сел на ложе у себя в хижине. Юноша дрожал – от страха, холода и гнева.
– Не впущу, – хрипло прошептал он.
Испорченные идут. 
Эта мысль отчетливо звучала в голове у Перрина, но принадлежала не ему.
Испорченные идут, брат. 

Глава 5. Кошмары наяву

Вскочив с кровати, Перрин схватил топор и выбежал наружу, босой, в одном белье, не обращая внимания на холод. Облака купались в тускло-белом сиянии луны. Этого света с лихвой хватало для глаз, и он явственно видел, как со всех сторон тихо крадутся между деревьями фигуры, почти такие же рослые, как Лойал, но лица их уродовали хищные рыла и клювы, а получеловеческие головы были увенчаны рогами и гребнями из перьев. Из этих настороженно двигавшихся теней какие-то имели копыта и звериные лапы, и было их не меньше тех, которые ступали по земле обутыми в сапоги ногами.
Перрин открыл было рот, чтобы поднять тревогу, как внезапно с грохотом распахнулась дверь хижины Морейн и наружу выскочил Лан, сжимая в руке меч и крича:
– Троллоки! Просыпайтесь, коли жизнь дорога! Троллоки!
С ответными криками из хижин стали вываливаться люди, полураздетые, но нимало этим в большинстве своем не смущенные, и все – с мечами наготове. Со звериным ревом троллоки бросились вперед, и их встретили сталью и криками «Шайнар!» и «Дракон Возрожденный!».
Лан был полностью одет; Перрин побился бы об заклад, что Страж и не спал вовсе, – он бросился в гущу троллоков, словно шерстяная одежда на нем была доспехами. Казалось, он будто танцует среди врагов, человек и меч струились подобно воде или ветру, и там, где танцевал Страж, троллоки визжали и умирали.
Морейн тоже покинула свою избушку, в ночи она исполняла собственный танец среди троллоков. Единственным видимым ее оружием был хлыст, но когда она хлестала троллока, на его теле вспыхивала огненная линия. Другой рукой она метала призванные из воздуха огненные шары, и троллоки выли, колотясь оземь, когда пламя пожирало их.
Вспышка пламени объяла дерево целиком, от корней до кроны, затем факелом загорелось другое, полыхнуло еще одно. Троллоки завизжали от нежданного света, но не перестали размахивать своими шипастыми топорами и загнутыми, подобно косам, мечами.
Вдруг Перрин заметил Лею, нерешительно шагнувшую из домика Морейн, что стоял на другой стороне низины, и все прочие мысли разом оставили его. Женщина из Туата’ан привалилась спиной к бревенчатой стене, прижав руку к горлу. Свет, отбрасываемый горящими деревьями, позволил ему увидеть лицо Леи, на котором отражались ужас, боль и отвращение к бойне, представшей ее глазам.
– Спрячься! – закричал ей Перрин. – Уходи! Прячься в доме!
Нарастающий рев сражающихся и умирающих поглотил его слова. Юноша бегом бросился к ней:
– Прячься, Лея! Прячься, если тебе дорог Свет!
Над Перрином навис троллок с кровожадно изогнутым клювом на месте носа и рта. Черная кольчуга, усаженная шипами, облегала его от плеч до колен, а под нею виднелись когтистые ястребиные лапы. Взмахнув своим странно изогнутым мечом, чудовище шагнуло вперед. От него пахло по́том, грязью и кровью.
Перрин, уклоняясь от удара сплеча, поднырнул под черный клинок и, крича что-то нечленораздельное, ударил в ответ топором. Он понимал, что вроде бы должен бояться, но страх куда-то подевался, уступив место целеустремленности. Перрина сейчас волновало только одно: необходимо добраться до Леи и увести ее в безопасное место; а троллок стоит у него на пути.
Троллок упал, рыча и брыкаясь; Перрин не знал, куда он его поразил, умирал тот или всего лишь ранен. Он перепрыгнул дергавшуюся в конвульсиях тварь и побежал вверх по неровному склону.
Пылающие деревья отбрасывали зловещие тени на небольшую долину. Колеблющаяся тень возле избушки Морейн вдруг обернулась рогатым троллоком с козлиным рылом. Сжимая обеими руками шипастую секиру, он готов был, похоже, ринуться вниз, в гущу схватки, но тут его взгляд пал на Лею.
– Нет! – закричал Перрин. – Свет, нет!
Камни осыпались из-под его босых ступней, но он не замечал ссадин и ушибов. Троллок замахнулся секирой.
– Лея-а-а-а-а-а-а-а!
В последний момент троллок развернулся, секира метнулась к Перрину. Он бросился наземь, завопив от боли, – сталь рассекла ему спину. В отчаянном броске Перрин ухватился за козлиное копыто и рванул изо всех сил. Троллок потерял равновесие и с шумом упал, но, съезжая по склону, успел схватить юношу ручищами, что были вдвое толще Перриновых. Сцепившись, они кубарем катились под гору. Тошнотворная вонь от троллока ударила Перрину в ноздри – мешанина козлиного смрада и кислого человеческого пота. Могучие вражьи лапищи обвились вокруг груди, выдавив оттуда воздух, ребра заскрипели, угрожая сломаться. Падая, троллок упустил секиру, но тупые козлиные зубы впились Перрину в плечо, задвигались мощные челюсти. От боли, захлестнувшей левую руку сверху донизу, он застонал. Перрин силился вдохнуть воздух, перед глазами плыли черные круги, но краешком сознания он сообразил, что другая его рука свободна и в ней он сжимает чудом не оброненный топор. Юноша держал его за верхнюю часть рукояти, как молот, шипом вперед. С ревом, на последнем дыхании Перрин вбил шип в висок троллоку. Тот беззвучно содрогнулся и раскинул руки, выпустив и отбросив юношу. Повинуясь одному лишь инстинкту, рука Перрина крепче сжала топорище, оружие рывком высвободилось, а троллок, все еще подергиваясь, заскользил вниз по склону.
Секунду Перрин лежал, пытаясь отдышаться. Глубокая рана, проходящая через спину, будто горела, и он чувствовал влагу текущей крови. Плечо протестующе отозвалось болью, когда он заставил себя приподняться на локте.
– Лея?
Та все еще оставалась там, съежившись перед хижиной, не более чем в десяти шагах выше по склону. И смотрела на него с таким выражением на лице, что он с трудом смог встретить ее взгляд.
– Не надо меня жалеть! – прорычал ей Перрин. – Не…
Мурддраал прыгнул с крыши хижины, прыжок его длился, казалось, неестественно долго, и все то время, которое заняло это его затянувшееся падение, черный плащ саваном стекал с его плеч, будто Получеловек уже стоял на земле. Безглазый взор был прикован к Перрину. Пахло от чудовища как от самой смерти.
Мурддраал не сводил взгляда с Перрина, и руки и ноги юноши сковал растекшийся по ним холод, грудь превратилась в ледяную глыбу.
– Лея, – шептал он. Больше он ничего не мог сделать, и лишь одно это удерживало его от бегства. – Лея, прошу тебя, спрячься. Прошу тебя.
Получеловек направился к Перрину – медленно, преисполненный уверенности, что страх удержит жертву в силке. Он двигался подобно змее, держа наготове меч, черный настолько, что клинок виден был лишь в отблесках пламени от горящих деревьев.
– Отруби треноге одну ножку, – произнес тихо мурддраал, – и она упадет.
Шелест его голоса напоминал звук, с которым осыпается пораженная сухой гнилью кожа.
Лея вдруг шевельнулась и бросилась вперед, пытаясь руками обхватить ноги мурддраала. Тварь отмахнулась темным мечом за спину, почти что мимоходом, даже не оглянувшись, и женщина осела.
Слезы выступили в уголках глаз Перрина. «Я должен был помочь ей… спасти ее. Я должен был сделать… хоть что-то!» Но под гнетом безглазого взора мурддраала не то что двинуться – даже думать было неимоверно тяжко.
Мы идем, брат. Мы идем, Юный Бык. 
Слова в глубине разума наполнили голову Перрина звоном, как от удара колокола; отзвуки дрожью прошлись по телу. Вместе со словами пришли волки, десятки волков наводнили его сознание, и в тот же миг Перрин увидел, что и сами они хлынули в чашу-низину. Горные волки, ростом почти по пояс человеку, белесо-серые с ног до головы, выбегали из ночи, к удивлению заметивших их двуногих, – потому что устремились волки на бой с Испорченными. Волки заполнили Перрина изнутри так, что он едва сознавал себя человеком. Глаза его собрали свет, засияв золотисто-желтым. И Получеловек прекратил свое наступление, словно вдруг усомнившись.
– Исчезающий, – яростно прохрипел Перрин, но тут иное имя пришло к нему – от волков. Троллоки, Испорченные, созданные в годы Войны Тени посредством смешения людей и животных, сами были немалым злом, но мурддраалы… – Нерожденный! – словно выплюнул Юный Бык. Рык искривил его губы, и он кинулся на мурддраала.
Тот двигался как гадюка, извивающаяся и смертоносная, черный меч мелькал словно молния, но Перрин был Юным Быком. Так прозвали его волки. Юный Бык, с рогами из стали. Он был един с волками. Он сам был волком, а любой волк готов умереть сотню раз, лишь бы увидеть, как падет еще один Нерожденный. Исчезающий отступал под неистовым натиском, и теперь стремительный клинок Получеловека успевал лишь отражать удары Перрина.
Подколенное сухожилие и горло – вот как убивают волки. Юный Бык внезапно бросился в сторону и упал на колено, топор резанул Получеловека по сухожилию. Тот завопил – в иное время от такого пронзающего кости крика у Перрина волосы встали бы дыбом – и упал, выставив руку. Получеловек – Нерожденный – все так же крепко держал меч, но прежде, чем он успел ответить, топор Юного Быка ударил снова. Наполовину отрубленная, голова мурддраала завалилась назад и повисла за спиной; однако, все еще опираясь на руку, Нерожденный остервенело полоснул мечом по воздуху. Нерожденные всегда умирали долго.
От волков – да и собственными глазами он это видел – Юный Бык воспринял образы троллоков, с воплями, в корчах рухнувших на землю, хотя их не тронул ни волк, ни человек. Связанные с поверженным мурддраалом, теперь, раз он умер, они умирали тоже – если не были убиты до того.
Сколь ни сильно было в Юном Быке страстное желание броситься вниз по склону, присоединиться к своим братьям, убивавшим Испорченных, присоединиться к охоте за оставшимися Нерожденными, человеческая его частица, пусть и глубоко погребенная, помнила: «Лея».
Он выронил топор и бережно перевернул ее. Кровь покрывала лицо Леи, а глаза смотрели на него снизу вверх, подернутые поволокой смерти. Казалось, этот взгляд обвинял его.
– Я пытался, – сказал ей Перрин. – Пытался спасти тебя. – (Ее взгляд ничуть не изменился.) – А что еще я мог сделать? Он бы убил тебя, если бы я не убил его!
Идем, Юный Бык. Идем убивать Испорченных. 
Волк одолел его, овладел им. Опустив Лею, Перрин поднял топор, влажно блеснула сталь. Когда он мчался вниз по каменистому склону, глаза его светились. Он был Юным Быком.
Там и тут деревья в низине пылали как факелы; пламя охватило высокую сосну в тот момент, когда Юный Бык вступил в бой. В ночном воздухе вспыхивали фиолетово-синие зарницы, подобные непрестанной молнии, – это Лан сошелся в схватке еще с одним мурддраалом, и сталь, сработанная древними Айз Седай, встретилась с черной сталью, выкованной в Такан’даре, что в тени Шайол Гул. Лойал орудовал посохом размером с добрую жердину из забора, деревянный вихрь отмерял пространство, куда троллок мог попасть лишь сбитым с ног. Люди отчаянно сражались среди пляшущих теней, но Юный Бык – Перрин – приметил краешком сознания, что слишком многие из шайнарских двуногих пали.
Братья и сестры дрались небольшими стаями, по трое-четверо, уворачиваясь от похожих на косы мечей и топоров с шипами на обухах; они, оскалив зубы, бросались на врагов и рвали клыками подколенные сухожилия, а после перегрызали горло упавшей добыче. Не было чести в такой битве, как не было в ней ни славы, ни пощады. Волки пришли не ради битвы, а для того, чтобы убивать. Юный Бык присоединился к одной из стай, и сталь топора заменяла ему клыки.
Он больше не думал о сражении, что шло вокруг. Был лишь троллок, которого он и его братья-волки отсекали от остальных и валили наземь. Потом будет следующий, и еще один, и еще, пока не останется ни одного Испорченного. Ни здесь, ни где бы то ни было. Перрин ощутил тягу отбросить топор и сражаться зубами, бегая на четырех лапах, как его братья. Нестись через высокие горные перевалы. Гнаться за оленем, утопая по брюхо в рыхлом снегу. Бежать наперегонки с холодным ветром, треплющим мех. Он рычал вместе с братьями, и троллоки под его желтоглазым взглядом выли от страха даже больше, чем перед другими волками.
Внезапно Перрин осознал, что в низине больше не осталось ни единого троллока, хотя и чувствовал, как братья преследуют сбежавших. Где-то там, в темноте, стая из семерых избрала иную добычу. Один из Нерожденных бежал к своему твердолапому четырехногому – своему коню, подсказала какая-то отдаленная часть Перрина, – и братья устремились следом за ним, носы были наполнены его чуждым запахом, духом самой смерти. Мысленно он был с ними, видел их глазами. Когда волки приблизились, Нерожденный развернулся, сыпля проклятиями. Его черный клинок и черное облачение были подобны ночи, но именно ночью охотятся братья и сестры Юного Быка.
Пал первый из собратьев, и Юный Бык зарычал, пронизанный его смертной мукой, однако остальные окружили Нерожденного, накинулись на него. Погибли еще братья и сестры, но, даже умирая, они, вцепившись челюстями, помогли повалить Нерожденного. Теперь тот отбивался, пустив в ход зубы, рвал глотки, ногтями полосовал шкуру и плоть не хуже твердых клыков, что носят двуногие, однако собратья терзали его даже в момент своей гибели. Наконец одинокая сестра высвободилась из груды еще содрогающихся тел и пошла прочь, скособочившись и пошатываясь. Утренняя Дымка, так ее звали, но, как то свойственно всем именам волков, оно было чем-то бо́льшим, нежели просто словами: в нем виделось морозное утро, когда налетающий спозаранку кусачий снег предвещает дневной снегопад и в долине завитки густого тумана, что кружит и уносит ветер, в резких порывах которого чуется предвестие доброй охоты. Вскинув голову, Утренняя Дымка взвыла на скрытую облаками луну, оплакивая погибших собратьев.
Юный Бык тоже запрокинул голову и завыл, скорбя вместе с ней.
Когда он опустил голову, на него смотрела Мин.
– Перрин, с тобой все в порядке? – спросила девушка нерешительно. На щеке у нее красовался синяк, а рукав куртки свисал наполовину оторванным. В одной руке она сжимала дубинку, в другой – кинжал. Дубинка и кинжал были в налипшей шерсти и испачканы в крови.
Перрин видел, что все смотрели на него, все, кто еще оставался на ногах. Лойал, устало опиравшийся на свой длинный посох. Шайнарцы, которые несли своих раненых, неспособных идти сами, вниз, где над одним из лежавших воинов уже склонилась Морейн и рядом с нею возвышался Лан. Даже Айз Седай повернула голову в сторону Перрина. Пылающие деревья, словно огромные факелы, заливали низину дрожащим светом. Везде валялись мертвые троллоки. Меньше половины шайнарцев стояли на ногах, остальные, погибшие и раненые, лежали на земле, и среди них там и тут виднелись тела его собратьев. Так много…
Перрин поймал себя на желании завыть снова. С неистовостью он отгородился от волков, мысленно возводя барьер между ними и собой, стремясь отсечь поток образов и эмоций, но те продолжали просачиваться. Однако в конце концов он перестал чувствовать волков, ощущать их боль и ярость, желание охотиться на Испорченных или бежать за… Перрин вздрогнул, встряхнулся. Огнем полыхала рана на спине, ободранное плечо словно побывало на наковальне под ударами молота. Босые ноги, исцарапанные и в ушибах, нещадно ныли. Повсюду был запах крови. Запах троллоков и смерти.
– Я… Со мной все в порядке, Мин.
– Ты славно бился, кузнец, – сказал Лан. Страж поднял над головой меч, все еще окровавленный. – Тай’шар Манетерен! Тай’шар Андор! 
Истинная кровь Манетерен. Истинная кровь Андора.
Шайнарцы – те немногие, кто еще имел силы стоять, – воздели свои клинки и поддержали Лана:
– Тай’шар Манетерен! Тай’шар Андор!
Лойал кивнул и добавил:
– Та’верен.
Смутившись, Перрин опустил глаза. Лан уберег его от вопросов, на которые он не хотел отвечать, и воздал ему незаслуженные почести. Другие не поняли. Перрин задавался вопросом, что бы они сказали, если бы знали правду. Мин подошла ближе, и он пробормотал:
– Лея погибла. Я не смог… Самую малость не успел.
– Ничего бы не изменилось. Ты и сам это знаешь, – тихо сказала Мин. Она наклонилась, чтобы взглянуть на его спину, и скривилась. – Морейн займется тобой. Она Исцеляет тех, кого может.
Перрин кивнул. До пояса вся спина была липкой от подсыхающей крови, но, несмотря на боль, он едва обращал на это внимание.
«О Свет, на этот раз я едва вернулся. Нельзя допустить, чтобы такое повторилось. И я этого не хочу. Больше никогда!»
Но когда он был с волками, все было совсем иначе. Ему ведь даже не приходило в голову беспокоиться, что незнакомцы пугаются его большого роста. И никто не думал, что он тугодум, лишь потому, что он старается быть осторожным. Волки знали друг друга, даже если раньше никогда не встречались, и с ними он был волком среди волков.
«Нет! – Его руки сжали рукоять топора. – Нет!»
Перрин вздрогнул, когда неожиданно заговорил Масима.
– Это был знак, – заявил шайнарец, поворачиваясь кругом и обращаясь ко всем. На обнаженных руках и груди у него темнела кровь – сражался он в одних штанах, – и вдобавок Масима прихрамывал, но неистовый огонь в его взоре пылал сильнее, чем когда-либо прежде. Намного сильнее. – Знак, призванный укрепить нашу веру. Даже волки явились сражаться за Дракона Возрожденного. В час Последней битвы лорд Дракон призовет даже зверей лесных биться на нашей стороне. Это знак нам. Знак идти вперед. Лишь приспешникам Темного не по пути с нами.
Двое шайнарцев кивнули.
– Захлопни растреклятый рот, Масима! – рявкнул на него Уно. Похоже, он был цел и невредим, но ведь Уно сражался с троллоками еще до рождения Перрина. Все же и он едва не валился с ног от усталости, и лишь нарисованный глаз на его повязке выглядел бодро. – Мы выступим тогда, когда лорд Дракон нам прямо об этом скажет, и не растреклятой минутой раньше! И вы, ублюдочные овцеголовые фермеры, не смейте этого забывать! – Одноглазый посмотрел на возрастающее число солдат, которыми занималась Морейн, – даже после ее манипуляций мало кто из них был способен хотя бы на такую малость, как сесть, – и покачал головой. – По крайней мере, у нас найдется, чем согреть раненых, – тут в достатке проклятых волчьих шкур.
– Нет!  – Горячность в голосе Перрина нескрываемо удивила шайнарцев. – Волки сражались за нас, и мы похороним их вместе с нашими павшими.
Уно нахмурился, открыл рот, словно собираясь возразить, но Перрин впился в него немигающим желтоглазым взглядом. Шайнарец первым опустил глаза и кивнул.
Снова сконфуженный, Перрин прочистил горло, в то время как Уно приказывал шайнарцам, кому позволяли раны, собрать мертвых волков. Мин поглядывала на Перрина искоса, как она поступала, когда видела вокруг кого-то знаки.
– А где Ранд? – спросил он у девушки.
– Бродит там, в темноте, – ответила Мин, кивком указав на уходящий вверх склон и по-прежнему не отводя взора от Перрина. – Ни с кем не желает разговаривать. Просто сидит там и рявкает на каждого, кто к нему подходит.
– Со мной поговорит, – сказал Перрин.
Девушка последовала за ним, стараясь убедить, что сначала ему стоит показать свои раны Морейн.
«О Свет, что же видит Мин, когда смотрит на меня? Нет, не желаю этого знать».
Ранд сидел на земле, привалившись спиной к стволу низкорослого дуба, там, куда уже не доходил свет от пылающих деревьев. Глядя в пустоту, он обхватил себя руками, сунув ладони под красную куртку, словно страдал от холода. Он как будто и не заметил, как подошли Перрин и Мин. Девушка уселась рядом с ним, но Ранд не пошевелился, даже когда она положила ладонь ему на руку. И даже здесь Перрин чуял кровь, и не только свою.
– Ранд… – начал он, однако тот прервал его:
– Знаешь, что я делал во время битвы? – По-прежнему устремив взор куда-то вдаль, Ранд будто разговаривал с ночью. – Ничего! Ничего стоящего. Поначалу, как ни тянулся, я Истинного Источника коснуться не сумел, достать до него не мог. Он все время ускользал. Затем, когда наконец я ухватился за него, то решил поразить их всех огнем, спалить всех троллоков и Исчезающих. А что вышло? Я лишь сумел поджечь несколько деревьев. И все! – Ранд затрясся в горьком беззвучном смехе, потом перестал смеяться, и лицо его искривилось в гримасе боли. – Саидин наполняла меня, я уже думал – взорвусь, точно фейерверк. Мне нужно было направить ее куда-нибудь, избавиться от нее, пока она не выжгла меня… И тут мне пришла мысль обрушить гору и похоронить под ней троллоков. И я уже почти попытался это сделать. Вот какой была моя битва. Не с троллоками – а с самим собой, чтобы гора всех нас не похоронила под собой.
Мин послала Перрину исполненный боли взгляд, словно моля о помощи.
– Мы… разделались с ними, Ранд, – произнес Перрин. Он содрогнулся при мысли обо всех раненых – там, в низине. И о мертвых. «Лучше уж так, чем гора, рухнувшая нам на головы». – Ты нам не понадобился.
Ранд прислонился к дереву затылком, закрыл глаза.
– Я чувствовал их приближение, – сказал он едва слышно. – Только не знал, что это. От них ощущение – как от порчи на саидин. А саидин – она всегда там, взывает ко мне, поет мне. И когда я понял разницу, то уже кричал Лан, предупреждая нас. Если б я только умел контролировать это, я бы поднял тревогу раньше, они бы и близко подойти не успели. Но чаще всего, когда мне и в самом деле удается коснуться саидин, я совсем не понимаю, что делаю. Ее поток прямо-таки смывает меня. И все же я мог хотя бы предупредить всех.
Чувствуя себя неловко, Перрин переступил с ноги на ногу; ушибы и ссадины болели.
– Мы и так были предупреждены. – Он понимал, что этими словами словно пытается убедить самого себя.
«Я бы тоже мог поднять тревогу, если бы поговорил с волками. Они знали, что в горах появились троллоки и Исчезающие. Они пытались сообщить мне».
Но Перрин терялся в догадках: если бы он не удерживал волков за пределами своего разума, не случилось бы так, что теперь он бегал бы вместе с ними? Тот человек, Илайас Мачира, также способный говорить с волками, он-то постоянно был с ними, хотя в то же время, по-видимому, не забывал, что он человек. Но он так и не объяснил Перрину, как этого добился, да и не видел его Перрин уже давно.
Скрип камней под ногами возвестил о том, что сюда идут два человека, и завихрение воздуха донесло до Перрина их запах. Впрочем, он выказал достаточную осторожность и не называл имен, пока Лан и Морейн не подошли настолько, чтобы их узнал в сумраке и человек с обычным зрением.
Страж вел Айз Седай под руку, как будто пытаясь поддержать женщину, но так, чтобы она о том не догадалась. Лицо у Морейн осунулось, в глазах читалась усталость, в одной руке она несла небольшую, потемневшую от времени фигурку женщины, вырезанную из драгоценной поделочной кости. Перрин знал, что это ангриал , реликт Эпохи легенд, позволяющий Айз Седай без опаски направлять больше Силы, чем она сумела бы в одиночку. То, что Морейн воспользовалась им для Исцеления, красноречиво говорило о том, как сильно она устала.
Мин встала, желая помочь Морейн, но Айз Седай жестом остановила ее.
– Всех остальных я осмотрела, – сказала она Мин. – Когда закончу здесь, то смогу отдохнуть.
Стряхнув заодно и руку Лана, Морейн, сосредоточенно нахмурившись, провела прохладной ладонью по кровоточащему плечу Перрина, затем вдоль раны на спине. От ее прикосновения по коже у него пробежало покалывание.
– Все не так плохо, – сказала она. – Ушиб плеча глубок, но ранения поверхностные. Приготовься. Больно не будет, но…
Ему всегда было неуютно, когда он знал, что кто-то рядом направляет Единую Силу, и еще хуже он себя чувствовал, если при этом подобное действие как-то затрагивало его самого. Тем не менее пару раз такое бывало, поэтому Перрин полагал, что имеет представление о последствиях воздействия Единой Силы, однако тогда Исцеление было незначительным, Морейн просто избавила его от усталости, когда не могла допустить, чтобы он выбился из сил. Те случаи не имели ничего общего с этим.
Внезапно Перрину показалось, что взор Айз Седай проникает внутрь его, пронзает его насквозь. Силясь вздохнуть, он едва не выронил свой топор. Перрин чувствовал, как расползается кожа у него на спине, мышцы будто извиваются, растягиваются, снова сплетаясь заново воедино. Его плечи судорожно задрожали, глаза застлал туман. Холод обжег до костей, затем проник еще глубже. У него возникло такое чувство, словно он куда-то двигается, падает, летит; Перрин не взялся бы ответить, что именно это было, однако по ощущениям его как будто несло – невесть каким образом, невесть куда и с громадной скоростью. Минула целая вечность, пока мир вокруг него снова не обрел привычную четкость. Морейн отступила на шаг, пошатнулась, едва не упала, но Лан успел подхватить ее под руку.
Изумленно раскрыв рот, Перрин смотрел на свое плечо. Раны и синяки исчезли, боли поубавилось. Он осторожно повернулся, изогнулся, но боль в спине тоже утихла. Ноги перестали ныть; ему незачем было смотреть – он и так знал, что ссадин и синяков больше не было. В желудке у Перрина громко заурчало.
– Тебе нужно поскорее поесть, – сказала юноше Морейн. – Для этого Исцеления немалая часть сил была взята у тебя самого. Тебе необходимо их восстановить.
Голод – и образы пищи – уже занимал мысли Перрина. Добрый кусок говядины, непрожаренный, с кровью, оленина и баранина и… Усилием воли он заставил себя не думать о мясе. Лучше он раздобудет те корешки, которые в жареном виде пахли как репа. Его желудок протестующее заворчал.
– У тебя даже шрама не осталось, кузнец, – сказал позади него Лан.
– Большинство раненых волков сами ушли в лес, – сказала Морейн, разминая спину сжатыми в кулак руками и потягиваясь, – но тех, кого смогла отыскать, я Исцелила. – Перрин бросил на нее испытующий взгляд, но она, казалось, просто вела разговор. – Возможно, явились они сюда по своим собственным причинам, но без них, похоже, мы все были бы мертвы.
Перрин неловко переступил с ноги на ногу и опустил взгляд.
Айз Седай потянулась к синяку на щеке Мин, но девушка сделала шаг назад:
– Мне почти не больно, а вы устали. У меня и похуже бывало, когда я просто спотыкалась.
Морейн улыбнулась и опустила руку. Лан аккуратно, но крепко взял Айз Седай под локоть; ее слегка пошатывало.
– Очень хорошо. А как ты, Ранд? Не ранен? Даже малейшая царапина, нанесенная мечом мурддраала, способна привести к смерти, и порой троллочьи клинки почти так же опасны.
Перрин только сейчас заметил влажное пятно на одежде Ранда.
– Ранд, да у тебя куртка намокла, – промолвил он.
Ранд вытянул правую руку из-под куртки: ладонь была в крови.
– Это не мурддраал, – сказал он, с отсутствующим видом уставившись на свою руку. – Даже не троллок. Открылась рана, которую я получил в Фалме.
Морейн зашипела и, вырвав руку из хватки Лана, припала на колени возле Ранда. Откинув полу куртки, она изучала рану. Саму рану Перрин не видел, потому что Морейн заслонила ее головой, но сейчас запах крови стал сильнее. Руки Айз Седай сместились, и Ранд сморщился от боли.
– «Кровь Дракона Возрожденного на скалах Шайол Гул освободит человечество от Тени». Разве не так гласят пророчества о Драконе? – произнес он.
– Кто тебе это сказал? – требовательно спросила Морейн.
– Доставили бы меня сейчас к Шайол Гул, – вяло сказал Ранд, – с помощью Путевых врат или Портального камня, и можно всему положить конец. Не будет больше смертей. Не будет больше снов. Больше не будет.
– Будь все настолько просто, – угрюмо сказала Морейн, – я бы так или иначе это осуществила, но не все в Кариатонском цикле следует воспринимать буквально. На одно, о чем говорится прямо, приходится десять пророчеств, которые могут иметь сотни различных толкований. Не думай, что ты вообще что-то знаешь из того, что должно  случиться, пусть даже кто-то пересказал тебе все пророчества до единого. – Она примолкла, будто собираясь с силами. Стиснув ангриал в кулаке, Айз Седай свободной рукой скользнула по раненому боку Ранда, как будто там не было крови. – Потерпи.
Вдруг Ранд широко распахнул глаза и сел, прямой, как натянутая струна. Он судорожно, задыхаясь, втягивал воздух, вздрагивая и глядя перед собой. Перрин, когда его Исцеляли, думал, что процедура длилась едва ли не вечность, но через несколько мгновений Морейн позволила Ранду прислониться спиной к дубу.
– Я сделала… все, что в моих силах, – промолвила она, едва шевеля губами. – Все, что могла. Но будь осторожен: рана может открыться вновь, если…
Голос ее затих, и Морейн стала заваливаться на землю.
Ранд поймал ее, но рядом в мгновение ока оказался Лан и подхватил Морейн. Когда она оказалась на руках Стража, на его лице на миг отразилось чувство столь близкое к нежности, какого Перрин и не ожидал увидеть у Лана.
– Вымоталась, – сказал Страж. – Она позаботилась обо всех, но нет никого, кто избавил бы от усталости ее. Пойду уложу ее в кровать.
– Есть Ранд, – нерешительно промолвила Мин, но Страж покачал головой:
– Нисколько не сомневаюсь, что ты готов попробовать, овечий пастух, – сказал Лан, – но тебе известно так мало, что с тем же успехом ты можешь как помочь ей, так и убить ее.
– Верно, – заметил Ранд с горечью. – Мне доверять нельзя. Льюс Тэрин Убийца Родичей сгубил всех близких. Быть может, и я натворю таких же бед под конец.
– Не раскисай, овечий пастух, – строгим тоном сказал ему Лан. – Твои плечи – опора всему миру. Помни: ты – мужчина, и делай то, что должно быть сделано.
Ранд поднял взгляд на Стража, и, как ни удивительно, вся его горечь словно исчезла.
– Я стану сражаться в полную силу, – сказал он. – Потому что, кроме меня, больше некому, и это должно быть сделано, и в этом – мой долг. Я буду биться, но не обязан любить то, чем я стал. – Он закрыл глаза, как будто засыпая. – Я буду сражаться. Сны…
Лан какое-то время пристально глядел на него, потом кивнул. Страж поднял голову и поверх лежащей у него на руках Морейн посмотрел на Перрина с Мин:
– Уложите его в постель, да и сами хоть немного поспите. Нам понадобится составить план, и одному Свету ведомо, что случится дальше.

Глава 6. Охота начинается

Перрин не надеялся уснуть, но желудок, набитый холодным рагу – его решимость по отношению к корешкам испарилась сразу, как в нос ударил запах остатков ужина, – и засевшая в костях усталость уложили юношу на кровать. Если он и видел сны, то не запомнил их. Проснулся Перрин оттого, что его тряс за плечи Лан, представший в лившемся через открытую дверь свете зари тенью в лучистом ореоле.
– Ранд пропал, – только и сказал Лан и спешно, почти бегом, ушел, но и этих слов было более чем достаточно.
Перрин, зевая, заставил себя сползти с кровати и торопливо оделся на утреннем холодке. Выйдя из хижины, он обнаружил снаружи лишь горстку шайнарцев, которые с помощью своих лошадей отволакивали тела троллоков в лес, и по тому, как двигалась бо́льшая часть солдат, было понятно, что им не помешало бы как следует отлежаться. Исцеление отбирает силы, и, чтобы восстановить их, телу нужно время.
Желудок у Перрина требовательно заворчал, и он заинтересованно принюхался к ветерку в надежде, что кто-то уже занялся стряпней. Он готов был слопать те похожие на репу коренья даже сырыми. Но нос Перрина обнаружил лишь застоялый смрад убитого мурддраала, вонь мертвых троллоков, запахи людей, живых и павших, лошадей и деревьев. И погибших волков.
Избушка Морейн, стоявшая на противоположном склоне низины-чаши, выглядела местом притяжения всех и вся. Вот внутрь забежала Мин, через пару-тройку мгновений оттуда вышел Масима, за ним – Уно. Одноглазый скрылся за деревьями, рысцой припустив к крутой скальной стене позади хижины, в то время как второй шайнарец стал, прихрамывая, спускаться по склону.
Перрин направился к избушке. Когда он шлепал вброд через мелкий ручей, то ему повстречался Масима. Лицо шайнарца было измученным, шрам на щеке стал заметнее, а глаза запали даже глубже обычного. Посреди ручья тот неожиданно поднял голову и схватил Перрина за рукав куртки.
– Ты из одной с ним деревни, – хрипло сказал Масима. – Ты должен знать. Почему лорд Дракон покинул нас? Какой грех мы совершили?
– Грех? О чем ты говоришь? Куда бы там Ранд ни отправился, это вовсе не из-за того, что вы что-то там сделали или не сделали.
Ответ ни в коей мере не удовлетворил Масиму; он не отпускал рукав Перрина и вглядывался ему в лицо, словно надеялся увидеть там ответы. Ледяная вода начала просачиваться в левый сапог Перрина.
– Масима, – произнес он осторожно, – что бы ни сделал лорд Дракон, это случилось согласно его замыслам. Лорд Дракон не оставил бы нас.
«Или оставил бы? Будь я на его месте, поступил бы так?» – подумал Перрин.
Масима медленно кивнул:
– Да. Да, теперь я все понял. Он в одиночку вышел в мир, чтобы разнеслась весть о его явлении. Мы тоже должны нести эту весть. Да. – Он похромал через ручей, бормоча что-то себе под нос.
Хлюпая через шаг, Перрин поднялся к избушке Морейн и постучал в дверь. Никто не откликнулся. Поколебавшись немного, он вошел.
Прихожая, где ночевал Лан, была столь же проста и аскетична, как и хижина самого Перрина: грубо сколоченная кровать у одной стены, несколько колышков, на которых обитатели избушки развешивали свои пожитки, и одна полка. Через открытую дверь проникало не так уж и много света, а кроме него, комнатку освещали лишь неказистые светильники на полке – лучины из маслянистой смолёнки, воткнутые в трещины обломков камней. От них поднимались тонкие струйки дыма, туманным облаком скапливающегося под крышей. Нос Перрина невольно сморщился от смолистого запаха горящего дерева.
Макушкой Перрин едва не доставал низкого потолка, а вот Лойал почти упирался в него головой, хотя и сидел в изножье кровати Лана. Стараясь занять поменьше места, огир даже подтянул колени. Увенчанные кисточками уши беспокойно подергивались. Мин сидела скрестив ноги на земляном полу рядом с дверью, ведущей в комнату Морейн, сама же Айз Седай в раздумьях ходила туда-сюда. Должно быть, то были мрачные думы. Доступное ей пространство укладывалось в три шага, но она решительно промеряла его вновь и вновь, и энергичность ее быстрой поступи шла вразрез со спокойствием, которое выражало ее лицо.
– По-моему, Масима сходит с ума, – сказал Перрин.
– А когда-нибудь он был в здравом уме? – фыркнула Мин.
Морейн повернулась к Перрину, поджав губы.
– Неужели Масима – самое важное из того, о чем ты думаешь этим утром, Перрин Айбара? – сказала она тихим голосом. Слишком тихим.
– Нет. Мне бы знать, когда ушел Ранд и почему. Видел ли кто, как он уходил? Хоть кто-то знает, куда он отправился? – Перрин заставил себя взглянуть Айз Седай в глаза так же твердо и спокойно, как и она. Это оказалось не так-то просто. Пусть он превосходил ее ростом, но она-то была Айз Седай. – Не ваша ли тут вина, Морейн? Не вы ли держали его в узде, пока он не утратил всякое терпение и не решил идти куда угодно, делать хоть что-то, лишь бы не сидеть сиднем?
Уши у Лойала встали торчком, и он украдкой сделал толстым пальцем предостерегающий знак.
Слегка склонив голову набок, Морейн вонзила испытующий взгляд в Перрина, и он изо всех сил старался не опустить взор.
– Я здесь ни при чем, – промолвила Айз Седай. – Он ушел где-то среди ночи. Когда, как и почему – я еще надеюсь узнать.
Плечи Лойала расслабленно поникли – он испустил тихий вздох облегчения. Тихий для огира, а так звук походил на шипение, с каким взлетает пар, когда раскаленное докрасна железо охлаждают в чане с водой.
– Никогда не серди Айз Седай, – прошептал Лойал, очевидно себе под нос, но услышали его все. – «Лучше обнять солнце, чем разгневать Айз Седай».
Мин чуть склонилась вперед и протянула Перрину сложенный лист бумаги:
– Ночью, после того как мы уложили Ранда в постель, Лойал ходил его проведать, и тот попросил у него ручку, бумагу и чернила.
Огир дернул ушами и нахмурился так, что длинные его брови свесились до самых щек.
– Не знал я, что он задумал. Не знал.
– Мы это понимаем, – сказала Мин. – Лойал, никто тебя ни в чем не обвиняет.
Морейн нахмурилась, глядя на письмо, но не стала мешать Перрину, когда тот читал. Послание было написано рукой Ранда.

То, что я делаю, я делаю потому, что другого выхода нет. Он вновь преследует меня, и, думаю, в этот раз один из нас должен умереть. Но моим спутникам незачем погибать вместе со мной. Слишком многие уже отдали за меня жизнь. Я тоже умирать не желаю и, если у меня получится, постараюсь остаться в живых. Во снах кроется смерть и ложь, но в них есть также и правда. 

На этом письмо заканчивалось, подписи не было. Перрину не было нужды гадать, кого имел в виду Ранд под словом «он». Для Ранда, для всех них им мог быть только один – Ба’алзамон.
– Ранд оставил записку там, подсунул под дверь, – сказала Мин напряженным голосом. – Взял кое-что из старой одежды, которую шайнарцы вывесили на просушку, а еще свою флейту и лошадь. Немного съестных припасов, и ничего больше, насколько нам известно. Никто из часовых не видел, как он ушел, а ведь прошлой ночью они бы не пропустили и крадущейся мыши.
– А если бы и заметили? Тогда что? – спокойно сказала Морейн. – Неужели кто-то из них встал бы на пути лорда Дракона ? Или хотя бы окликнул его? Найдутся такие, кто – Масима, к примеру, – горло себе перережет, если так велит им лорд Дракон .
Настала очередь Перрина сверлить взглядом Айз Седай.
– А вы ждали чего-то другого? Они поклялись следовать за ним. Света ради, Морейн, он бы никогда не назвал себя Драконом, если бы не вы. Чего же вы от них ждете? – Она молчала, и дальше Перрин говорил уже тише: – Вы верите, Морейн? Верите, что он действительно Дракон Возрожденный? Или просто считаете, что он из тех, кого вы можете использовать, пока Единая Сила не убьет его или не сведет с ума?
– Спокойнее, Перрин, – сказал Лойал. – Не кипятись так.
– Я успокоюсь, когда она мне ответит. Ну так что же, Морейн?
– Он тот, кто он есть, – коротко ответила она.
– Вы говорили, что Узор в конце концов вынудит Дракона выйти на верный путь. Не это ли случилось, или же он всего лишь пытается от вас удрать? – На какое-то мгновение Перрин подумал, что зашел слишком далеко – темные глаза Айз Седай блеснули гневом, – но и сдавать назад он был не намерен. – Так что?
Морейн глубоко вздохнула:
– Вполне возможно, что все предначертано Узором, однако я не предполагала, что ему суждено уйти в одиночку. Он владеет огромной мощью, но, несмотря на это, во многих отношениях Ранд беззащитен, как дитя, и столь же мало знает мир вокруг. Да, направлять он способен, но не всегда ему удается призвать Единую Силу, и, даже обратившись к ней, нередко он не знает, что ему делать с ее потоком, как его контролировать. И если он не научится управлять Силой, то сойти с ума не успеет – прежде она сама уничтожит его. Но ему еще столь многому нужно учиться. Ранд желает бегать, не обучившись ходить.
– Вы играете словами, Морейн, и уводите по ложным следам, – фыркнул Перрин. – Если он, как вы выразились, тот, кто он есть, разве вам не приходило в голову, что он лучше вас знает, как ему поступать?
– Он тот, кто он есть, – повторила она твердо, – но я должна сохранить ему жизнь, раз ему предопределено что-то осуществить. Мертвым ему не исполнить пророчеств, и даже если он сумеет избежать приспешников Тьмы и отродий Тени, есть тысячи других, готовых убить его. Все сказанное – лишь намек на сотую часть того, кто он есть. Но если это все, с чем он может столкнуться, я бы и вполовину так не беспокоилась, как сейчас. Нельзя сбрасывать со счетов Отрекшихся.
В углу раздался стон Лойала; Перрин вздрогнул и по привычке забормотал:
– «Темный и все Отрекшиеся заточены в Шайол Гул…»
Однако Морейн не дала ему закончить:
– Печати слабеют, Перрин. Некоторые из них сломаны, хотя об этом мир не знает. Не должен знать. Отец Лжи не на свободе. Пока еще. Но поскольку печати поддались и все больше ослабевают, кто из Отрекшихся уже смог вырваться? Ланфир? Саммаэль? Асмодиан? Или Бе’лал, или Равин? Или сам Ишамаэль, Предавший Надежду? Всего их было тринадцать, Перрин, и они были скованы печатями, а не стенами узилища, в котором удерживается Темный. Тринадцать самых могучих Айз Седай, что жили в Эпоху легенд, и слабейший из них сильнее десятка сильнейших Айз Седай наших дней, а самый невежественный владеет всеми знаниями Эпохи легенд. И все они, каждый мужчина, каждая женщина, отринули Свет и предали свои души Тени. Что, если они освободились и поджидают его? Я не позволю им его заполучить.
Перрин вздрогнул – отчасти из-за ледяной стали в ее последних словах, отчасти из-за мыслей об Отрекшихся. Он и мысли допускать не желал хотя бы об одном Отрекшемся, который свободно разгуливает по миру. Этими именами пугала мать, когда он был маленьким. «За мальчиками, которые матерям не говорят правду, приходит Ишамаэль. А тех мальчиков, которые не ложатся спать, когда положено, в ночи подстерегает Ланфир». И то, что он стал взрослым, не сильно умеряло страхи – не теперь, когда он узнал, что все они реальны. Не теперь, когда Морейн сказала, что они, быть может, освободились.
– Заточены в Шайол Гул, – прошептал Перрин, мечтая верить в это, как прежде. Снедаемый тревогой, он перечитал письмо Ранда. – Сны. Он и вчера о снах говорил.
Шагнув к Перрину, Морейн впилась взглядом ему в лицо:
– Сны?
Вошли Лан и Уно, но Морейн жестом велела им молчать. В маленькой комнатушке стало совсем тесно: пять человек, да еще и огир вдобавок.
– Что за сны снились тебе  в последние несколько дней, Перрин? – Все его уверения, что с его снами все было в порядке, она пропустила мимо ушей. – Рассказывай, – настаивала Морейн. – У тебя были необычные сны? Какие именно? Говори! – Айз Седай впилась в юношу взглядом, вытягивая из него слова, словно кузнечными клещами.
Перрин оглянулся на остальных – они все, даже Мин, пристально смотрели на него – и неохотно рассказал об одном сне, который представлялся ему странным и который повторялся каждую ночь. Сон о мече, которого он не мог коснуться. О волке, явившемся ему в последнем сне, говорить не стал.
– Калландор, – выдохнул Лан, услышав рассказ Перрина. Какой бы каменной твердости ни было у него лицо, Страж казался ошеломленным.
– Да, – промолвила Морейн. – Но мы должны быть совершенно уверены. Поговори с остальными. – Лан поспешно вышел из хижины, а она обратилась к Уно: – А твои сны о чем? Тебе тоже снился меч?
Шайнарец переминался с ноги на ногу. Нарисованный на повязке красный глаз смотрел прямо на Морейн, но живой глаз Уно помаргивал и бегал.
– Да мне все время снятся сны о растрек… гм… клинках, Морейн Седай, – отвечал он напряженным голосом. – И в последние ночи, наверно, тоже меч снился. Я свои сны помню не так хорошо, как лорд Перрин.
– Лойал? – спросила Морейн.
– Сны у меня всегда одни и те же, Морейн Седай. Рощи, Великие Древа и стеддинг. Когда мы, огиры, находимся вдали от стеддинга, то всегда видим его во сне.
Айз Седай повернулась снова к Перрину.
– То был просто сон, – сказал тот. – И ничего больше.
– Сомневаюсь, – молвила она. – Ты описал зал, именуемый Сердцем Твердыни, тот, что расположен в крепости под названием Твердыня Тира. И описал так, будто стоял в том зале. А сияющий меч – Калландор, Меч-Который-Не-Меч, Меч-Которого-Нельзя-Коснуться.
Лойал сел прямо, стукнувшись головой о потолок, и, похоже не заметив этого, произнес:
– Пророчества о Драконе гласят: Тирская Твердыня не падет, пока рука Дракона не завладеет Калландором. Падение Твердыни Тира будет одним из вернейших знамений Возрождения Дракона. Если Ранд возьмет Калландор, всему миру придется признать его Драконом.
– Возможно. – Слово поплыло с уст Айз Седай, точно льдинка по стоячей воде.
– Возможно? – переспросил Перрин. – Возможно? Я думал, что это последний знак, последнее, что остается для свершения ваших пророчеств.
– Не первый, но и не последний, – сказала Морейн. – Калландор будет лишь очередным исполнением того, что описано в Кариатонском цикле, тогда как рождение Дракона на склонах Драконовой горы было первым. Он еще должен повергнуть государства, или раздробить мир. Даже книгочеи, всю свою жизнь вдоль и поперек изучавшие пророчества, ведать не ведают, какое им всем дать объяснение. Что означает то, что он «поразит свой народ мечом мира и уничтожит их листом»? Как понимать «девять лун обяжет он служить себе»? Тем не менее этим пассажам в цикле придается такое же важное значение, как и Калландору. Есть и другие. Что за «раны безумия и порезы надежды» должен он исцелить? Что за цепи суждено ему разорвать и кто закован в те цепи? А некоторые из предсказаний настолько туманны, что он, возможно, уже исполнил их, пусть даже я о том и не знаю. Так что – нет. Калландор – далеко не последний в списке.
Перрин беспокойно повел плечами. Из пророчеств он знал только кое-какие отрывки и отдельные строки; а с тех пор как Ранд позволил Морейн всучить себе в руки то знамя, то Перрину даже слышать о них лишний раз не хотелось. Нет, это нежелание родилось у него даже раньше. После того, как путешествие с использованием Портального камня убедило Перрина, что его жизнь самой судьбой связана с жизнью Ранда.
– Если же ты, Лойал, сын Арента, сына Халана, – продолжала Морейн, – считаешь, будто Ранду достаточно просто руку протянуть, то ты глупец, как и он сам, если так думает. Даже если он живым доберется до Тира, в Твердыню он может никогда и не попасть. К Единой Силе тайренцы вовсе любви не питают, и еще меньше им понравится человек, утверждающий, будто он – Дракон. Направлять Силу – деяние, объявленное там противозаконным, а Айз Седай, самое лучшее, лишь терпят, пока те не обращаются к Силе. Цитируешь вслух пророчества о Драконе или хотя бы владеешь экземпляром Кариатонского цикла – этого в Тире достаточно, чтобы ты оказался в тюрьме. И никто не вступит в Твердыню Тира без позволения правящих там благородных лордов. А уж в Сердце Твердыни не допускается никто, за исключением самих благородных лордов. Он к этому не готов. Не готов.
Перрин тихонько хмыкнул. Твердыня нипочем не падет, пока Дракон Возрожденный не возьмет Калландор. «Как, Света ради, он должен добраться до меча – что находится внутри проклятой крепости! – до того, как крепость падет? Безумие какое-то!»
– Почему же мы просто сидим тут? – воскликнула Мин. – Если Ранд направился в Тир, почему бы нам не идти за ним? Его могут убить или… или… Почему мы здесь отсиживаемся?
Морейн положила ладонь на голову Мин.
– Потому что я должна быть уверена, – мягко сказала она. – Не слишком-то приятно, когда Колесо избирает, быть тебе великим или пребывать в тени величия. Избранники Колеса могут лишь принимать то, что грядет.
– Надоело уже принимать то, что грядет. – Мин потерла глаза рукой. Перрину почудилось, будто он заметил слезы. – Пока мы ждем, Ранд уже мог умереть.
Морейн пригладила волосы Мин; на лице Айз Седай появилось выражение чуть ли не жалости.
Перрин присел на край кровати Лана, напротив Лойала. Людской запах густым облаком висел в воздухе – запах людей, а еще тревоги и страха; от Лойала пахло книгами и деревьями, равно как и беспокойством. Ощущение ловушки усугубляли стены вокруг них – стены и теснота жилища. Горящие лучины добавляли вони.
– Как может мой сон подсказать, куда ушел Ранд? – спросил Перрин. – Это же мой сон.
– Те, кто способен направлять Единую Силу, – негромко промолвила Морейн, – те, кто особенно силен во владении духом, иногда навязывают собственные сны другим людям. – При этом она не переставала успокаивать Мин, нежно поглаживая ее по голове. – Особенно тем, кто… восприимчив. Вряд ли Ранд поступал так нарочно, но сновидения тех, кто прикасается к Истинному Источнику, бывают сильны. С учетом мощи Ранда его сны вполне могут охватить целую деревню, а может, даже и город. Он мало знает о том, что он способен делать и что он делает, и еще меньше – как контролировать свой дар.
– Тогда почему эти сны не снились вам? – спросил Перрин. – Или Лану.
Уно вперил взор куда-то перед собой и вид имел такой, будто хотел оказаться где угодно, лишь бы не здесь, а у Лойала поникли уши. Перрин слишком устал и проголодался, чтобы беспокоиться, выказывает ли он Айз Седай должное уважение. И вдобавок был слишком разгневан – как он только что осознал.
– Почему? – пытливо повторил Перрин свой вопрос.
– Айз Седай обучены ограждать свои сны, – спокойно отвечала Морейн. – Каждый раз, когда засыпаю, я выставляю защиту, даже о том не задумываясь. Стражи, благодаря узам, обретают нечто весьма схожее. Гайдины не могли бы выполнять возложенные на них задачи, если бы Тень вкрадывалась в их сновидения. Во сне любой из нас уязвим, а Тень по ночам в самой силе.
– Вечно мы от вас узнаем что-то новенькое, – пробурчал Перрин. – Нельзя ли хоть раз заранее сказать нам, чего ждать, вместо того чтобы объяснять уже случившееся?
Уно выглядел так, будто старался придумать повод немедленно убраться вон.
Морейн обратила на Перрина хмурый взгляд:
– Ты хочешь, чтобы я с тобой за один вечер поделилась знаниями всей своей жизни? Или, по-твоему, года хватит? Вот что я скажу тебе. Остерегайся снов, Перрин Айбара. Будь очень осторожен со снами.
Перрин отвел глаза в сторону.
– Осторожен я, – пробормотал он. – Осторожен.
Затем воцарилась тишина, нарушать которую никто не испытывал желания. Мин сидела, уставившись на свои скрещенные лодыжки, хотя, очевидно, находя в присутствии рядом Морейн какое-то утешение. Уно стоял, прислонившись к стене и не глядя ни на кого. Лойал забылся настолько, что вытащил из кармана книгу и в тусклом свете пытался читать. Ожидание все тянулось, выматывая Перрина. «Не Тени в своих снах я боюсь. Волков я боюсь. Ни за что не пущу их в свои сны. Не пущу!»
Возвратился Лан, и Морейн нетерпеливо выпрямилась. Страж ответил на ее немой вопрос:
– Половина из них припомнила сны с мечами в последние четыре ночи подряд. Некоторые помнят зал с огромными колоннами, а пятеро сказали, что меч был то ли из стекла, то ли из какого-то кристалла. Масима говорит, что прошлой ночью видел во сне, как этот меч держит Ранд.
– Это все проясняет, – заметила Морейн. Оживившись, Айз Седай потирала руки; казалось, будто внезапно она преисполнилась новых сил. – Теперь  я уверена. Правда, еще бы хотелось узнать, как ему удалось уйти незамеченным. Если он раскрыл какой-то талант, корнями уходящий в Эпоху легенд…
Лан поглядел на Уно, и одноглазый воин взволнованно передернул плечами:
– Побери меня прах, совсем позабыл я за этим проклятым разговором, что растре… – Он запнулся и, прокашлявшись, покосился на Морейн. Она выжидающе глядела на него. – Я о том, что… э-э… то есть я прошел по следам лорда Дракона. Теперь в ту укромную долинку есть иной путь. То… землетрясение обрушило ее дальнюю стену. Подъем там получился крутой, однако лошадь его одолеет. На перевале я нашел еще больше следов, а оттуда есть легкий спуск вокруг горы.
Договорив, Уно сделал глубокий выдох.
– Хорошо, – сказала Морейн. – По крайней мере, он не открыл вновь способа, как летать, или как становиться невидимым, или еще что-то такое, о чем говорят легенды. Нам нужно не мешкая последовать за ним. Уно, я дам тебе достаточно золота, чтобы ты с остальными добрался до Джеханнаха, и назову имя того, кто позаботится, чтобы там тебе дали еще. К чужеземцам гэалданцы относятся настороженно, но, если не будете привлекать к себе внимания, вас не потревожат. Ждите там, пока я не пришлю весточку.
– Мы отправимся вместе с вами, – возразил Уно. – Все мы поклялись следовать за Драконом Возрожденным. Нас совсем горстка, и я не понимаю, как мы захватим крепость, которую прежде никто никогда взять не мог, но с помощью лорда Дракона мы совершим то, что должны.
– Так мы теперь «народ Дракона». – Перрин безрадостно рассмеялся. – «Твердыня Тира останется несокрушимой, пока не явится народ Дракона». Морейн, вы дали нам новое имя?
– Следи за языком, кузнец, – прорычал Лан, воплощение камня и льда.
Морейн пронзила их обоих взглядом, и они умолкли.
– Извини, Уно, – сказала она. – Чтобы была надежда настигнуть Ранда, мы должны двигаться быстро. Из шайнарцев ты один в состоянии выдержать долгую погоню, а остальным нужно несколько дней, чтобы набраться сил. Мы же не можем ждать ни дня. Как только смогу, я пошлю за вами.
Уно состроил кислую мину, но поклонился, соглашаясь с решением Айз Седай. Получив ее позволение уйти, шайнарец выпрямился и отправился с известиями к остальным.
– Ну а я отправлюсь с вами, что бы вы там ни говорили, – со всей твердостью заявила Мин.
– Ты отправишься в Тар Валон, – сказала ей Морейн.
– Ничего подобного!
Словно не услышав ее ответа, Айз Седай спокойно продолжила:
– Престол Амерлин необходимо известить обо всем случившемся, а рассчитывать на то, что отыщется доверенное лицо с почтовыми голубями, я не могу. Как и на то, что Амерлин вообще увидит послание, которое я отправлю с голубем. Дорога долгая и трудная. В одиночку я бы тебя не послала, будь у нас возможность хоть кого-то дать тебе в провожатые, но я позабочусь о деньгах для тебя и о письмах тем, кто может помочь тебе в пути. Скачи быстро, гони во весь опор. Загонишь лошадь, купи другую – или укради, если потребуется, – но скачи быстро.
– Пусть Уно передаст ваше послание. Он справится – вы сами так сказали. А я отправляюсь за Рандом.
– У Уно свои обязанности, Мин. И неужели ты думаешь, будто мужчина может запросто явиться к воротам Белой Башни и потребовать аудиенции у Престола Амерлин? Даже короля заставят ожидать не один день, если он прибудет без предупреждения, а простому шайнарцу, боюсь, придется неделями, если не целую вечность, обивать пороги. Не говоря уже о том, что о столь необычном событии еще до захода солнца станет известно в Тар Валоне всем и каждому. Не многие женщины ищут встречи с самой Амерлин, но такое случается, и больших пересудов это не вызовет. Никто не должен узнать и той малости, что Престол Амерлин получила от меня послание. От сохранения тайны, возможно, зависит ее жизнь – да и наши тоже. Именно ты должна стать моим гонцом.
Мин сидела, шевеля губами, со всей очевидностью подбирая новые доводы, но Морейн уже повернулась к Стражу:
– Лан, я крайне опасаюсь, что следов ухода Ранда мы обнаружим куда больше, чем мне того хотелось бы, но я полагаюсь на твое умение следопыта. – (Страж кивнул.) – Перрин? Лойал? Вы пойдете со мной за Рандом?
Сидевшая у стены Мин возмущенно запротестовала, но на ее жалобы Айз Седай внимания не обратила.
– Я пойду, – поторопился сказать Лойал. – Ранд – мой друг. И готов признаться: я ничего не хочу пропустить. Сами знаете, дело в моей книге.
Перрин с ответом не спешил. Ранд был его другом, в кого бы он там ни перековался. И вряд ли есть сомнения, что их судьбы связаны, хотя Перрин совсем не возражал бы, чтобы подобная участь его миновала – если существует такая возможность.
– Это же нужно, верно? – в конце концов промолвил он. – Я пойду.
– Хорошо. – Морейн вновь потерла руки – с видом человека, готового взяться за важное дело. – Так, вам всем нужно собираться в дорогу. И немедля! Ранд опережает нас на несколько часов. Я намерена еще до полудня уверенно идти по его следу.
В последних словах стройной Айз Седай было столько воли и целеустремленности, что всех, кроме Лана, будто рукой подтолкнуло к двери; Лойал ступал горбясь, пока не вышел из хижины. Перрину на ум пришло сравнить Морейн с хозяйкой, погоняющей гусей.
Едва перешагнув порог, Мин чуть задержалась и, обернувшись, с чересчур сладкой улыбочкой обратилась к Лану:
– А от тебя никакой весточки никому передать не надо? Найнив, быть может?
Страж на это моргнул пару раз, хотя кто другой, если бы его вот так застигли врасплох, выглядел бы как охромевшая на одну ногу лошадь.
– Все знают… – начал Лан, но почти сразу же взял себя в руки. – Если ей нужно будет от меня что-то услышать, я сам ей скажу. – И он захлопнул дверь прямо у нее перед носом.
– Мужчины! – пробормотала Мин в закрытую дверь. – Не видят того, что и валун узрит, и чересчур упрямы, чтобы доверить им самим думать за себя.
Перрин сделал глубокий вдох. Слабые запахи смерти по-прежнему висели в воздухе низины, но это было лучше тесноты в хижине. Немного лучше.
– Чистый воздух, – вздохнул Лойал. – Дым уже начал мне надоедать.
Вместе они двинулись вниз по склону. На берегу ручья вокруг Уно собрались шайнарцы, те, кто мог держаться на ногах. Судя по жестикуляции, одноглазый воин обильно сыпал проклятиями, наверстывая упущенное время.
– За что вам двоим такие привилегии? – неожиданно спросила Мин. – У вас-то она спросила . Мне она такой любезности, как просьба, не оказала.
Лойал покачал головой:
– По-моему, Мин, она спрашивала, уже зная, как мы ответим. Похоже, Морейн может прочесть и меня, и Перрина, точно книгу. Она знает, как мы поступим. А ты для нее – книга закрытая.
Видимо, сказанное огиром Мин не сильно успокоило. Она посмотрела снизу вверх на обоих спутников: с одной стороны – Перрин, который больше чем на голову выше ее, с другой – Лойал, возвышающийся над нею, как башня.
– Будто мне от этого легче, – сказала Мин. – Я до сих пор иду, куда она хочет, так же безропотно, как и вы, барашки. А поначалу ты неплохо держался, Перрин. Напустился на Морейн так, будто она продала тебе одежку, у которой швы расползаются.
– А ведь и вправду я на нее накинулся, – с удивлением промолвил Перрин. Он и сам не сообразил, что именно сделал. – Это оказалось не так ужасно, как я себе представлял.
– Ты везунчик, – пророкотал Лойал. – «Гневить Айз Седай – все равно что голову в осиное гнездо сунуть».
– Лойал, – обратилась к нему Мин. – Мне нужно потолковать с Перрином. С глазу на глаз. Ты не против?
– О-о, нет! Конечно нет. – Огир перестал сдерживать свой обычный шаг и быстро ушел вперед, доставая трубку и кисет с табаком из кармана долгополой куртки.
Перрин настороженно посматривал на Мин. Девушка покусывала губу, подбирая, по-видимому, нужные ей слова.
– Ты когда-либо видела образы вокруг него? – спросил юноша, кивком указывая на удаляющегося огира.
Она покачала головой:
– По-моему, такое выходит только с людьми. Но в твоих знаках я вижу кое-что, о чем тебе лучше бы знать.
– Я же говорил тебе…
– Перрин, не стоит прикидываться тупицей больше, чем следует. Тогда, в хижине, появились новые образы, сразу после того, как ты сказал, что пойдешь. Раньше их не было. Они должны быть связаны с предстоящим походом. Или, по крайней мере, с тем, что ты решил пойти.
Помолчав, Перрин с неохотой спросил:
– И что же ты видишь?
– Айильца в клетке, – быстро сказала она. – Человека из Туата’ан с мечом. Сокола и ястреба, усевшихся тебе на плечи. Это, по-моему, соколиха и ястребица. Ну и все остальное, разумеется, то, что всегда там. Тьма, кружащаяся вокруг тебя, и…
– Больше ни слова! – Убедившись, что девушка умолкла, Перрин почесал голову, размышляя. Все сказанное звучало для него полной бессмыслицей. – У тебя есть хоть какие-то мысли, что все это значит? Я про новые образы спрашиваю.
– Нет, но они важны. Как и все знаки, которые я вижу. Поворотные моменты в жизни людей или то, чему суждено сбыться. Это всегда важно. – Она помолчала, в чем-то сомневаясь и глядя на Перрина. – И вот еще что… – медленно добавила она. – Если встретишь женщину – самую красивую женщину из всех, каких ты когда-либо видел, – беги!
Перрин заморгал:
– Ты видела красавицу? С какой стати мне убегать от красивой женщины?
– А просто совет принять ты не можешь? – раздраженно промолвила Мин. Она пнула камешек и проследила, как тот скатывается по склону.
Торопиться с выводами Перрин не любил – одна из причин, почему некоторые люди считали его тугодумом, – но он сопоставил ряд высказываний Мин за последние несколько дней и пришел к поразительному заключению. Он встал как вкопанный, мучительно подбирая слова:
– Мм… э-э… Знаешь, Мин, ты мне нравишься… Нравишься, но… мм… вроде как напоминаешь мне моих сестренок… Я хочу сказать, ты…
Девушка подняла голову, и он запнулся, наткнувшись на ее взгляд из-под удивленно приподнятых бровей. Поток его слов оборвался. На ее губах играла едва заметная улыбка.
– Что ж, Перрин, знай – я люблю тебя. – Мин постояла, наблюдая за тем, как он глотает ртом воздух, затем заговорила не спеша, осторожно подбирая слова: – Как брата, ты, чурбаноголовый простофиля! Нет, мужская самонадеянность никогда не перестает меня удивлять! Вы как один думаете, будто все происходящее связано исключительно с вами и каждая женщина обязана вас желать.
Перрин почувствовал, как по его лицу растекается горячий румянец:
– Я бы никогда… Я не… – Он прочистил горло. – Что ты там видела насчет женщины?
– Просто прими мой совет, – сказала Мин и быстрым шагом продолжила спуск к ручью. – Обо всем прочем можешь позабыть, – бросила она через плечо, – но насчет этого – берегись!
Перрин хмуро смотрел вслед девушке – и на сей раз его мысли вроде быстро пришли в порядок, – затем нагнал ее в два шага.
– Так это Ранд, да?
Она издала горлом нечленораздельный звук и покосилась на Перрина, не замедляя, впрочем, шага.
– Может, в конце концов, ты и не такой уж шерстеголовый, – пробормотала она. А потом добавила, будто разговаривая сама с собой: – Я связана с ним так же крепко, как ветка связана со стволом. Но я не видела знаков, говорящих об ответной любви Ранда ко мне. И я не единственная.
– А Эгвейн знает? – спросил Перрин.
Ранд и Эгвейн были чуть ли не обещаны друг другу с детства. Разве что на колени еще не вставали перед Кругом женщин, который объявил бы об их помолвке. Он не знал наверняка, насколько далеко все у них зашло, если вообще что-то изменилось.
– Знает, – коротко ответила Мин. – Как будто кому-то из нас от этого легче.
– А Ранд? Ему известно?
– О, конечно, – с горечью сказала она. – Так я ему и сказала, да? Или нет? «Ранд, я прочитала твои знаки, и, похоже, мне суждено в тебя влюбиться. А еще мне придется делить тебя с другими, что мне вовсе не по нраву, но так тому и быть». Нет, все-таки ты, Перрин Айбара, чудо чурбаноголовое. – Она сердито провела ладонью по глазам. – Если бы я могла быть с ним, то уверена, что помогла бы. Как-нибудь. О-о, Свет, если он умрет, не знаю, сумею ли я вынести это.
Перрин неловко пожал плечами:
– Послушай, Мин… Я все силы приложу, чтобы помочь ему. – «Чего бы это ни стоило». – Обещаю тебе. А для тебя и в самом деле лучше всего – отправиться в Тар Валон. Там безопасно, там тебе ничто не грозит.
– Безопасно? – Мин покатала слово на языке, будто пробуя на вкус и пытаясь определить, что оно значит. – По-твоему, в Тар Валоне безопасно?
– Уж если в Тар Валоне опасно, тогда опасно везде.
Девушка громко фыркнула, и дальше они пошли молча. Им, как и остальным, нужно было собираться в путь.

Глава 7. Покидая горы

Спуск с гор был труден, но чем ниже спускался отряд, тем меньше Перрин испытывал необходимость в подбитом мехом плаще. Час за часом продвигались они, и на смену последним заморозкам пришли первые дни весны. Стаяли и пропали остатки снега, и на высокогорных лугах, по которым скакал отряд, начали появляться травы и полевые цветы – беленькие девичьи надежды и розовые непоседницы. Все чаще встречались деревья, листвы на них становилось больше, и среди ветвей пели малиновки и луговые жаворонки. Были там и волки. Они никогда не показывались на глаза – даже Лан не говорил, что заметил хоть одного, – однако Перрин знал наверняка. Свой разум он накрепко закрыл от волков, но вновь и вновь едва уловимая – точно легким перышком прикоснулись – щекотка на задворках сознания напоминала ему, что они – там.
Бо́льшую часть времени Лан был занят тем, что разведывал путь для отряда; он, верхом на Мандарбе, своем черном боевом коне, разыскивал следы Ранда, а остальные следовали по тем знакам, что Страж оставлял для них. Стрелку, выложенную камешками на земле или легко нацарапанную на скалистой стене ущелья на развилке. Повернуть сюда. Пересечь эту седловину. Тут свернуть в сторону, по этой оленьей тропе, вот здесь через перелесок и вниз вдоль узкого ручья, пусть даже ничто и не указывает на то, что кто-то вообще когда-то проходил раньше этим путем. Ничто, кроме отметок Лана. Пучок травы или стеблей, перевязанный одним способом, велит повернуть влево, связанный по-другому – двигаться вправо. Согнутая ветка. Горка камней – значит впереди крутой подъем; два листа наколоты на шип – жди крутого спуска. По прикидкам Перрина, Страж использовал чуть ли не сотню разных знаков, и Морейн знала их все. Лан редко возвращался к отряду, обычно только когда они разбивали лагерь, и, как правило, он, отойдя в сторонку от костра, о чем-то тихо совещался с Морейн. Из лагеря же он чаще всего уходил за несколько часов до восхода солнца.
После него, едва лишь розовело небо на востоке, первой в седле всегда оказывалась Морейн. Айз Седай не слезала бы со своей белой кобылы, Алдиб, дотемна и готова была ехать и в ночи, вот только Лан отказывался двигаться дальше по следу в потемках.
– Если лошадь сломает ногу, это задержит нас куда больше, – говорил Морейн Страж, если та принималась жаловаться на промедление.
Ответ Морейн всегда был почти одинаков:
– Если ты не способен двигаться быстрее, то, пожалуй, придется мне отправить тебя к Мирелле, не дожидаясь, пока ты состаришься. Ладно, положим, это подождет, но ты должен вести нас быстрее.
Слова ее звучали наполовину шуткой, наполовину – сердитой угрозой. В них определенно таилась некая угроза или, вероятно, предостережение – такой вывод сделал для себя Перрин, глядя на то, как Лан поджимал губы, пусть даже Айз Седай потом улыбалась и, протянув руку, успокаивающе похлопывала Стража по плечу.
После первого подобного разговора Перрин с подозрением поинтересовался:
– Кто такая Мирелле?
Лойал сокрушенно покачал головой, бормоча что-то насчет неприятностей, ожидающих тех, кто сует свой нос в дела Айз Седай. Лошадь под огиром, с мохнатыми щетками над копытами, была рослой и тяжеловесной, точно дхурранский жеребец, однако из-за свисающих по бокам длинных ног Лойала животное казалось недомерком – вроде большого пони.
На губах у Морейн заиграла улыбка, исполненная загадочного веселья.
– Зеленая сестра, только и всего. Та самая, кому Лан должен будет однажды передать посылочку на сохранение.
– Тот день придет не скоро, – сказал Лан, и, что поразительно, в голосе его слышался нескрываемый гнев. – А если это будет зависеть от меня, то и никогда. Ты переживешь меня надолго, Морейн Айз Седай!
«Слишком много у нее секретов», – подумал Перрин, но не стал углубляться в дальнейшие расспросы на тему, способную взломать железный самоконтроль Стража.
Позади седла Айз Седай был приторочен замотанный в одеяло сверток – знамя Дракона. Перрина беспокоило, что они взяли его с собой, но Морейн его мнения не спрашивала, а когда он его высказал, не послушала. Конечно, не каждый встречный сумел бы опознать знамя, даже если бы его увидел, и все же Перрин надеялся, что Морейн так же хорошо хранит секреты от других людей, как и оберегает от него.
Путешествие было скучным, по крайней мере поначалу. Одна увенчанная облачной шапкой гора едва ли не в точности походила на соседнюю, и открывавшийся впереди перевал мало чем отличался от того, который они недавно миновали. На ужин, как правило, Перрин добывал кролика, камнем из пращи. У него оставалось не так много стрел, чтобы рисковать ими, стреляя по кроликам в этой гористой местности. На завтрак чаще всего был остывший кролик, и его же, не сходя с седла, доедали на обед.
Иногда, если лагерь разбивали у ручья и света дня еще хватало, Перрин с Лойалом ловили горную форель: лежа на животе, по локоть запустив руки в холодную воду, они выдергивали зеленоспинных рыбин из-под скалистых подводных выступов, где те таились. Пальцы Лойала, громадные от природы, оказывались даже ловчее, чем у Перрина.
Как-то раз, на третий день пути, к рыболовам присоединилась Морейн. Спросив о том, как надо добывать форель, она растянулась на берегу ручья и, расстегнув жемчужные пуговицы, принялась закатывать рукава. Перрин с Лойалом обменялись удивленными взглядами. Огир пожал плечами.
– Вообще-то, дело нехитрое, – отвечал ей Перрин. – Просто нужно подвести руку сверху и сзади и подсунуть под низ, будто хочешь пощекотать рыбе брюшко. Затем выхватить. Хотя тут требуется сноровка. В первые несколько попыток можно ничего и не поймать.
– Я несколько дней упражнялся, пока поймал хоть одну, – добавил Лойал. Он уже погружал свои огромные руки в воду, действуя осторожно, чтобы не испугать рыбу своей тенью.
– Неужели так сложно? – промурлыкала Морейн.
Ее ладони скользнули в воду – и через мгновение она с плеском выдернула руки из ручья, удерживая в них жирную форель, шлепающую хвостом по воде. Бросив рыбу на берег, Морейн восторженно засмеялась.
Перрин, хлопая глазами, воззрился на рыбину, бьющуюся на земле в лучах заходящего солнца. Веса в ней было не меньше пяти фунтов.
– Вам изрядно повезло, – заметил он. – Такая крупная форель не часто прячется под столь небольшим уступом. Нам стоит пройти немного вверх по течению. Пока здесь под берегом устроится еще одна, уже стемнеть успеет.
– Ты думаешь? – спросила Морейн. – Вы двое, ступайте дальше. А я, пожалуй, еще попытаю счастья здесь.
Немного помедлив, Перрин прошел по берегу вверх по течению, высматривая нависающий над водой участок. Морейн явно что-то задумала, но он не мог сообразить, что именно. И это его беспокоило. Лежа на животе, следя, чтобы его тень не упала на ручей, он заглянул за обрыв. В воде висело с полдюжины вытянутых силуэтов – рыбы слегка пошевеливали плавниками, чтобы удержаться на месте. Вздохнув, Перрин решил, что даже все вместе они не перевесят рыбину Морейн. Если им с Лойалом повезет, то они сумеют поймать еще по две, однако тени от деревьев на дальнем берегу уже протянулись по воде. Удачей станет теперь любая добыча, а ведь у Лойала аппетит под стать росту, и один огир запросто способен слопать и этих четырех рыб, и, пожалуй, бо́льшую часть той крупной рыбины. Лойал уже подводил свои большие ладони к очередной форели.
Не успел еще Перрин опустить руки в воду, как раздался возглас Морейн:
– Думаю, трех рыб нам хватит. Последние две будут поувесистей первой.
Перрин ошарашенно поглядел на Лойала:
– Не могла она столько наловить!
Огир выпрямился, обратив мелких форелей в бегство.
– Она – Айз Седай, – просто сказал он.
Когда они вернулись к Морейн, то, как и следовало ожидать, на берегу лежали три весьма крупные форели. Сама Айз Седай уже заканчивала застегивать пуговицы на рукавах.
Перрин подумал о том, чтобы напомнить ей, что тому, кто поймал рыбу, полагается ее и почистить, но в этот самый момент Айз Седай поймала взгляд юноши. На ее гладком лице не появилось никакого особенного выражения, но немигающие темные глаза как будто уже знали, что он хотел сказать, и наотрез отказали ему. Когда же Морейн отвернулась, Перрину почему-то показалось, что слишком поздно что-то говорить.
Бурча себе под нос, он вытянул из-за пояса нож и принялся потрошить и разделывать рыб.
– Похоже, Морейн вдруг разом позабыла, что каждый должен повседневной работой заниматься. Думаю, она пожелает, чтобы мы и сготовили, и прибрались после.
– Без сомнения, так и будет, – отозвался Лойал, не переставая возиться с другой рыбиной. – Она же – Айз Седай.
– По-моему, я где-то это уже слышал. – Нож Перрина вспорол рыбье брюхо. – Может, шайнарцы и рады были бегать туда-сюда, лишь бы ей чего подать-принести, но теперь-то нас всего четверо. Нам нужно все делать по очереди. Так честнее.
Лойал громко зафыркал от смеха:
– Сомневаюсь, что она смотрит на все таким образом. Сперва она была вынуждена терпеть то, что Ранд постоянно с ней спорит, а теперь ты вознамерился вместо него пререкаться. Вообще-то, Айз Седай никому с собой спорить не позволяют. Полагаю, она рассчитывает вновь привить нам привычку исполнять ею веленное, и не позже, чем мы доберемся до первой же деревни.
– Хорошая привычка, которой стоит держаться, – заметил Лан, откидывая за спину плащ. Страж возник словно бы ниоткуда в угасающем свете дня.
От неожиданности Перрин чуть не свалился с валуна, а у пораженного Лойала уши встали торчком. Ни тот ни другой не слышали шагов Стража.
– Привычка, которую вам никогда не следует терять, – добавил Лан и широким шагом направился в сторону Морейн и лошадей. Его сапоги ступали совершенно беззвучно даже по этой каменистой почве, а когда он оказался всего в нескольких шагах, свисавший со спины плащ придал ему пугающий облик бестелесной головы с руками, плывущими в воздухе вдоль ручья.
– Она нам нужна, чтобы найти Ранда, – тихо произнес Перрин, – но больше я не позволю ей распоряжаться моей жизнью. – И он принялся еще яростней чистить рыбу.
От обещанного Перрин отступаться не желал – он действительно собирался исполнить данное слово, – но в последующие дни обнаружилось, что каким-то не вполне ему понятным образом они с Лойалом взяли на себя и готовку, и уборку, и разные повседневные заботы, и все прочее, что Морейн полагала необходимым. Он даже по каким-то причинам взялся ежевечерне обихаживать Алдиб; юноша расседлывал кобылу и как следует чистил ее, в то время как Морейн поудобней устраивалась на ночлег, погруженная, по всей очевидности, в глубокую задумчивость.
Лойал смирился с таким положением дел, как с чем-то неизбежным, но не Перрин. Он пытался отнекиваться, не соглашаться, но трудно было отказать Морейн в сущей мелочи, да еще и разумно ею обоснованной. Только вот за одной мелочью всегда следовала другая, обоснованная столь же разумно, как и первая, а затем еще и еще. Само присутствие Морейн и сила ее взгляда затрудняли возможные споры. То в тот самый момент, когда Перрин собирался открыть рот и решительно возразить, ее темные глаза ловили его взгляд. То приподнятая бровь намекала, что он был груб, или распахнутые от удивления глаза говорили о том, что он пытается отвергнуть ее столь пустяковую просьбу, или же в него впивался бесстрастно-спокойный взор, вобравший в себе самую суть понятия «Айз Седай». Все это заставляло Перрина уступать, а утраченные однажды позиции отвоевать обратно оказывалось невозможным. Он обвинил Морейн в том, что та использует против него Единую Силу, хотя на самом деле он вовсе не был в этом уверен, и она велела ему не валять дурака. Перрин начал чувствовать себя железной чушкой, которая пытается не дать кузнецу перековать себя в косу.
Вдруг Горы тумана резко сменились лесистыми предгорьями Гэалдана – местность, казалось, представляла собой сплошные долины и холмы, впрочем не слишком высокие. Олени, которые в горах зачастую лишь настороженно наблюдали за путниками, словно не зная, что такое человек, теперь, едва завидев лошадей, стремглав убегали прочь, лишь мелькали их белые хвосты. Серо-полосатых горных котов и след простыл, и лишь обостренное зрение позволяло Перрину улавливать вдалеке их едва различимые силуэты, что, как дым, сразу исчезали из виду. Отряд вступал в земли, населенные людьми.
Лан снял свой меняющий цвета плащ и возвращался все чаще, рассказывая, что ждет впереди. Во многих местах попадались вырубки. Вскоре привычными, если не сказать – почти непременными видами, что представали взорам всадников, стали окруженные оградами из грубого камня поля и люди, рядами шагающие по пашне и бросающие в землю семена из висевших на плечах котомок. Кое-где на вершинах холмов и взгорий виднелись отдельно стоящие постройки – фермерские дома и сложенные из серого камня амбары.
Здесь не должно было быть волков. Волки избегают мест, где есть люди, но Перрин по-прежнему ощущал их – невидимую свиту и стражу, окружившую конный отряд. Юношу переполняло нетерпение; он истомился в жажде поскорее добраться до какой-нибудь деревни или городка, до любого места, где многолюдье вынудит волков убраться восвояси.
На следующий день после того, как путники впервые заметили возделанное поле, как раз когда солнце коснулось горизонта у них за спиной, они вступили в деревню под названием Джарра, что стояла немногим севернее границы с Амадицией.

Глава 8. Джарра

Серокаменные дома с крышами из сланцевых плиток, теснясь вдоль нескольких узких улиц Джарры, взбирались по склону холма, господствовавшего над речушкой с перекинутым через нее низеньким деревянным мостом. На грязных улицах, как и на имеющей уклон деревенской лужайке, было пусто, если не считать какого-то человека, подметавшего ступеньки единственной деревенской гостиницы, что стояла рядом с каменной конюшней; однако, судя по всему, совсем недавно на лужайке побывало немало народу. Посредине, образуя круг, высилось с полдюжины арок, сплетенных из зеленых ветвей и украшенных той малостью цветов, какую возможно насобирать столь ранней весной. На изрядно потоптанной с виду земле виднелись и другие следы гулянья – скомканный красный женский шарф у подножия одной арки, вязаная детская шапочка, опрокинутый набок оловянный кувшин и немногие остатки угощения.
Задержавшиеся в воздухе над лужайкой ароматы сладкого вина и кексов с пряностями мешались с дымами десятков труб и запахами вечерней стряпни. На миг чутье Перрина уловило еще один запах, который он не сумел опознать, некий слабый след, от мерзости которого волосы у него на затылке встали дыбом. Затем запах пропал. Однако Перрин был уверен: тут прошло нечто, какое-то… зло. Он потер нос, как будто хотел изгнать запах из памяти.
«Быть не может, что это Ранд. Свет, даже если он и впрямь  сошел с ума, это не может быть он. Или может?»
Раскрашенная вывеска над дверью гостиницы гласила: «Прыжок Харилина», и на ней был изображен человек, стоящий на одной ноге и со вскинутыми руками. В ту минуту, когда всадники подбирали поводья перед массивным каменным зданием, подметальщик выпрямился, неудержимо зевая. Приметив глаза Перрина, он вздрогнул, однако когда его взгляд упал на Лойала, то его собственные глаза, и без того навыкате, едва из орбит не вылезли. У селянина был широкий рот, но подбородок вряд ли заслуживал упоминания, поэтому выглядел работник очень похожим на лягушку. От него исходил застарелый запах кислого вина – для Перрина, по крайней мере. Несомненно, этот малый в празднестве поучаствовал.
Но подметальщик сумел взять себя в руки и, встряхнувшись, ухитрился согнуться в поклоне, прижав руку к двойному ряду деревянных пуговиц куртки. Взгляд его перебегал от одного путника к другому и всякий раз останавливался на Лойале, при этом его глаза округлялись еще больше.
– Добро пожаловать, добрая госпожа, и да осияет Свет ваш путь. Добро пожаловать, добрые господа. Желаете ли откушать, снять комнату, помыться? Все это найдется здесь, в «Прыжке». У мастера Харода, владельца гостиницы, хозяйство крепкое. Меня зовут Саймон. Если что-нибудь понадобится, кликните Саймона, и он вам это раздобудет. – Подметальщик опять зевнул, смущенно прикрыв рот и кланяясь, чтобы скрыть зевок. – Прошу прощения, добрая госпожа. Вы издалека? Нет ли у вас вестей о Великой охоте? Охоте за Рогом Валир? Или о Лжедраконе? Говорят, в Тарабоне Лжедракон появился. Или, может, в Арад Домане.
– Мы вовсе не из столь дальних краев, – сказал Лан, одним махом соскочив с седла. – Несомненно, тебе известно больше, чем мне.
Отряд принялся спешиваться.
– У вас тут играли свадьбу? – поинтересовалась Морейн.
– Свадьбу, добрая госпожа? Да у нас сплошняком свадьбы идут. Свадебное поветрие. И все в последние пару дней. Не только во всей деревне, но и на милю окрест не осталось ни одной незамужней женщины, которая по летам для помолвки годится. Подумать только, даже вдовушка Джорат проволокла старика Банаса через арки, и оба дали клятву, что больше никогда в брак не вступят. Точно вихрь какой прямо-таки всех подхватил. А началось-то с Рилит, дочки ткача, что взяла да и попросила Джона-кузнеца жениться на ней, а он-то по годам в отцы ей годится, а то и в деды. Старый болван просто снял фартук и сказал «да», и она потребовала поставить арки прямо здесь и сейчас. И слышать не пожелала о приличествующем ожидании, и остальные женщины встали на ее сторону. Вот с тех пор у нас свадьбы день и ночь. Да что там, вряд ли хоть кому-то вообще удалось поспать.
– Очень интересно, – сказал Перрин, когда Саймон примолк, чтобы в очередной раз зевнуть. – Но не случалось ли тебе видеть молодого…
– Да, весьма занимательно, – перебила Перрина Морейн, – и, возможно, попозже я еще выслушаю твой рассказ. А сейчас мы бы хотели занять комнаты и поужинать.
Лан, глядя на Перрина, сделал короткий резкий жест рукой, несомненно указывая придержать язык.
– Разумеется, добрая госпожа. Ужин. Комнаты. – Саймон помедлил, разглядывая Лойала. – Придется сдвинуть вместе две кровати для… – Он наклонился поближе к Морейн и понизил голос. – Прошу прощения, добрая госпожа, но… э-э… что именно… он… собой представляет? И я нисколько не хочу проявлять неуважение, – поспешил он добавить.
Говорил Саймон недостаточно тихо, и уши Лойала раздраженно задергались.
– Я – огир! А по-твоему, я кто? Троллок?
От рокочущего голоса огира Саймон отступил на шаг:
– Троллок, добрый… э-э… господин? Что вы, я же взрослый человек! В детские сказки я не верю. Ох, вы сказали «огир»? Да ладно, огиры ведь детск… я имею в виду… то есть… – Придя в явное отчаяние, он повернулся лицом к конюшне, стоявшей рядом с гостиницей, и прокричал: – Нико! Патрим! У нас постояльцы! Живо сюда! Надо о лошадях позаботиться!
Вскоре из конюшни, зевая и протирая глаза, появились двое мальчишек, с сеном в растрепанных шевелюрах. Они приняли поводья, Саймон же с поклоном указал в сторону ступеней, ведущих к дверям гостиницы.
Перрин перебросил через плечо седельные сумы и свернутое одеяло и, прихватив лук, последовал внутрь за Морейн и Ланом, перед которыми, кланяясь и едва ли не приплясывая, шел Саймон. Лойал, чтобы миновать дверной проем, вынужден был наклониться пониже, а когда же огир переступил порог, то его макушку от потолка гостиницы отделял всего лишь фут. Он продолжал ворчать под нос, что ему непонятно, почему так мало людей помнят об огирах. Голос его походил на отдаленные раскаты грома. Даже Перрин, шагавший прямо впереди Лойала, разобрал лишь половину сказанных им слов.
В гостинице пахло элем и вином, сыром и усталостью, и откуда-то из глубины здания доносился аромат жареного барашка. Несколько сидевших в общей зале мужчин так низко склонились над своими кружками, словно и впрямь не прочь были улечься на скамью и поспать. В дальнем конце залы единственная толстенькая служанка наполняла кружку из бочки с элем. Сам же хозяин, в длинном белом фартуке, сидел в углу на высоком табурете, привалившись спиной к стене. При появлении гостей он поднял голову и посмотрел на них затуманенным взглядом, но, когда в гостиницу вошел Лойал, у него отвисла челюсть.
– Постояльцы, мастер Харод, – объявил Саймон. – Желают снять комнаты. Мастер Харод? Он – огир, мастер Харод.
Служанка обернулась, увидела Лойала, и кружка выпала у нее из руки, загремев по полу. Из придавленных усталостью мужчин, что сидели за столами, никто даже взора не поднял. Один уронил голову на стол и захрапел.
Уши Лойала неистово задергались.
Мастер Харод медленно поднялся на ноги, не отрывая взгляда от Лойала и все время приглаживая фартук.
– Ну, он хотя бы не белоплащник, – промолвил наконец хозяин гостиницы, затем вздрогнул, словно поразившись тому, что произнес это во всеуслышание. – То есть я хочу сказать: добро пожаловать, добрая госпожа! Добрые господа! Простите, манеры у меня не очень. Единственное мое оправдание – усталость, добрая госпожа. – Он метнул еще один взгляд на Лойала и с недоверчивым видом промямлил: – Огир?
Лойал открыл уже было рот, но Морейн опередила его:
– Как уже сказал ваш человек, уважаемый хозяин, мне и моим спутникам нужны комнаты на ночь и ужин.
– О, конечно, добрая госпожа, конечно. Саймон, покажи-ка этим добрым людям наилучшие комнаты, чтобы они смогли положить свои вещи. К вашему возвращению, добрая госпожа, у меня на столе будет выставлено наилучшее угощение. Превосходный ужин.
– Извольте следовать за мной, добрая госпожа, – сказал Саймон. – И вы, добрые господа. – Он поклонился и указал на боковую лестницу, ведущую из общей залы наверх.
Позади Морейн и остальных один из мужчин за столом вдруг воскликнул:
– Что, во имя Света, оно такое?
Мастер Харод пустился в разъяснения насчет огир, причем говорил таким тоном, словно был хорошо с ними знаком. Бо́льшая часть его рассказа, какую услышал Перрин, пока голоса не стихли позади, была неправдой. Уши у Лойала дергались не переставая.
На втором этаже огир головой едва не стал скрести о потолок. В узком коридоре было совсем темно, только в окно у двери в дальнем конце врывались закатные отсветы.
– В комнатах есть свечи, добрая госпожа, – промолвил Саймон. – Надо бы лампу принести, но у меня голова все еще кругом идет от всей этой свадебной кутерьмы. Если пожелаете, я пришлю кого-нибудь развести огонь. А еще, разумеется, всем вам нужно воды, умыться с дороги. – Он распахнул дверь. – Наша лучшая комната, добрая госпожа. Их у нас немного – чужестранцы, как вы понимаете, здесь редки, – но эта у нас лучшая.
– Я займу соседнюю, – заметил Лан. На плече он нес, вместе со своими, свернутое одеяло и переметные сумы Морейн, а также сверток со стягом Дракона.
– О, добрый господин, та комната вовсе не так хороша. Кровать узкая. Тесно. Думаю, ее для слуги предназначали, как будто у нас тут когда-то появлялся кто-то, у кого был слуга. Прошу прощения, добрая госпожа.
– Я все равно ее займу, – твердо сказал Лан.
– Саймон, – спросила Морейн, – а что, мастер Харод недолюбливает Детей Света?
– Ну, так и есть, добрая госпожа. Раньше так не было, но теперь невзлюбил. Не очень-то разумно этак себя вести, выказывать неприязнь к Чадам, коль так рядом, как мы, с границей живешь. Постоянно они проходят через Джарру, словно никакой границы и в помине нет. Но вот вчера возникли неприятности. Уйма неприятностей. И с этими свадьбами беспрестанными, да и вообще.
– А что случилось, Саймон?
Перед тем как ответить, он пристально взглянул на Морейн. Перрин подумал, что вряд ли кто-то, кроме него, еще заметил, насколько пристально – в этом полумраке.
– Их было десятка два, приехали позавчера. Тогда ничто бед не сулило. Но вот вчера… Ну, трое из них встали и заявили, что отныне они больше не Чада Света. Сняли свои плащи и просто ускакали прочь.
Лан хмыкнул:
– Белоплащники дают клятву на всю жизнь. И как поступил их командир?
– Ну, что-нибудь он бы да сделал, можете быть уверены, добрый господин, но тут еще один заявил, что отправляется на поиски Рога Валир. Мало того, другой сказал, что им следует охотиться на Дракона. Этот, когда уходил, говорил, что собирается на равнину Алмот. Потом некоторые из них стали говорить женщинам на улицах всякие непотребности, вздумали лапать их. Женщины в крик ударились, и остальные белоплащники принялись орать на тех, которые к женщинам приставали. Такой суматохи я допрежь никогда не видывал.
– И никто из вас их остановить не пытался? – спросил Перрин.
– Добрый господин, вот вы этот топор носите, словно знаете, как с ним обращаться, но не так-то просто даже слово поперек сказать людям с мечами, в доспехах и со всем таким прочим, когда ты разве что метлой да мотыгой умеешь орудовать. Остальные белоплащники, те, которые не ушли, сами и положили этому конец. Чуть мечи не повытаскивали. И это ведь не самое худшее было. Двое как с ума спрыгнули – это, почитай, если прочие еще в своем уме оставались. Та парочка неистовствовала, орала, будто Джарра кишмя кишит приспешниками Тьмы. Вознамерились деревню дотла спалить – так и говорили, что дотла! Вот с «Прыжка» и хотели начать. Сами поглядеть можете: на заднем дворе следы от огня есть, оттуда поджигатели за дело взялись. Учинили драку с другими белоплащниками, когда они их унимать стали. Те белоплащники, что остались, вот они помогли нам все потушить, накрепко связали спятившую парочку и поскакали отсюда назад в Амадицию. Скатертью дорожка, скажу я, и коли они никогда не вернутся, то и ладно, а еще лучше, чтобы их и не было.
– Дурные манеры, – заметил Лан, – даже для белоплащников.
Саймон согласно кивнул:
– Верно говорите, добрый господин. Никогда раньше они себя так не вели. Расхаживают с важным видом, это да. Глядят на тебя, точно на грязь, нос суют не в свое дело. Но прежде никогда за ними бесчинств не водилось. Ничего на них похожего, что ни говори.
– Их тут уже нет, – сказала Морейн, – и все беды они с собой унесли. Уверена, мы переночуем спокойно.
Перрин держал рот на замке, но покоя в душе не находил.
«Ладно, услышали про все эти свадьбы и белоплащников, но, по мне, лучше было бы разузнать, не останавливался ли здесь Ранд и куда он направился, когда ушел. Тот запах не может принадлежать ему».
Перрин последовал за Саймоном, который провел его с Лойалом по коридору в другую комнату, где из обстановки имелось две кровати, умывальник, пара табуретов и еще кое-что по мелочи. В дверном проеме Лойалу пришлось, оберегая голову, пригнуться. Узкие окна пропускали совсем мало света. Кровати были достаточно большими, в изножье лежали сложенные шерстяные и стеганые одеяла, но матрасы выглядели комковатыми. Пошарив рукой по каминной полке над очагом, Саймон отыскал трутницу и свечу, которую и зажег с помощью извлеченного из коробочки огнива.
– Сейчас распоряжусь, чтобы для вас кровати сдвинули вместе, добрый… гм… огир. Да-да, сейчас, минуточку.
Впрочем, особо он, похоже, не торопился и не выказывал намерения немедленно исполнять сказанное, и с подсвечником Саймон возился так, словно собирался добиться некоего совершенства в том, как его поставить. Перрину показалось, что тот чем-то встревожен.
«Что ж, и я был бы более чем встревожен, веди себя белоплащники подобным образом в Эмондовом Лугу».
– Саймон, а вчера или позавчера не проезжал тут еще один чужестранец? Высокий юноша с серыми глазами и рыжеватыми волосами? Возможно, за еду или ночлег он расплачивался игрой на флейте.
– Помню его, добрый господин, – сказал Саймон, по-прежнему туда-сюда двигая подсвечник. – Вчера утром пришел, совсем рано. Выглядел голодным, так оно и оказалось. На всех вчерашних свадьбах на флейте играл. Красивый парень. Кое-кто из женщин поначалу посматривал на него, но… – Саймон помолчал, искоса глядя на Перрина. – Он друг вам, добрый господин?
– Знакомый, – сказал Перрин. – А что?
Саймон колебался.
– Да ничего такого, добрый господин. Странный он парень, вот и все. Сам с собою разговаривал порой, а иногда смеяться начинал, когда никто ничего даже не говорил. В этой самой комнате спал в прошлую ночь, вернее сказать, не всю ночь, а часть ее. Нас всех своим криком посреди ночи перебудил. Говорил, просто кошмар приснился, но дольше оставаться он не пожелал. Да не слишком-то мастер Харод и уговаривал его остаться после всего того шума. – Саймон опять умолк. – Когда уходил, он кое-что странное сказал.
– Что же? – с настойчивостью спросил Перрин.
– Сказал, его кое-кто преследует. Сказал… – Человек со скошенным подбородком сглотнул и заговорил медленнее. – Сказал, что его убьют, если он не уйдет. «Один из нас должен умереть, и я постараюсь, чтобы это был он». Его собственные слова.
– Он не нас имел в виду, – пророкотал Лойал. – Мы – его друзья.
– Да-да, конечно, добрый… гм… добрый огир. Разумеется, парень имел в виду не вас. Я… хм… Не хочу ничего такого сказать о вашем друге, но я… гм… Мне показалось, он болен. На голову, понимаете ли.
– Мы о нем и позаботимся, – сказал Перрин. – Потому-то мы за ним и следуем. В какую сторону он направился?
– Так я и знал! – воскликнул Саймон, возбужденно покачиваясь на носках. – Как только вас увидел, я понял, что она сумеет помочь. В какую сторону? На восток, добрый господин. На восток, точно сам Темный гнался за ним по пятам. Как вы думаете, она поможет мне? Поможет моему брату, так ведь? Ноам тяжело болен, а матушка Рун говорит, что ничего не может поделать.
Перрин сохранил невозмутимое выражение лица и, чтобы выиграть немного времени на раздумья, поставил в угол свой лук и положил на одну из кроватей свернутое одеяло и переметные сумы. Беда была в том, что размышления не слишком-то помогли. Перрин оглянулся на Лойала, но и там поддержки не нашел: от испуга уши у огира пригнулись, а длинные брови свесились до самых щек.
– А с чего ты взял, что она может помочь твоему брату? – спросил Перрин. «Дурацкий вопрос! Правильный вопрос – как он намерен в этой ситуации поступить?»
– Ну, было дело, я как-то раз ездил в Джеханнах, добрый господин, и видел там двух… двух женщин, похожих на нее. Так что в ней я ошибиться не мог. – Он понизил голос до шепота. – Говорят, они  могут подымать мертвых, добрый господин.
– Кто еще знает об этом? – резко спросил Перрин, а Лойал промолвил одновременно с ним:
– Если твой брат мертв, тогда никто ничего не в силах сделать.
Мужчина с лицом, наводящим на мысли о лягушке, тревожно забегал взглядом от одного собеседника к другому, а речь его превратилась в лепет.
– Кроме меня, добрый господин, никто не знает. Ноам не мертв, добрый огир, лишь болен. Клянусь, больше никто ее не опознал. Даже мастер Харод в жизни никогда не бывал дальше двадцати миль отсюда. Ноам тяжело болен. Я бы сам ее попросил, да только у меня коленки затрясутся так сильно, что меня она и не расслышит. А что, если она сочтет мою просьбу за оскорбление и призовет на меня молнию? А если я ошибся? Еще облыжно обвинишь женщину невесть в ч… То есть… ох!.. – Он вскинул руки, не то в мольбе, не то от чего-то защищаясь.
– Не буду ничего обещать, – сказал Перрин, – но я поговорю с ней. Лойал, почему бы тебе не составить компанию Саймону, пока я переговорю с Морейн?
– Разумеется, – пророкотал огир. Саймон вздрогнул, когда ладонь Лойала накрыла его плечо. – Саймон покажет мне комнату, и мы поговорим. Скажи-ка, Саймон, что ты знаешь о деревьях?
– Де-де-деревьях, д-добрый огир?
Медлить Перрин не стал. Он поспешно прошел обратно по темному коридору, постучал в дверь комнаты Морейн и отворил, едва дождавшись ее повелительного «Войдите!».
С полдюжины свечей позволяли судить, что лучшая комната «Прыжка» была не так уж и хороша, хотя балдахин над единственной кроватью поддерживали четыре высоких столбика и матрас с виду не казался столь комковатым, как у Перрина. На полу лежал обрезок ковра, а вместо табуретов имелись два стула с мягкой обивкой. Не считая этого, других отличий от его комнаты на первый взгляд не было. Морейн с Ланом стояли перед неразожженным камином, и вид у них был такой, словно они что-то обсуждали, и, похоже, Айз Седай не понравилось, что их прервали. Лицо Стража хранило невозмутимость статуи.
– Ранд здесь был, сомнений нет, – начал Перрин. – Этот малый, Саймон, его запомнил.
Морейн прошипела что-то сквозь зубы.
– Тебе сказано было держать рот на замке, – прорычал Лан.
Перрин повернулся на каблуках лицом к Стражу. Это было легче, нежели выстоять под взглядом Морейн.
– А скажи, как нам узнать, был ли он здесь, если не задавать вопросов? Если интересно, так он ушел вчера ночью, отправился на восток. И он тревожился из-за кого-то, кто преследует его и пытается убить.
– Восток. – Морейн кивнула. Полнейшее спокойствие, звучавшее в ее голосе, нисколько не вязалось с неодобрением во взгляде. – Хорошо знать это, хотя так и должно быть, если он направляется в Тир. Но в том, что он побывал здесь, я была убеждена еще до того, как услышала о белоплащниках, а уж после рассказа о них совершенно в этом уверена. Перрин, в одном Ранд почти наверняка прав. Я не допускаю мысли, что мы единственные, кто стремится его отыскать. И если те, другие, узнают о нас, то они вполне могут попытаться нас остановить. А нам и без того хватает играть в догонялки с Рандом. Ты должен научиться держать язык на привязи и помалкивать, пока я не разрешу тебе говорить.
– Белоплащники? – недоверчиво переспросил Перрин. «Держать язык на привязи? Чтоб мне сгореть, если стану так делать!» – Но как они могли подсказать вам?.. Безумие Ранда. Оно что, заразно ?
– Не в его безумии дело, – сказала Морейн, – даже если допустить, что он уже настолько повредился умом, чтобы зваться безумцем. Перрин, он намного более сильный та’верен, чем кто-либо со времен Эпохи легенд. Вчера в этой деревне Узор… сдвинулся, сам обернулся вокруг него, как глина облегает форму. Свадьбы, белоплащники – этого было достаточно, чтобы любой умеющий слушать понял, что Ранд был здесь.
Перрин глубоко вздохнул:
– И что, вот такое мы будем обнаруживать везде, где он побывал? Свет, если за ним гонятся отродья Тени, они с той же легкостью сумеют выследить его, что и мы.
– Возможно, – сказала Морейн. – А может быть, и нет. Никто ничего не знает о таких сильных та’верен, как Ранд. – На миг в ее голосе послышалась досада на собственное неведение. – Артур Ястребиное Крыло был наиболее сильным та’верен, о котором остались хоть какие-то записи. А ведь Ястребиное Крыло был далеко не так силен, как Ранд.
– Говорят, – вмешался в разговор Лан, – бывали случаи, когда люди, находившиеся с Ястребиным Крылом в одной комнате, вдруг начинали говорить правду, когда намеревались лгать, или принимали решения, о которых ничуть и не помышляли. Иногда каждый бросок игральных костей, каждый ход в карточной игре оказывался ему на руку. Но лишь иногда.
– Иначе говоря, вы не знаете, – сказал Перрин. – Глядишь, он на всем пути до Тира будет оставлять след из свадеб и спятивших белоплащников.
– Иначе говоря, я знаю столько, сколько нужно знать! – резко сказала Морейн. Взгляд ее темных глаз хлестнул Перрина, точно кнут. – Узор сплетается вокруг та’верен затейливо и густо, и другие способны отследить рисунок этих нитей, если знают, на что смотреть. Будь осторожен, дабы язык твой не раскрыл больше, чем ты можешь представить.
Помимо воли Перрин опустил плечи, ссутулился, словно она наносила настоящие удары.
– Что ж, вам лучше порадоваться, что на этот раз я не держал язык за зубами. Саймону известно, что вы Айз Седай. Он хочет, чтобы вы Исцелили его брата Ноама от какой-то хвори. Если бы я не поговорил с ним, он никогда не набрался бы духу, чтобы попросить об этом, зато, возможно, принялся бы чесать языком с приятелями.
Лан поймал взгляд Морейн, и какое-то время они пристально смотрели друг на друга. От Стража явственно исходила угроза – как от готового к прыжку волка. Наконец Морейн покачала головой.
– Нет, – промолвила она.
– Как пожелаешь. Решаешь здесь ты. – Лан говорил таким тоном, будто полагал, что Морейн приняла неверное решение, однако напряжение покинуло его.
Перрин уставился на них:
– Вы думали о… Что Саймон никому не расскажет, если будет мертв? Так, да?
– Он умрет не из-за моих поступков, – сказала Морейн. – Но я не могу и не стану ручаться, что так будет всегда. Нам надо найти Ранда, и я не потерплю неудачи. Я выразилась вполне ясно для тебя? – Пойманный взглядом Айз Седай, Перрин не сумел ответить. Она кивнула, будто его молчание послужило достаточной заменой ответу. – А теперь отведи меня к Саймону.
Дверь в комнату Лойала была открыта, свет от горевших там свечей лужицей проливался в коридор. Две кровати внутри были сдвинуты, и Лойал сидел на краю одной из них рядом с мужчиной с сильно скошенным подбородком. Саймон, разинув рот, с зачарованным видом взирал на Лойала.
– О да, стеддинги просто чудесны, – говорил Лойал. – Такой покой под сенью Великих Древ. Вы, люди, затеваете раздоры и войны, но стеддинги не беспокоит ничто. Живя в согласии, мы выращиваем деревья… – Он умолк, увидев Морейн с Ланом и Перрина позади них.
Саймон вскочил на ноги и принялся кланяться и пятиться, пока не уперся спиной в дальнюю от дверей стену.
– Гм… добрая госпожа… Гм… гм… – И даже тогда он продолжал подскакивать и подергиваться, словно игрушка на веревочке.
– Покажи мне своего брата, – велела Морейн, – и я сделаю, что смогу. Перрин, ты пойдешь с нами, раз уж этот добрый человек обратился к тебе первому. – Лан приподнял бровь, и она покачала головой. – Пойдем все сразу – наверняка привлечем внимание. Если понадобится, Перрин сумеет меня защитить.
Лан с неохотой кивнул, соглашаясь с Морейн, а потом окинул Перрина суровым взором:
– Смотри, кузнец. Если с ней что случится… – Взгляд холодных голубых глаз был красноречивее слов.
Саймон подхватил одну из свечей и торопливо засеменил по коридору, по-прежнему продолжая кланяться, отчего тени людей, отбрасываемые язычком пламени, принялись танцевать по стенам.
– Сюда… гм… добрая госпожа. Вот сюда.
Дверь в конце коридора открывалась на наружную лестницу, которая привела в тесный проход между зданием гостиницы и конюшней. Ночь сжала мерцающий свет свечи до размеров булавочной головки. В усыпанном звездами небе висел полумесяц, его сияния вполне хватало для глаз Перрина. Юноша гадал, когда же Морейн скажет Саймону прекратить кланяться, но она этого так и не сделала. Приподняв подол юбок, чтобы не испачкать их грязью, Айз Седай грациозно скользила вперед так, словно темный проход был дворцовым залом, а она – королевой. Воздух уже почти утратил дневное тепло; ночи по-прежнему несли отголоски зимы.
– Сюда. – Саймон провел Морейн и Перрина к небольшому сарайчику позади конюшни и, поспешно отодвинув щеколду, открыл дверь. – Сюда, – указал он. – Вот здесь, добрая госпожа. Тут. Мой брат. Ноам.
Дальний конец сарайчика был отгорожен деревянными перекладинами; судя по корявому виду, изгородь сколотили наспех. Толстый засов с навешенным на него крепким железным замком удерживал закрытой дверь из горбылей. За дощатой загородкой, на постланной на пол соломе лежал, распластавшись на животе, человек. Он был бос, рубашка и штаны разорваны, словно он хотел их снять, но не знал как и потому только порвал ткань. В нос Перрину шибануло запахом немытого тела, и он подумал, что его наверняка должны почувствовать даже Саймон и Морейн.
Ноам поднял голову и уставился на вошедших молча и безучастно. Ничто в нем не наводило на мысль, что он приходится Саймону братом, – прежде всего, у него имелся подбородок, а еще он был крупным и широкоплечим, – но не это ошеломило Перрина. Ноам глядел на них блистающими золотом глазами.
– Почти что год он вел бредовые речи, добрая госпожа, утверждал, будто способен… способен разговаривать с волками. И его глаза… – Саймон бросил быстрый взгляд на Перрина. – Ну, бывало, выпьет лишку, так и заводит об этом речь. Все над ним смеялись. А потом, где-то с месяц тому назад, он исчез из деревни. Отправился я выяснять, что стряслось, и нашел его – вот таким.
С опаской, без всякого желания Перрин осторожно потянулся мыслью к Ноаму, как потянулся бы к волку. Бежать через лес, носом чуя холодный ветер. Рвануться из укрытия, зубами подрезая жилы. Вкус крови, остро-пряный на языке. Убить.  Перрин отдернулся, как от огня, отгородился мысленным щитом. Сказать по правде, это были вовсе не мысли, а лишь хаотичное нагромождение желаний и образов, отчасти – из воспоминаний, отчасти – из мечтаний. Но волчьего там было гораздо больше, нежели чего-то прочего. Ноги сделались ватными, и, чтобы устоять, Перрин оперся рукой о стену. «Да поможет мне Свет!»
Морейн положила ладонь на замок.
– У мастера Харода есть ключи, добрая госпожа. Только вот не знаю, позволит ли он…
Айз Седай с силой дернула замок на себя, и тот с щелчком открылся. Саймон, с отвисшей челюстью, уставился на нее. Морейн вытащила дужку замка из проушины засова, и мужчина со скошенным подбородком повернулся к Перрину:
– А не опасно ли так, добрый господин? Он – мой брат, но, когда матушка Рун пыталась ему помочь, он ее укусил… И еще он… он убил корову. Собственными зубами, – чуть слышно закончил Саймон.
– Морейн, – произнес Перрин, – этот человек опасен.
– Все люди опасны, – холодным тоном ответила она. – А теперь тихо.
Она открыла дверцу и вошла в загородку. Перрин затаил дыхание.
Не успела Морейн сделать первый шаг, как Ноам оскалил зубы и зарычал. Рычание понемногу усиливалось, стало утробным, и наконец дрожь охватила все его тело. Морейн не обращала внимания на звуки, которые он издавал. Она приближалась к Ноаму, а тот, не переставая рычать, отползал от нее по соломе, пока не забился в самый угол. Или же это она загнала его в угол?
Неторопливо и бестрепетно Айз Седай опустилась рядом с Ноамом на колени и обхватила его голову ладонями. Утробное рычание Ноама усилилось до настоящего рыка, затем утихло, превратившись в хныканье, прежде чем Перрин успел даже пошевелиться. Время тянулось, Морейн держала голову Ноама, а затем столь же спокойно отпустила ее и встала. Горло у Перрина сжалось, когда она повернулась к Ноаму спиной и вышла из клетки, но тот лишь проводил женщину взглядом. Морейн толкнула дощатую дверь, закрывая ее, потом вставила дужку замка обратно в засов, не побеспокоившись защелкнуть его, – и Ноам с рыком кинулся на деревянную решетку. Он грыз перекладины, бился о доски плечами, старался просунуть меж ними свою голову, при этом продолжая рычать и щелкать зубами.
Морейн отряхнула с платья солому, лицо ее было безмятежно, и руки ничуть не дрожали.
– Вы так рисковали, – выдохнул Перрин.
Она посмотрела на него – уверенным, всезнающим взглядом, – и он опустил глаза. Свои желтые глаза.
Саймон все смотрел на брата.
– Сможете помочь ему, добрая госпожа? – хрипло спросил он.
– Мне жаль, Саймон, – сказала Морейн.
– И ничего нельзя поделать, добрая госпожа? Может, хоть что-то? Одну из тех… – он понизил голос до шепота, – штучек Айз Седай?
– Исцеление – дело непростое, Саймон, оно в той же мере исходит от больного, сколь и от того, кто Исцеляет. Тут не осталось ничего, что помнило бы, как было Ноамом, ничего, что помнило бы, как было человеком. Не осталось карт, способных показать ему обратный путь, и не осталось ничего, что могло бы пройти по этому пути. Ноама больше нет, Саймон.
– Он… он ведь так любил веселые разговоры, добрая госпожа, любил пошутить, когда выпьет слишком много. Он ведь только… – Саймон потер ладонью глаза и заморгал. – Спасибо, добрая госпожа. Я знаю, вы бы сделали что-нибудь, если бы могли.
Морейн положила руку ему на плечо, тихонько сказала какие-то слова в утешение и потом вышла из сарайчика.
Перрин понимал, что нужно пойти за ней, но его будто бы не пускал тот человек – то, что некогда было человеком, – который грыз деревянные перекладины. Перрин сделал быстрый шаг и неожиданно для себя вынул свисающий замок из засова. Замок был хорош – работа знающего свое дело кузнеца, настоящего мастера.
– Добрый господин?
Перрин уставился на замок в руке, перевел взгляд на человека в клетке. Ноам прекратил грызть доски; тяжело дыша, он опасливо глядел на Перрина. Несколько зубов были криво обломаны.
– Можешь держать его здесь всю жизнь, – сказал Перрин, – но… но не думаю, что ему когда-нибудь станет лучше.
– Если он сбежит отсюда, добрый господин, то умрет!
– Здесь, в клетке, или где-то на свободе – он все равно погибнет, Саймон. На воле он по крайней мере будет свободен и счастлив, насколько это возможно. Он больше не твой брат, но решать должен именно ты. Можешь оставить его здесь, чтобы на него глазели люди, оставить его смотреть на решетку, пока он не зачахнет с тоски. Саймон, если посадить волка в клетку, вряд ли стоит ожидать, что он будет счастлив. Или что он проживет долго.
– Да, – медленно промолвил Саймон. – Да, понимаю.
Поколебавшись, он все же кивнул, а потом мотнул головой, указывая на дверь загородки.
Все это подразумевало тот ответ, которого ждал Перрин. Юноша распахнул дощатую дверь и отошел в сторону.
Ноам недолго смотрел на открывшийся проход, затем резко устремился вон из клетки, передвигаясь на четвереньках, но с удивительным проворством. Прочь из клетки, прочь из сарая – и в ночь.
«Да поможет Свет нам обоим», – подумал Перрин.
– Наверное, ему лучше быть на свободе. – Саймон встряхнулся. – Но не знаю, что скажет мастер Харод, когда обнаружит, что дверь открыта, а Ноам пропал.
Перрин закрыл дверь клетки; огромный замок звонко клацнул, когда он вернул его на место.
– Пусть поломает голову.
Саймон закатился лающим смехом, но тут же умолк.
– Уж он-то понавыдумывает. Да и все они. Когда Ноам покусал матушку Рун, кое-кто стал твердить, будто Ноам превратился в волка – с мехом и все такое! Враки ведь, но так они говорят.
Дрожа, Перрин прислонил голову к дверце клетки. «Может, меха у него и нет, но он – волк. Волк, а не человек. Да поможет мне Свет».
– Его не всегда здесь держали, – вдруг заговорил Саймон. – Он был в доме матушки Рун, но, когда пришли белоплащники, мы с ней убедили мастера Харода поместить его сюда. У белоплащников всегда имеется список, куда они вносят имена приспешников Темного, которых они разыскивают. Понимаете, дело в цвете глаз Ноама. В том списке белоплащников было одно имя. Некий кузнец, прозываемый Перрин Айбара. Они говорили, что у него желтые глаза и что он бегает с волками. Легко догадаться, почему я не захотел, чтобы они прознали о Ноаме.
Перрин повернул голову и бросил из-за плеча взгляд на Саймона:
– А сам-то ты как полагаешь, этот Перрин Айбара и в самом деле приспешник Темного?
– Приспешник Темного и бровью не повел бы, если бы мой брат умер в клетке. Я так разумею, что она нашла тебя вскоре после случившегося. Успела вовремя помочь. Как бы мне хотелось, чтобы она пришла в Джарру несколькими месяцами раньше!
Перрин устыдился, что раньше сравнивал Саймона с лягушкой.
– И я бы хотел, чтобы она смогла что-нибудь для него сделать, – промолвил он. «Чтоб мне сгореть, я бы хотел, чтобы это было в ее силах».
Внезапно в голову Перрину пришла мысль, что о Ноаме наверняка известно всей деревне. О Ноаме и о его глазах.
– Саймон, ты не мог бы принести мне чего-нибудь поесть в комнату?
Мастер Харод и все прочие с таким интересом разглядывали Лойала, что, вероятно, и не заметили цвета глаз Перрина, однако, если он будет обедать в общей зале, эта деталь уж точно не пройдет мимо внимания селян.
– Конечно, – отозвался Саймон. – И утром тоже. Спускаться вам не потребуется, пока не придет время садиться на коня.
– Хороший ты человек, Саймон. Очень хороший.
Саймон выглядел таким довольным, что Перрин вновь испытал укол стыда.

Глава 9. Волчьи сны

Через черный ход Перрин вернулся в свою комнату, а вскоре туда явился Саймон, который принес накрытый салфеткой поднос. Ткань не могла удержать запахи жареной баранины, сладкой фасоли, репы и свежевыпеченного хлеба, но источавшая соблазнительные ароматы еда успела остыть, а Перрин все лежал на кровати, глядя в побеленный потолок. В голове у него постоянно всплывали образы Ноама. Ноам, грызущий деревянную решетку клетки. Ноам, убегающий во мрак. И эти картины не желали покидать его мысли. Перрин пытался размышлять об изготовлении замков, о тщательной закалке и о ковке стали, но никак не получалось.
Оставив без внимания поднос, юноша поднялся и направился по коридору к комнате Морейн. На стук в дверь та откликнулась:
– Входи, Перрин.
На миг в его памяти вновь всколыхнулись старые предания об Айз Седай, но он вытолкал их из головы и открыл дверь.
Морейн была одна – за что Перрин возблагодарил судьбу, – она сидела, устроив маленькую чернильницу у себя на колене, и что-то писала в маленькой книжке в кожаном переплете. Не глядя на вошедшего Перрина, Айз Седай закупорила скляночку и вытерла стальной кончик ручки маленьким лоскутком пергамента. В камине ярко горело пламя.
– Давненько уже тебя жду, – заметила она. – Я не говорила с тобой об этом раньше, потому что было понятно, что ты не хотел разговора со мной на эту тему. Однако после сегодняшнего вечера… Что ты хочешь знать?
– Мне того же ожидать? – спросил он. – Такого вот конца?
– Возможно.
Перрин ждал продолжения, но она лишь убрала ручку и чернила в полированную шкатулку из розового дерева и подула на свои записи, подсушивая чернила.
– Это все? Морейн, вам не отделаться от меня уклончивыми ответами Айз Седай. Если вам что-то известно, расскажите мне. Пожалуйста.
– Известно мне весьма немного, Перрин. Как-то, надеясь отыскать ответы на совершенно другие вопросы, я рылась в книгах и рукописях, которые отобрали для своих исследований две мои подруги, и нашла один отрывок. Он был переписан из книги, относящейся к Эпохе легенд. И там рассказывалось… о ситуациях, которые похожи на твою. Возможно, то был единственный экземпляр, оставшийся во всем мире, да и из него я узнала не многое.
– Что именно  вы узнали? Что бы то ни было, это больше, чем я знаю сейчас. Чтоб мне сгореть, я-то волновался, что с ума сойдет Ранд, но никогда не думал, что беспокоиться придется о самом себе!
– Перрин, даже в Эпоху легенд о таком знали совсем мало. Та, кто писала об этом, и сама, похоже, не была уверена, правда то или легенда. И не забывай, мне ведь удалось прочитать лишь фрагмент текста. Она утверждала, что некоторые из говоривших с волками теряли себя, что волк поглощал все человеческое в них. Некоторые. Что она имела в виду: одного ли из десяти, пятерых ли, а может, девять из десяти – я не знаю.
– Я могу отгораживаться от них. Не знаю, как это у меня получается, но я могу не слушать их. Могу заставить себя не слышать их. Это поможет мне?
– Может помочь, – ответила Морейн, пристально разглядывая его и, по-видимому, тщательно подбирая слова. – В основном та женщина писала о сновидениях. Перрин, сны могут представлять для тебя опасность.
– Об этом вы мне уже как-то говорили. Что вы имеете в виду?
– Если верить автору той книги, волки живут частью в нашем мире, а частью – в мире снов.
– Мире снов? – спросил Перрин недоверчиво.
Морейн бросила на него цепкий взгляд:
– Так я сказала, и так она написала. То, как волки общаются между собой, и то, как они разговаривают с тобой, каким-то образом связано с тем самым миром снов. На понимание этого явления я не претендую. – Морейн помолчала, слегка нахмурилась. – Мне доводилось читать о сновидицах – об Айз Седай, обладавших талантом, который называется Снови́дение, – так вот, порой они рассказывали, как в своих снах встречались с волками. Бывало даже, что волки выступали в качестве проводников. Боюсь, что если ты намерен избегать волков, то тебе нужно научиться быть столь же осторожным во сне, как и наяву. Если именно так ты решил действовать.
– Я решил? Морейн, я не кончу так, как Ноам. Не бывать этому!
Она с недоумением глядела на него, чуть покачивая головой:
– Ты говоришь так, будто все свои решения можешь принимать самостоятельно. Перрин, ты – та’верен, не забывай об этом. – Он повернулся к ней спиной, устремив взор в окно, где царила ночная темень. Айз Седай продолжила: – Возможно, зная, что представляет собой Ранд, зная, какой он сильный та’верен, я слишком мало внимания обращала на двух других та’верен, которых обнаружила вместе с ним. Три та’верен в одной деревне, родившиеся с разницей в несколько недель? Неслыханное событие. Может, ты – так же, как и Мэт, – предназначен Узором для чего-то большего, нежели ты предполагаешь. Или предполагаю я сама.
– Не желаю я никакого предназначения  в Узоре, – пробурчал Перрин. – И уж точно ни о чем таком речи не будет, если я потеряю в себе человека. Морейн, вы поможете мне? – Как же нелегко дались ему эти слова. «Что, если для этого она воспользуется Единой Силой? Или я соглашусь забыть, что я – человек?» – Поможете мне… не потерять себя, человека в себе?
– Если мне удастся удержать тебя воедино, сохранить цельным, то я сделаю это. Обещаю тебе, Перрин. Но я не намерена поступаться борьбой с Тенью. Помни также и об этом.
Перрин повернулся, чтобы взглянуть ей в глаза, но Морейн встретила его взор не дрогнув. «А если завтра ради твоей борьбы понадобится уложить меня в могилу, ты и на это тоже пойдешь?» От уверенности, что она так и поступит, у него мороз прошел по коже.
– Что вы недоговариваете?
– Не слишком ли далеко ты заходишь, Перрин? – холодно произнесла Морейн. – Не стоит требовать от меня больше, чем я полагаю нужным поделиться.
Помедлив, он задал еще вопрос:
– Можете ли вы сотворить и для меня то, что сделали для Лана? Можете поставить защиту для моих снов?
– Страж у меня уже есть, Перрин. – Ее губы изогнулись в намеке на улыбку. – И я намерена ограничиться одним. Я из Голубой Айя, а не из Зеленой.
– Вы знаете, что я имею в виду. Я не хочу быть Стражем.
«О Свет, на всю жизнь оказаться связанным с Айз Седай? Ничем не лучше волков».
– Перрин, тебе это не поможет. Щит действует против снов, приходящих извне. А опасность для твоих снов кроется в тебе самом. – Морейн вновь раскрыла маленькую книжечку. – Тебе надо поспать, – сказала она, явно завершая разговор. – Будь осторожен со своими снами, ведь спать иногда тебе все же придется.
Айз Седай перелистнула страницу, и Перрин ушел.
Вернувшись в свою комнату, юноша чуть-чуть ослабил хватку, в которой себя держал, приоткрыв щелочку в своих ощущениях. Волки до сих пор были где-то там, не приближаясь к деревенской околице, но со всех сторон окружив Джарру. Едва ощутив присутствие волков, Перрин в тот же миг вернул себе жесткий контроль над чувствами.
– Город – вот что мне нужно, – пробормотал он.
Город вынудил бы волков держаться поодаль. «После того, как я найду Ранда. Когда закончу все, что нужно сделать ради него». Перрин не был уверен, действительно ли сожалеет, что Морейн не смогла оградить его своей защитой. Или Единая Сила, или волки – такого выбора никому не пожелаешь.
Хотя в камине лежали дрова и растопка, огонь разводить Перрин не стал. Он распахнул оба окна, и в комнату ворвался холодный ночной воздух. Перрин сбросил одеяла на пол и, не раздеваясь, улегся на бугристую постель, даже не пытаясь найти положение поудобнее. Последняя его мысль, перед тем как он заснул, была о том, что если уж что и удержит его от глубокого сна и опасных видений, так это комковатый матрас.

Он был в длинном коридоре, высокий потолок и каменные стены которого, исполосованные причудливыми тенями, блестели от влаги. Искривленные полосы теней с четкими краями, вдруг начинающиеся и резко обрывающиеся, были слишком черны по сравнению с разделяющим их светом. Откуда исходил свет, Перрин так и не смог уяснить.
– Нет, – сказал юноша, затем повторил еще громче: – Нет! Это сон. Я должен проснуться. Проснуться!
Коридор остался прежним.
Опасность. 
То была волчья мысль, слабая, донесшаяся издалека.
– Я проснусь. Проснусь! – Перрин с силой ударил о стену кулаком. Было больно, но это не помогло одолеть сон. Вдобавок ему почудилось, будто изломанная тень на стене сдвинулась, уклоняясь от кулака.
Беги, брат. Беги. 
– Прыгун? – не сдержал удивления Перрин. Он был уверен, что опознал волка, чьи мысли он услышал. Прыгун – тот, кто завидовал орлам. – Прыгун мертв!
Беги! 
Перрин понесся во всю прыть, придерживая рукой топор, чтобы рукоять не била по ноге. Он понятия не имел, куда бежит и зачем, но не мог не поддаться настойчивости в послании Прыгуна. «Прыгун умер, – думал Перрин. – Он мертв!» И все же юноша продолжал бег.
Коридор, по которому он бежал, под странными углами пересекался с другими переходами: из них одни уводили вверх, другие вниз. С виду они ничем не отличались от того коридора, в котором он находился. Те же сырые каменные стены, где не было дверей, и полосы тьмы.
Выскочив к одному из поперечных коридоров, Перрин резко остановился. Там, моргая и нерешительно на него глядя, стоял мужчина, облаченный в странного покроя кафтан и штаны. Полы кафтана, будто колокол, расширялись над бедрами, а широко расклешенные штанины наползали на башмаки. Вся одежда была ярко-желтого цвета, разве только башмаки имели не столь насыщенный оттенок.
– Нет, это совсем невыносимо, чересчур для меня, – сказал человек – самому себе, а не Перрину. Слова незнакомец выговаривал быстро и резко, со странным акцентом. – Во сне мне предстают не просто крестьяне, но иноземные крестьяне, если судить по этим нарядам. Поди прочь из моих снов, мужлан!
– Кто вы? – спросил Перрин.
Брови у мужчины взлетели так, точно его смертельно оскорбили.
Полосы теней вокруг них искривились, перекрутились. Одна отделилась от потолка, будто повисла в воздухе, и своим концом коснулась головы чудно́го мужчины. Тень словно вплелась ему в волосы. Глаза чужестранца расширились, и дальнейшее, казалось, случилось в один миг. Тень дернулась обратно к потолку, отстоявшему от пола на добрый десяток футов, и уволокла за собой что-то бледное. Какие-то капли упали Перрину на лицо. Душераздирающий крик сотряс воздух.
Застыв, Перрин уставился на окровавленное нечто в виде человеческой фигуры, облаченное в тот самый ярко-желтый наряд; фигура вопила, корчилась и извивалась на полу. Затем он невольно поднял взгляд на ту бледную штуку – она напоминала свисающий с потолка пустой мешок. Часть ее уже поглотила черная полоса, но в оставшемся Перрин без труда узнал человеческую кожу, с виду целую и неповрежденную.
Тени вокруг Перрина возбужденно заплясали, и он пустился бежать, преследуемый предсмертными криками. По теневым полосам, подгоняя юношу, пробегала рябь.
– Сгиньте! Чтоб вам сгореть! – крикнул Перрин. – Я знаю, это сон! Да испепелит вас Свет! Пропадите!
Красочные гобелены висели на стенах между высокими золотыми канделябрами на дюжину свечей, освещавших белоплиточный пол и расписной потолок, по которому плыли пушистые облака и летали причудливые птицы. Ни в этом длинном, кажущемся бесконечным коридоре, насколько его мог видеть Перрин, ни в стрельчатых белокаменных арках, кое-где нарушавших однообразие стен, не двигалось ничего, лишь подрагивало пламя свечей.
Опасность. 
Донесшееся послание оказалось даже слабее прежнего, однако настойчивости в него вложили куда больше – если такое было возможно.
Взяв в руку топор, Перрин осторожно двинулся по коридору, бормоча самому себе:
– Проснись! Проснись, Перрин! Если знаешь, что это сон, то либо он изменится, либо ты проснешься. Да проснись же, чтоб тебе сгореть!
Теряющийся в бесконечности коридор оставался таким же реальным, как и любой другой, по которому он когда-либо проходил.
Перрин поравнялся с первой из белых стрельчатых арок. Арка вела в огромную комнату, лишенную на первый взгляд окон, но обставленную с роскошью, точно дворцовые покои: затейливая резьба украшала всю мебель, блестела обильная позолота, узорные инкрустации выложены драгоценной поделочной костью. Посреди комнаты стояла женщина, она хмуро рассматривала лежавшую на столе раскрытую потрепанную рукопись. Черноволосая и черноглазая красавица была облачена в белый с серебром наряд.
В тот миг как Перрин ее узнал, она подняла голову, и взгляд женщины упал прямо на него. Глаза ее широко раскрылись – как от потрясения, так и от гнева.
– Ты! Что ты здесь делаешь? Как ты?.. Ты разрушишь все, о чем и представления иметь не способен!
Вдруг пространство вокруг Перрина как будто стало терять объем, уплощаться, обращаться в плоскую картину – он словно бы смотрел теперь не на комнату, а на ее изображение. Затем эта картина, как казалось, начала поворачиваться к нему ребром и вскоре превратилась в яркую вертикальную линию на фоне черноты. Линия ярко полыхнула белым и исчезла, оставив лишь тьму чернее черного.
Вдруг Перрин увидел, что пол возле самых его сапог резко обрывается во мрак: белые плитки впереди пропали, будто отсеченные громадным топором. Пока он недоверчиво пялился на них, белый обрез стал таять во тьме – так вода смывает песчаный нанос. Юноша поспешил отпрянуть от края.
Беги. 
Перрин повернулся: там стоял Прыгун, крупный серый волк, седой и в шрамах.
– Ты же погиб. Я видел, как ты умирал. Я чувствовал  твою смерть!
В сознание Перрина ворвалось волчье послание:
Сейчас же убегай! Не время тебе быть здесь. Опасность. Великая опасность. Страшнее всех Нерожденных. Тебе нужно уйти. Уходи немедля! Сейчас же! 
– Как? – выкрикнул Перрин. – Я бы ушел, но как мне уйти?
Уходи! 
Оскалив клыки, Прыгун бросился на горло Перрина.

Со сдавленным стоном Перрин рывком сел на кровати, вскинув руки к горлу, чтобы сдержать исток крови, уносящей жизнь. Пальцы его встретили кожу, целую и невредимую. Он облегченно сглотнул, но в тот же миг коснулся пальцами какого-то влажного пятна.
Чуть не падая от спешки, Перрин сполз с кровати, метнулся, пару раз споткнувшись, к умывальнику. Он схватил кувшин и, расплескивая повсюду воду, наполнил тазик. Когда он умыл лицо, вода в тазике стала розовой. Розовой – от крови того чудно́ одетого мужчины.
Еще больше темных пятен усеивало куртку и штаны Перрина. Сорвав с себя одежду, юноша швырнул ее в дальний угол. Пусть там и валяется. Потом Саймон может ее сжечь.
В открытое окно ворвался порыв ветра. Вздрагивая от холода, в одной рубашке и нижнем белье, Перрин уселся на полу, привалившись спиной к кровати. «Неудобно, именно так и надо». Мысли его переполняли горечь, тревога и страх. А еще – решимость. «Я ни за что не поддамся. Не бывать тому!»
Перрин по-прежнему дрожал, когда в конце концов к нему пришел сон – неглубокий, на грани полуяви, когда он как-то осознавал комнату, в которой находился, некая полудрема с мыслями о холоде. И все же пришедшие к нему дурные сны были лучше, чем те, иные.

Стояла ночь, Ранд, свернувшись калачиком под деревьями, наблюдал за широкогрудым черным псом, что приближался к его укрытию. В боку ныла рана, которую Морейн не удалось до конца Исцелить, но он не обращал на боль внимания. В сиянии луны едва можно было разглядеть пса, ростом доходившего человеку до пояса, с толстой шеей и массивной головой. Клыки влажно блестели в ночной темноте, точно мокрое серебро. Втянув ноздрями воздух, собака потрусила к нему.
«Ближе, – подумал Ранд. – Подойди ближе. На этот раз не станем предупреждать твоего хозяина. Давай ближе. Вот так».
Пес был всего в десяти шагах, в груди его заворочалось глухое рычание, и животное стремительно рванулось вперед. Прямиком на Ранда.
Сила наполнила Ранда. С вытянутых рук сорвалось нечто; что это было такое – он и сам не ведал. Полоса белого света, твердого, точно сталь. Жидкий огонь. На миг, очутившись в сердцевине этого нечто, пес будто бы стал прозрачным и тут же исчез.
Белый свет померк, оставив послеобраз, горящий перед взором Ранда. Он тяжело навалился плечом на ствол ближайшего дерева, чувствуя щекой грубую кору. Его трясло от облегчения и спазмов беззвучного смеха. «Сработало. Обереги меня Свет, на этот раз получилось». Так случалось не всегда. В эту ночь были и другие псы.
Единая Сила пульсировала в нем, билась и кипела, и от пятна порчи Темного на саидин у Ранда скрутило желудок, жаждущий вывернуться наизнанку. На лице, несмотря на холодный ночной ветер, бусинками выступил пот, и во рту явственно ощущался болезненный привкус. Ранда так и тянуло повалиться наземь и умереть. Ему хотелось, чтобы Найнив напоила его каким-нибудь снадобьем, или чтобы Морейн Исцелила его, или… Что-нибудь, хоть что-то, лишь бы исчезло удушающее чувство тошноты.
Однако саидин наполняла его и жизнью, через слой болезненности пробивалась жизнь, энергия и осознание всего. Жизнь без саидин была лишь бледной своей копией. Все прочее блекло, становилось тусклой подделкой.
«Но они сумеют найти меня, если я продолжу за нее держаться. Выследят, отыщут меня. Мне нужно добраться до Тира. Там я все выясню. Если я – Дракон, там и придет конец всему. А если нет, то… Если все ложь, то и с этим тоже будет покончено. Конец всему».
Неохотно, с бесконечной медлительностью Ранд принялся разрывать связь с саидин, сбрасывая ее объятия, словно отказываясь от дыхания, дарящего ему жизнь. Ночь показалась серой. Тени утратили неизмеримую резкость своих границ, размылись, сливаясь вместе.
Где-то в отдалении, на западе, завыла собака – захлебывающийся плач в безмолвной ночи.
Ранд медленно поднял голову. Он стал вглядываться в ту сторону, как будто, если б постарался, сумел бы разглядеть пса.
Первой собаке ответила другая, затем залилась воем третья, потом послышалось еще два отклика в унисон; все они раздавались с разных направлений, но все – к западу от того места, где находился Ранд.
– Преследуй меня, – прорычал он. – Трави, коли хочешь. Но я добыча не из легких. Теперь уже нет!
Оттолкнувшись от дерева, он перешел вброд мелкий ручей с обжигающе-ледяной водой, а затем размеренным быстрым шагом направился на восток. Холодная вода залила сапоги, рана в боку болела – ни на то, ни на другое Ранд не обращал внимания. Ночь у него за спиной вновь была тиха, но и эта тишина была ему безразлична.
«Охоться на меня. Я тоже могу поохотиться. Я – добыча не из легких».

Глава 10. Тайны

Забыв на мгновение о спутниках, Эгвейн ал’Вир привстала в стременах в надежде уловить взглядом далекий еще Тар Валон, но увидеть сумела лишь нечто смутное, блеснувшее белым в лучах утреннего солнца. И все же именно там и должен стоять на острове город. Одинокий пик с обломанной вершиной, который называли Драконовой горой, возвышался посреди холмистой равнины; он вырос на горизонте еще вчера во второй половине дня, ближе к вечеру, и находился он на ближнем берегу реки Эринин, по эту сторону от Тар Валона. Эта гора и служила своеобразным ориентиром – один-единственный сломанный клык, торчащий над невысокими холмами и равнинами, – который легко заметить за много миль и который не составляет труда обойти, – и так поступают все, даже те, кто направляется в Тар Валон.
Говорили, будто Драконова гора высится на том месте, где погиб Льюс Тэрин Убийца Родичей; упоминалось о горе и в других преданиях, в словах пророчеств и предостережений. Так что весомых причин держаться подальше от ее черных склонов хватало с лихвой.
У Эгвейн имелась причина не сворачивать со своего пути, и не одна. Лишь в Тар Валоне могла она получить должное обучение, столь ей необходимое.
«Больше на меня никогда не наденут ошейник! – Эту мысль Эгвейн погнала прочь, но та подкралась к ней в ином обличье. – Никогда больше я не утрачу свободу!»
В Тар Валоне Анайя вновь примется проверять ее сновидения; Айз Седай наверняка этого пожелает, хоть и не сумела найти убедительного подтверждения своей догадки, что Эгвейн – сновидица. Сны Эгвейн стали тревожны с той поры, как девушка покинула равнину Алмот. Помимо снов о шончан – от них она по-прежнему просыпалась в холодном поту, – она все чаще и чаще видела сны о Ранде. Ранд бежит. Бежит к чему-то, но в то же время от чего-то и убегает.
Она во все глаза всматривалась туда, где должен был появиться Тар Валон. Наверняка Анайя там будет. «Наверное, и Галад тоже там». Против воли Эгвейн покраснела и напрочь изгнала Галада из своих мыслей. «Думай о погоде. Думай о чем-нибудь другом. Свет, как же сегодня тепло!»
Сейчас, в начале года, когда память о зиме была совсем свежа, Драконова гора все еще оставалась увенчана белым, но здесь, на равнине, снега уже таяли. Ранние всходы проклюнулись сквозь бурый покров прошлогодних трав, а там, где деревья взобрались на пологие холмы, показывались кое-где первые рыжеватые росточки. После проведенной в пути зимы, когда лошади, увязая по брюхо в сугробах, успевали от рассвета до заката пройти меньше, чем Эгвейн при хорошей погоде могла проделать на своих двоих к полудню, когда путники нередко по несколько дней оставались заперты метелью в лагере или какой-нибудь деревне, признаки наступающей весны радовали глаз.
Откинув за спину сковывающий движения плотный шерстяной плащ, Эгвейн позволила себе опуститься в седло с высокой задней лукой и нетерпеливым жестом оправила юбку. Ее темные глаза наполнились отвращением. Долго, слишком уж долго девушка носила это платье, собственноручно перешитое ею в наряд, пригодный для верховой езды, однако второе ее – и единственное запасное – платье дорожная грязь испачкала еще больше. И вдобавок оно было того же темно-серого цвета – цвета, в который облачали обузданных. В начале их пути к Тар Валону, многие недели назад, выбор в одежде был небогат: либо темно-серое, либо вообще ничего.
– Клянусь, Бела, я никогда больше не надену серого, – сказала Эгвейн своей мохнатой лошадке, поглаживая той гриву.
«Хотя вряд ли у меня будет большой выбор, когда мы вернемся в Белую Башню», – подумала девушка. В Башне всем послушницам положено носить белое.
– Снова сама с собой болтаешь? – спросила Найнив, подъезжая поближе к Эгвейн на своем гнедом мерине. Всадницы, обе одного роста, и одеты были тоже одинаково; лишь из-за разницы в стати их лошадей бывшая Мудрая Эмондова Луга казалась на голову выше. Найнив хмурилась и подергивала свою толстую темную косу, свисающую у нее с плеча, как привыкла делать в минуты волнения или беспокойства, да еще когда собиралась упрямиться пуще обычного. Кольцо Великого Змея на пальце выдавало в девушке одну из принятых – еще не полноправная Айз Седай, но на широкий шаг ближе к ним, чем Эгвейн. – Лучше тебе смотреть в оба.
Эгвейн придержала на языке реплику, что она, мол, и так смотрела в оба на Тар Валон. «Неужели Найнив думает, будто я встала в стременах оттого, что мне не нравится седло?» Частенько Найнив словно бы забывала, что она больше не Мудрая Эмондова Луга, а Эгвейн уже совсем не ребенок. «Но она носит кольцо, а я нет – пока что! – и для нее это значит, что ничего не изменилось!»
– Тебя не удивляет, как Морейн обращается с Ланом? – спросила Эгвейн сладеньким голоском и испытала мимолетное наслаждение, заметив, с какой силой и резкостью Найнив дернула себя за косу. Однако удовольствие от колкости быстро угасло. Не в природе Эгвейн было отпускать язвительные остроты, к тому же она знала, что чувства Найнив к Лану ныне подобны моткам пряжи после того, как в корзинке с рукоделием порезвился котенок. Но Лан – не котенок, и Найнив стоило бы как-то разобраться в своих отношениях с этим мужчиной, пока его упрямое до глупости благородство не сведет ее с ума настолько, что она же Лана и прикончит.
Всего путников было шестеро, все одеты достаточно скромно, чтобы не выделяться в попутных деревнях и городках, и все же, похоже, более странный отряд в последнее время не пересекал Каралейнскую степь: четыре женщины, а один из мужчин лежал в носилках, подвешенных между двумя лошадьми. Лошади с носилками, помимо того, везли легкие тюки, а еще съестные припасы, без которых не обойтись на длинных переходах между деревнями на том пути, каким они двигались.
« Шесть человек, – размышляла Эгвейн, – но сколько же у них секретов?» Не одну тайну они разделяли, причем и такие, какие, возможно, придется хранить даже в Белой Башне. «Как просто жилось мне дома!»
– Найнив, как ты считаешь, с Рандом все в порядке? – спросила Эгвейн и поторопилась добавить: – И с Перрином.
Она не могла позволить себе и дальше делать вид, будто в один прекрасный день выйдет за Ранда замуж; теперь это нельзя считать ничем иным, кроме как притворством. Девушке самой не нравилось такое положение – она еще не полностью с ним смирилась, – но она отдавала себе в этом отчет.
– Ты о своих сновидениях? Они снова тебя тревожат? – Голос Найнив прозвучал обеспокоенно, но Эгвейн была не расположена к проявлениям сочувствия.
Она заставила себя отвечать столь обыденно, насколько ей удался подобный тон:
– По слухам, что до нас долетают, невозможно сказать, что вообще происходит. В них наврано и перепутано все, чему я была свидетелем.
– Все пошло наперекосяк с того дня, когда в наши жизни вмешалась Морейн, – бесцеремонно заявила Найнив. – Перрин и Ранд… – Поморщившись, она недолгое время молчала. Эгвейн была уверена, что Найнив винит Морейн за все, что случилось с Рандом. – Покамест им придется заботиться о себе самим. А нам, боюсь, надо будет беспокоиться о себе. Что-то не так. У меня такое… предчувствие.
– Ты знаешь, что именно? – спросила Эгвейн.
– Ощущения почти как перед грозой. – Темные глаза Найнив принялись изучать утреннее небо, голубое и чистое, с редкими разбросанными по нему белыми облачками, и она вновь покачала головой. – Все равно что надвигается гроза.
Найнив с детства обладала способностью предсказывать погоду. Слушать ветер – так это называли, и считалось, что предугадывать перемены в погоде должна уметь Мудрая каждой деревни, хотя многие из них на самом-то деле не имели подобного дара. Как бы то ни было, с того дня, как Найнив покинула Эмондов Луг, ее способности то ли возросли, то ли изменились. Теперь грозы, которые она предчувствовала, порой были связаны скорее с людьми, нежели с ветром.
Задумавшись, Эгвейн прикусила губу. Они не могли позволить себе задержки или промедления – только не после такого долгого пути, только не в такой близи от Тар Валона. Ради Мэта, а также по причинам, которые ее рассудок мог счесть куда важнее жизни одного-единственного деревенского юноши, друга детства, но которые ее сердце ценило не столь высоко. Девушка посмотрела на своих спутников, пытаясь определить, не заметил ли что-нибудь кто-то из них.
Во главе отряда скакала Верин Седай, невысокая и полная, в одежде коричневых тонов, однако она, по виду совершенно углубившись в собственные мысли и надвинув капюшон так, что тот почти полностью скрыл лицо, позволила своей лошади самой выбирать бег по нраву. Она принадлежала к Коричневой Айя, а Коричневых сестер обычно больше заботит поиск знаний, чем что-то в мире вокруг них. Впрочем, Эгвейн не была так уж уверена в отрешенности Верин – связавшись с ними, Айз Седай увязла в мирских делах по уши.
За носилками, на которых без сознания лежал Мэт, ехала Илэйн – одного возраста с Эгвейн и тоже послушница, однако золотоволосая и голубоглазая, в то время как у Эгвейн волосы и глаза были темными. Одетая в такое же серое платье, что и Эгвейн с Найнив, девушка посматривала на Мэта с беспокойством, которое разделяли все члены отряда. Вот уже трое суток Мэт не приходил в себя. С другой стороны носилки сопровождал худощавый, длинноволосый мужчина, который, как казалось, пытался глядеть сразу во все стороны, но так, чтобы его стараний никто не замечал, и сосредоточенность обострила черты его лица и углубила морщины.
– Хурин, – промолвила Эгвейн, и Найнив согласно кивнула.
Они придержали лошадей, чтобы поравняться с носилками. Лошадка Верин иноходью пробежала вперед.
– Хурин, ты ничего не чуешь? – спросила Найнив, и Илэйн подняла от носилок Мэта неожиданно заинтересованный взгляд.
Оказавшись на перекрестье трех взоров, худощавый мужчина поерзал в седле и потер свой длинный нос.
– Беду, – произнес он коротко и вместе с тем неохотно. – По-моему… вроде как… беду.
Хурин, ловец воров при короле Шайнара, в отличие от шайнарских воинов, не носил на макушке пучок волос, однако висевшие на поясе короткий меч и зубчатый мечелом имели весьма бывалый вид. Многолетний опыт, похоже, развил в нем дар вынюхивать творящих зло преступников, особенно тех, у кого руки были в крови.
Дважды за время пути советовал он своим спутникам покинуть деревню, где они и часа еще не пробыли. В первый раз они не прислушались к его словам, заявив, что слишком устали, однако на исходе ночи трактирщик вместе с двумя сподручниками из местных попытался убить спавших в своих постелях постояльцев. То были вовсе не приспешники Темного, а всего лишь воры, охочие до лошадей и пожитков, которые путники везли во вьюках и в переметных сумах. Но остальные жители деревни об их разбойных проделках знали и, по-видимому, сочли чужестранцев, которые не дались трем их односельчанам-лиходеям, своей добычей. Так что пришлось путникам бежать от толпы, размахивающей топорами и вилами. Во второй раз Верин приказала всем скакать дальше, стоило только Хурину заговорить на эту тему.
Но в разговорах со своими спутниками ловец воров всегда был осторожен, не позволяя себе лишних речей. Исключение он делал лишь для Мэта, пока тот в силах был разговаривать; они вдвоем перешучивались и играли в кости, когда женщин не было поблизости. И теперь Эгвейн догадывалась, что, наверное, Хурин, будучи на деле единственным мужчиной в отряде, чувствует себя весьма неуютно рядом с Айз Седай и еще тремя девушками, которые проходят обучение в Тар Валоне, хотя пока и не возведены в ранг сестер. Немалое число мужчин находило, что им проще сразиться с врагом, чем встретиться лицом к лицу с Айз Седай.
– Что за беда? – спросила Илэйн.
Говорила она непринужденно, но в голосе так явственно прозвучало ожидание ответа, немедленного и подробного, что Хурин не мог не откликнуться.
– Я чую… – Он осекся и заморгал, словно от удивления, взгляд перебегал от одной женщины к другой. – Всего лишь ощущение, – произнес он наконец. – Э-э… предчувствие. Я видел кое-какие следы вчера и сегодня. Много лошадей. Два или три десятка проскакали туда, два или три – сюда. Вот что меня озадачивает. Это все. Чувство. Но, скажу я, за этим таится какая-то беда.
Следы? Эгвейн их не заметила. Найнив резко сказала:
– Ничего тревожащего я в них не вижу! – Найнив гордилась тем, что в мастерстве следопыта не уступит любому мужчине. – Их оставили несколько дней назад. С чего ты решил, что они сулят беду?
– Просто я так считаю, – медленно промолвил Хурин, как будто желая что-то добавить. Он глубоко вздохнул и опустил глаза, потирая нос. – Когда нам в последний раз встречалась на пути деревня? С того дня прошло немало времени, – пробормотал ловец воров. – Кто знает, какие вести из Фалме опередили нас? Может статься, нам окажут вовсе не такой добрый прием, какого мы ожидаем. Вот что я думаю: эти люди могут быть разбойниками, убийцами. И вот что еще я думаю: нам нужно быть осторожными. Будь Мэт на ногах, я бы на разведку отправился, но сейчас мне, пожалуй, лучше не оставлять вас одних.
Брови Найнив полезли вверх.
– По-твоему, мы не в состоянии сами о себе позаботиться?
– Много ли будет проку от Единой Силы, если тебя убьют раньше, чем успеешь ею воспользоваться? – сказал Хурин, обращаясь к высокой передней луке своего седла. – Прошу прощения, но, по-моему, я… Просто лучше поеду я пока рядом с Верин Седай. – Он ударил коня каблуками, и тот галопом унес ловца воров вперед, прежде чем кто-либо из девушек успел вымолвить хоть слово.
– Вот так сюрприз! – заметила Илэйн, когда Хурин придержал коня, оказавшись в нескольких шагах от Коричневой сестры. Верин уделила ему внимания едва ли больше, нежели всему прочему вокруг, и ловец воров выглядел вполне довольным таким отношением к себе. – С тех пор как мы покинули мыс Томан, он сторонился Верин как только мог. Он и глядит на нее всегда так, будто боится каждого ее слова.
– Уважение к Айз Седай не означает, что он не боится их, – сказала Найнив, а потом неохотно добавила: – И нас.
– Если он думает, что впереди нас ждет беда, стоило бы отправить его на разведку. – Эгвейн сделала глубокий вдох и обратила на остальных девушек такой спокойный взор, какой только сумела изобразить. – Если что-то случится, мы способны защитить себя лучше, чем удастся ему и сотне солдат в придачу.
– Он этого не знает, – сдержанно сказала Найнив, – и рассказывать ему я не собираюсь. И вообще хоть кому-то.
– Могу только вообразить, что обо всем этом сказала бы Верин. – В голосе Илэйн слышалась обеспокоенность. – Хотелось бы иметь хоть какое-то представление о том, что ей известно. Эгвейн, если Амерлин докопается до истины, то не знаю, сумеет ли матушка меня выручить, не говоря уже про вас двоих. Не берусь сказать, попытается ли даже она помочь. – (Матушкой Илэйн была королева Андора.) – Она постигла лишь самую малость во владении Силой, прежде чем покинула Белую Башню, пусть и вела себя в жизни так, будто ее возвысили до полноправной сестры.
– На поддержку Моргейз нам надеяться нельзя, – сказала Найнив. – Она в Кэймлине, а мы будем в Тар Валоне. Нет, мы и без того наверняка неприятности на себя навлекли уже за то, что сбежали, и не важно, с чем мы вернулись. Будет лучше, если мы станем держаться тише воды ниже травы, вести себя смирно и не делать ничего такого, что привлечет к нам больше внимания, чем мы уже на себя обратили.
В другой раз Эгвейн посмеялась бы над предложением Найнив прикинуться смирной овечкой. С этой задачей даже Илэйн управилась бы лучше. Но вот сейчас смеяться ей совсем не хотелось.
– А если Хурин прав? – сказала она. – Если на нас нападут? От двадцати или тридцати человек он нас не защитит, и мы можем погибнуть, если станем ждать, пока Верин что-нибудь предпримет. Найнив, ты же сама сказала, что предчувствуешь грозу.
– Вот как? – отозвалась Илэйн. Она покачала головой, встряхивая рыжевато-золотистыми кудрями. – Верин не понравится, если мы… – Девушка умолкла. – По нраву это Верин или нет, но, может статься, нам придется действовать.
– Я сделаю то, что должно быть сделано, – твердо заявила Найнив, – если что-то надо будет предпринять, а вы обе бегите, если так будет нужно. Пусть о ваших способностях в Белой Башне всем уши прожужжали, но не думайте, что вас обеих не усмирят, если Престол Амерлин или Совет Башни решит, что это необходимо.
Илэйн с трудом сглотнула.
– Если нас за это усмирят, – произнесла она слабым голосом, – то и тебя тоже. Мы должны убегать все вместе или действовать сообща. Раньше Хурин оказывался прав. Если мы хотим дожить до тех неприятностей, что ждут нас в Башне, наверное, нам придется… сделать то, что потребуется.
Эгвейн вздрогнула. Быть усмиренной. Отрезанной от саидар , женской половины Истинного Источника. Очень немногие из когда-либо живших Айз Седай понесли подобное наказание, однако за некоторые проступки Башня требовала усмирения. От послушниц в обязательном порядке требовали заучивать имена всех усмиренных когда-то Айз Седай, а также знать, за какие преступления их постигла такая кара.
Теперь Эгвейн была способна в любое время ощущать Источник – рядом с собой, практически за гранью зримого, подобно полуденному солнцу за плечом. Пусть при попытке дотянуться до саидар девушке зачастую и не удавалось ее коснуться, Эгвейн по-прежнему испытывала подобное желание. Чем чаще касалась она саидар, тем больше хотела этого, практически всегда, несмотря на то что Шириам Седай, наставница послушниц, не переставала твердить об опасностях, проистекающих из чрезмерного тяготения к Единой Силе. Оказаться отрезанной от нее, сохранить способность чувствовать саидар, но навсегда лишиться возможности снова к ней прикоснуться…
Никому из девушек, похоже, говорить на эту тему не хотелось.
Чтобы скрыть свою дрожь, Эгвейн склонилась с седла к слегка покачивающимся носилкам. Одеяла Мэта пришли в беспорядок, обнажив кривой кинжал в золотых ножнах, который юноша сжимал в одной руке; рукоять кинжала венчал рубин величиной с голубиное яйцо. Аккуратно, не прикасаясь к кинжалу, она заново расправила одеяла, накрыв руку Мэта. Он был всего на несколько лет старше ее, но исхудавшие щеки и пожелтевшая кожа его заметно состарили. Грудь Мэта, когда он с хрипом вдыхал воздух, почти не поднималась. В ногах у него лежал кожаный мешок, с бугристыми, выпирающими боками. Эгвейн натянула одеяло заодно и на мешок.
«Нам нужно доставить Мэта в Башню, – подумала она. – И мешок».
Найнив тоже склонилась над Мэтом, потрогала его лоб.
– Жар усилился. – Голос ее звучал озабоченно. – Если бы только у меня был корень успокой-травы или хотя бы жарогон…
– Может, если Верин повторит Исцеление… – промолвила Илэйн.
Найнив покачала головой. Она пригладила Мэту волосы и вздохнула, затем выпрямилась и заговорила снова:
– Верин утверждает, что все возможное, чтобы сохранить ему жизнь, уже сделано, и я ей верю. Вчера вечером я сама испробовала Исцеление, но ничего не получилось.
У Илэйн открылся рот.
– Шириам Седай говорит, что мы не должны пытаться Исцелять, пока не проделаем это под присмотром – шаг за шагом и притом сотню раз.
– Ты же могла убить его! – гневно произнесла Эгвейн.
Найнив громко фыркнула:
– Я и раньше Исцеляла, еще когда у меня и в мыслях не было идти в Тар Валон, пусть даже я и не ведала, что делаю. Но похоже, мне, чтобы все сработало, нужны мои снадобья. Будь у меня хоть немного жарогона… Кажется, долго он не протянет. Я бы сказала, считаные часы остались.
Эгвейн подумала, что речи Найнив о своих возможностях и о том, как она об этом узнала, звучат почти столь же нерадостно, как и ее слова о Мэте. Девушка не впервые задалась вопросом, почему Найнив вообще решила отправиться на обучение в Тар Валон. Направлять Силу она научилась, сама того не ведая, пусть и не всегда могла контролировать свои действия, и ей удалось благополучно пройти через кризис, преодолевая который погибают три из четырех женщин, пытающихся научиться владению Единой Силой без руководства Айз Седай. Найнив утверждала, что хочет углубить свои познания, но при обучении она зачастую сопротивлялась и упрямилась, как ребенок, которому в рот силком вливают отвар из корня овечьих язычков.
– Скоро мы доставим Мэта в Белую Башню, – сказала Эгвейн. – Там его сумеют Исцелить. Амерлин о нем позаботится. Она обо всем позаботится. – Девушка старалась не глядеть в изножье носилок Мэта, где под одеялом скрывался мешок. Ее спутницы тоже избегали туда смотреть. Были тайны, о которых все они предпочитали помалкивать.
– Всадники! – внезапно сказала Найнив, но Эгвейн их уже заметила.
Впереди, на гребне невысокого холма, показалось десятка два верховых. Они скакали наперерез путникам таким галопом, что белые плащи хлопали у них за плечами.
– Дети Света! – Слова Илэйн прозвучали как ругательство. – Похоже, нашла нас твоя гроза да Хуринова беда.
Верин одной рукой натянула поводья, а ладонь другой положила на руку Хурина, который уже взялся было за меч. Эгвейн взяла за повод одну из лошадей, которые везли носилки, и остановила ее как раз позади пухлой Айз Седай.
– Дети мои, позвольте переговоры вести мне, – спокойно промолвила Айз Седай, сдвигая свой капюшон назад так, что стала видна седина в ее волосах. Эгвейн не взялась бы сказать, сколько лет Верин; девушка полагала, что та достаточно стара, чтобы быть бабушкой, впрочем седые волосы были единственным признаком, позволявшим как-то судить о возрасте Айз Седай. – И ни в коем случае не позволяйте им вас разозлить.
Лицо Верин было таким же бесстрастным, как и голос, но Эгвейн показалось, что Айз Седай прикидывает расстояние до Тар Валона. Уже виднелись и верхушки башен, и ведущий на остров мост, такой высокой аркой изогнувшийся над водой, что под ним без труда проходили по реке торговые суда.
«Так близко, что нам его видно, – подумала Эгвейн, – но слишком далеко, чтобы это могло чем-то помочь».
На какое-то мгновение девушка уверилась, что приближающиеся белоплащники намерены атаковать их, но тут их предводитель вскинул руку, и всадники рывком натянули поводья и остановились, подняв тучу пыли и разметав по сторонам комья земли, в неполных сорока шагах от путников.
Найнив что-то сердито бурчала себе под нос, а Илэйн гордо выпрямилась, преисполненная надменности, словно собиралась выбранить белоплащников за дурные манеры. Хурин по-прежнему не отпускал рукояти меча; судя по его виду, нюхач готов был встать между белоплащниками и женщинами, что бы там ни говорила Айз Седай. Верин же спокойно махала перед лицом рукой, отгоняя пыль. Всадники в белых плащах выстроились дугой, охватывая маленький отряд и недвусмысленно перекрывая путникам дорогу.
Сияли тщательно отполированные нагрудники и конические шлемы, и даже кольчуга, обтягивающая руки солдат, ярко поблескивала. На груди у каждого всадника пылало золотом многолучевое солнце. Кое-кто из них наложил на лук стрелу, и хотя оружия они не поднимали, держали его наготове. Командир оказался молод, однако у него на плаще, под эмблемой с солнечными лучами, красовались два золотых банта, указывающие на его ранг.
– Две тарвалонские ведьмы, если я не ошибаюсь? – заметил он с напряженной улыбкой, от которой его узкое лицо еще больше вытянулось. Глаза юнца блеснули высокомерием, словно бы он ведал некую истину, постичь которую у других недоставало ума. – Да еще две гниды и пара собачонок, одна больная, другая старая. – (Хурин ощетинился, но рука Верин удержала его.) – Откуда вы явились? – требовательным тоном спросил белоплащник.
– Мы идем с запада, – спокойно промолвила Верин. – Уйдите с дороги и дайте нам продолжить путь. У Детей Света нет здесь власти.
– Дети имеют власть всюду, где есть Свет, ведьма, а где Света нет, его приносим мы. Отвечай на мои вопросы! Или же мне доставить тебя в наш лагерь и пускай тогда Вопрошающие ведут дознание?
Эгвейн понимала, что для Мэта непозволительна любая задержка на пути к Белой Башне, где ему должны помочь. Но что еще важнее – девушка вздрогнула оттого, что у нее возникла подобная мысль, – нельзя допустить, чтобы содержимое кожаного мешка попало в руки белоплащников.
– Я тебе уже ответила, – по-прежнему спокойно сказала Верин, – и ответила более вежливо, чем ты того заслуживаешь. Ты и в самом деле считаешь, что сможешь остановить нас? – Несколько белоплащников подняли луки, словно услышали в ее словах угрозу, но она продолжила говорить, ничуть не повысив голоса. – В каких-то землях вы можете удерживать власть, угрожая и запугивая, но не тут, у самых стен Тар Валона. Неужели вы действительно полагаете, что вам позволят схватить здесь Айз Седай?
Офицер тревожно поерзал в седле, как будто вдруг засомневался, удастся ли ему делом подкрепить свои слова. Затем он оглянулся на своих солдат – то ли желая напомнить себе об их поддержке, то ли сообразив, что все они смотрят на него, – и тогда взял себя в руки.
– Знай, ведьма, меня не страшат ни твои уловки, ни сами приспешники Темного. Отвечай мне, или ответишь Вопрошающим. – Как он ни старался, его слова прозвучали не так властно, как прежде.
Верин с видом, словно вела праздную беседу о пустяках, открыла было рот, но не успела и слова вымолвить, как вмешалась Илэйн, звенящим повелительным голосом заявив:
– Я – Илэйн, дочь-наследница Андора. Если вы сейчас же не уберетесь, тебе, белоплащник, придется держать ответ перед королевой Моргейз!
Раздосадованная, Верин недовольно зашипела.
На мгновение белоплащник показался совершенно сбитым с толку, но затем рассмеялся:
– Ты в этом уверена? Возможно, девчонка, это тебя удивит, но нынче Моргейз не так уж сильно обожает ведьм. Если я заберу у них тебя и верну к ней под крылышко, она лишь поблагодарит меня. Лорд-капитан Эамон Валда будет весьма не против побеседовать с тобой, дочь-наследница Андора.
Офицер поднял руку; был ли то просто обычный жест, или же он давал какой-то сигнал своим солдатам – Эгвейн не взялась бы утверждать. Тем не менее некоторые белоплащники подобрали поводья коней.
«Больше нет времени ждать, – подумала Эгвейн. – Снова на цепь меня не посадят!» И она открыла себя Единой Силе. Сейчас, после длительной практики, это простое упражнение ей удавалось проделывать намного быстрее, чем при первых попытках. В одно биение сердца ее разум очистился, освободился от всего, кроме единственной вещи – бутона розы, плавающего в пустоте. Эгвейн сама стала бутоном розы, раскрывающимся навстречу свету, открывающимся саидар, женской половине Истинного Источника. Сила заполнила ее, угрожая вот-вот смести. Эгвейн словно наполнилась светом, нет – Светом, стала единой со Светом в упоительном экстазе. Борясь с тем, чтобы не оказаться переполненной, сокрушенной, девушка сосредоточилась на клочке земли перед лошадью офицера-белоплащника. Совсем маленький участочек – ведь она никого не хочет убить. «Вам меня не схватить!»
Рука офицера все еще двигалась вверх. И почва перед ним с ревом извергла узкий фонтан земли и камней, вознесшийся выше головы всадника. Заржав, конь белоплащника встал на дыбы, и тот свалился с седла как мешок.
Он еще не успел шлепнуться наземь, а Эгвейн все свое внимание перенесла поближе к прочим белоплащникам, и земля взорвалась еще одним небольшим извержением. Бела, затанцевав, рванула было в сторону, но девушка придержала кобылу коленями и поводьями, даже того не заметив. Завернутая в кокон пустоты, она, однако же, испытала удивление, когда к небу выстрелил третий фонтан, созданный не ею, а за ним и четвертый. Каким-то краешком сознания она уловила сияние, окружившее Найнив и Илэйн, которое говорило, что они тоже обняли саидар, что тоже были объяты ею. Этот ореол не увидел бы никто, кроме другой способной направлять Силу женщины, однако результаты были видны всем. Взрывы преследовали белоплащников со всех сторон, осыпая их комьями земли, потрясая громовыми раскатами, заставляя их лошадей с диким ржанием шарахаться то туда, то сюда.
Хурин, с раскрытым от изумления ртом и перепуганный, очевидно, не меньше белоплащников, озирался по сторонам, при этом стараясь удержать на месте и лошадей, везущих носилки, и своего собственного жеребца. Глаза Верин широко распахнулись от гнева и удивления. Губы ее яростно шевелились, но все ее слова тонули в грохоте.
Белоплащники удирали вовсю, некоторые в панике побросали луки; они уносились галопом так, будто сам Темный преследовал их по пятам. Сбежали все, кроме молодого офицера, который поднимался на ноги. Ссутулившись, он зло уставился на Верин, так выкатив глаза, что виднелись белки. Земля испачкала и его белый плащ, и лицо, но он словно не замечал этого.
– Так убей же меня, ведьма, – произнес он срывающимся голосом. – Давай! Убей меня, как ты убила моего отца!
Айз Седай не обращала на него никакого внимания, всецело сосредоточившись на своих спутниках. Белоплащники, удиравшие без оглядки, будто также позабывшие про своего командира, исчезли за тем же пригорком, откуда и появились. Лошадь офицера убежала вместе с ними.
Под разъяренным взглядом Верин Эгвейн отпустила саидар – медленно и нехотя. Отпускать Источник всегда было трудно. Сияние, окутывавшее Найнив, исчезало еще медленнее. Она так грозно хмурилась на узколицего белоплащника, стоявшего перед ними, словно тот все еще мог устроить какую-нибудь хитрую пакость. Илэйн выглядела потрясенной тем, что она натворила.
– То, что вы сделали… – начала Верин, но прервалась, сделав глубокий вдох. Взглядом она охватила всех трех девушек разом. – То, что вы сделали, – отвратительно. Отвратительно! Айз Седай не используют Силу в качестве оружия, только против отродий Тени или как крайнее, последнее средство для защиты собственной жизни. Три Клятвы…
– Они собирались убить нас! – с жаром прервала ее Найнив. – Убить или отправить на пытки. Он как раз отдавал приказ.
– Это… На самом деле, Верин Седай, это не было использованием Силы в качестве оружия. – Илэйн вскинула подбородок, но голос ее дрожал. – Мы никому не причинили вреда, даже попытки к тому не было. И конечно…
– Не играй со мной словами! – рявкнула Верин. – Когда вы станете полноправными Айз Седай – если вы вообще когда-либо станете Айз Седай! – тогда вы обязаны будете подчиняться Трем Клятвам, но даже от послушниц ожидают, что они будут изо всех сил стараться жить так, будто уже связаны обетами.
– А что насчет этого? – Найнив взмахом руки указала на офицера-белоплащника, с ошеломленным видом по-прежнему стоявшего рядом. Кожа на лице Найнив натянулась, точно на барабане; она казалась рассвирепевшей не меньше Айз Седай. – Он намерен был захватить нас в плен. Мэт умрет, если в ближайшее время не попадет в Башню, и… и…
Эгвейн знала, что Найнив силится не произнести вслух: «И мы не можем допустить, чтобы мешок, предназначенный Амерлин, попал не в те руки».
Верин устало оглядела белоплащника.
– Он всего лишь пытался запугать нас, дитя мое. Он прекрасно понимал, что не смог бы заставить нас идти туда, куда нам не захочется, разве что ценою таких неприятностей, навлечь которые на себя он бы не пожелал. Особенно здесь, в двух шагах от Тар Валона. Потратив чуточку времени и проявив малость терпения, я с помощью слов провела бы нас мимо них. О да, он вполне мог бы попытаться нас убить, сумей он устроить засаду, но ни один белоплащник, обладающий хотя бы козлиным умишком, даже не помыслит нападать на Айз Седай, которой известно, что он находится рядом. Посмотрите, что вы наделали! Какие небылицы станут рассказывать эти люди и сколько вреда от этого будет!
Стоило Верин упомянуть о засаде, как лицо офицера побагровело.
– Нет в этом трусости – избегать прямой атаки на силы, что учинили Разлом Мира! – вспылил он. – Вы, ведьмы, желаете нового Разлома Мира, чтобы тем самым услужить Темному!
Верин лишь покачала головой в усталом отрицании.
Эгвейн захотелось исправить хоть что-то из ею содеянного.
– Я очень сожалею о том, что сделала, – сказала она офицеру. Девушка радовалась, что не связана клятвой не говорить ни слова лжи, как полноправные Айз Седай, ибо в лучшем случае сказала лишь полуправду. – Я не должна была так поступать и приношу свои извинения. Уверена, Верин Седай Исцелит ваши ушибы. – (Он отшатнулся, отступил на шаг, будто девушка предложила живьем содрать с него кожу, и Верин громко фыркнула.) – Мы прошли долгий путь, – продолжила Эгвейн, – от самого мыса Томан, и не будь я такой уставшей, я бы никогда не…
– Молчи, девочка! – вскричала Верин, и в тот же миг белоплащник зарычал:
– Мыс Томан? Фалме! Вы были в Фалме!
Он отшатнулся еще на шаг и наполовину обнажил меч. Лицо у него исказилось, и Эгвейн не могла понять, намеревается ли он напасть или решил защищаться. Хурин, положив руку на мечелом, двинул своего коня ближе к белоплащнику, но узколицый офицер лишь разразился напыщенной речью, с яростью брызжа слюной:
– Мой отец погиб в Фалме! Байар рассказал мне! Это вы, ведьмы, убили его ради своего Лжедракона! За это вы умрете! Я еще увижу, как вас сожгут!
– Несдержанные дети, – вздохнула Верин. – Ничем не лучше мальчишек, у которых язык без костей. Ступай со Светом, сын мой, – сказала она белоплащнику.
И, не проронив более ни слова, Верин объехала его во главе своего маленького отряда, однако вслед ей неслись крики:
– Меня зовут Дэйн Борнхальд! Запомните, приспешники Темного! Я заставлю вас трепетать перед этим именем! Запомните мое имя!
Когда вопли Борнхальда позади смолкли, всадники еще некоторое время продолжали свой путь молча. Наконец Эгвейн промолвила, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Я лишь хотела как лучше.
– Лучше! – пробормотала Верин. – Ты должна научиться понимать, когда наступает момент, чтобы выложить всю правду, а когда самое время попридержать язык. Этот урок – наименьший среди того, чему ты должна обучиться, но наиважнейший, если ты намерена прожить достаточно долго, чтобы носить шаль полноправной сестры. Неужели тебе ни разу не приходило в голову, что вести из Фалме могли опередить нас?
– С чего бы такая мысль должна ей на ум прийти? – спросила Найнив. – Из тех, кто нам до сих пор встречался, ни один и не слыхивал ничего, кроме сплетен, а значит, мы в последний месяц обгоняем все слухи.
– А все ли вести обязательно повторяют наш путь? – возразила Верин. – Двигались мы медленно. Слух же несется на крыльях по сотням дорог. Всегда ожидай худшего, дитя мое, и тогда все неожиданности, что с тобой случатся, будут только приятными.
– Но что он имел в виду, говоря о моей матери? – Илэйн вдруг припомнила слова, сказанные белоплащником. – Наверняка обо всем лгал. Она никогда не обратится против Тар Валона.
– С Тар Валоном королевы Андора всегда поддерживали дружбу, но нет ничего неизменного. – Лицо Верин снова обрело спокойное выражение, тем не менее в голосе сохранялось напряжение. Она повернулась в седле и окинула всех спутников взглядом – трех девушек, Хурина, лежащего в носилках Мэта. – Мир – странная штука, и все в нем меняется.
Всадники поднялись на косогор; вот впереди показалась деревня – желтые черепичные крыши теснились подле огромного моста, который вел в Тар Валон.
– Теперь вы и в самом деле должны быть начеку, – сказала им Верин. – Дальше ждет настоящая опасность.

Глава 11. Тар Валон

Дарейн, маленькая деревня на берегу реки Эринин, существовала почти столь же долго, как и островной Тар Валон. Небольшие красно-коричневые кирпичные домики и лавки Дарейна, его мощенные камнем улицы давали ощущение постоянства, хотя деревушка в Троллоковы войны была сожжена, а когда армии Артура Ястребиное Крыло осаждали Тар Валон – разграблена; во время Столетней войны деревня не раз становилась жертвой мародеров и вновь была предана огню в ходе Айильской войны, каких-то неполных двадцать лет тому назад. Не очень-то спокойная история для маленькой деревни, однако само местоположение Дарейна, возле въезда на один из мостов, ведущих в Тар Валон, позволяло вполне уверенно утверждать, что, сколько бы раз деревню ни разрушали, ее всегда будут отстраивать заново. По крайней мере, пока стоит Тар Валон.
Поначалу Эгвейн показалось, что Дарейн вновь готовится к войне. По улице маршировало каре пикейщиков, чьи ряды и колонны ощетинились, будто чесальный гребень, сталью, следом шагали лучники – в приплюснутых шлемах с ободками, у бедра – полные стрел колчаны, через грудь перекинуты луки. Повинуясь взмаху облаченной в боевую перчатку руки командира, эскадрон конных латников, чьи лица были скрыты стальными забралами шлемов, уступил дорогу Верин и ее спутникам. На груди у всех воинов красовалось, подобное снежной слезе, Белое Пламя Тар Валона.
Горожане вполне беззаботно сновали по своим делам, рыночная толпа обтекала солдат, относясь к марширующим мимо них воинам как к чему-то давно привычному. Несколько мужчин и женщин, несущих подносы с фруктами, подстроившись под шаг солдат, пытались заинтересовать их сморщенными яблоками и грушами, извлеченными из зимних подвалов, но, не считая этих немногих разносчиков, владельцы магазинов и уличные торговцы не обращали на воинские отряды никакого внимания. Верин, казалось, их тоже не замечала, ведя Эгвейн и остальных путников через деревню к большому мосту, дугой выгнувшемуся над водным пространством шириной в полмили, если не больше. Сам же мост был подобен кружеву, сотканному из камня.
На въезде мост охраняли солдаты – дюжина вооруженных пиками пехотинцев и лучники, этих было раза в два меньше; они проверяли и досматривали всех, кто желал перейти мост. Командовавший караулом лысеющий офицер, шлем которого висел на рукояти меча, похоже, был озадачен тем, какой длины выстроилась перед мостом очередь. Хотя хвост из пеших и конных, людей с телегами, которые тащили волы или лошади, а то и сами владельцы, протянулся всего на сотню шагов, но всякий раз, когда кого-то одного пускали на мост, подходил другой и вставал в конец очереди. Тем не менее лысеющий офицер, по-видимому, и не думал спешить и, прежде чем дозволить кому-то ступить на мост, с обстоятельностью удостоверялся в его праве попасть в пределы Тар Валона.
Когда Верин повела свой отряд в начало очереди, караульный офицер, сердито нахмурившись, открыл было рот, однако хорошенько пригляделся к лицу женщины и поспешно нахлобучил шлем на голову. Никому из тех, кто на самом деле часто общался с Айз Седай, не требовалось увидеть кольцо Великого Змея, чтобы распознать их.
– Доброго утра вам, Айз Седай, – сказал офицер и поклонился, приложив руку к сердцу. – Доброго утра. Если угодно, пожалуйте на мост.
Верин остановила коня рядом с ним. В очереди поднялся приглушенный ропот, но никто не стал жаловаться в открытую.
– Неприятности с белоплащниками, гвардеец?
«Почему мы остановились?» Эгвейн еле сдерживала свое нетерпение.
– Она что, забыла про Мэта? – пробормотала она.
– Не совсем, Айз Седай, – ответил офицер. – Стычек не было. Они пытались войти в Элдонский Рынок, на другой стороне реки, но мы дали им от ворот поворот. Амерлин хочет быть уверена, что они не повторят попытку.
– Верин Седай, – осторожно начала было Эгвейн, – Мэт…
– Секунду, дитя мое, – отозвалась Айз Седай, лишь отчасти рассеянно. – Я о нем не забыла. – Она тут же переключила свое внимание на офицера. – А окрестные деревни?
Мужчина беспокойно дернул плечами:
– Совсем не подпускать белоплащников мы не можем, Айз Седай, но они отступают подальше, когда выезжают наши патрули. Видимо, пытаются спровоцировать нас.
Верин кивнула и уже собралась ехать дальше, но офицер заговорил вновь:
– Простите, Айз Седай, но вы явно прибыли издалека. Есть ли у вас какие-нибудь вести? Каждое торговое судно везет с собой вверх по реке новые слухи. Поговаривают, где-то на западе появился новый Лжедракон. Да что там, болтают даже, что с ним идут армии Артура Ястребиное Крыло, восставшие из мертвых, и что он перебил множество белоплащников и разрушил город – вроде как Фалме называется, – это в Тарабоне, как говорят.
– А еще бают, что ему Айз Седай помогали! – раздался из очереди мужской голос.
Хурин глубоко задышал и заерзал, как будто предчувствуя насилие.
Эгвейн посмотрела вокруг, но никаких подсказок на то, кто кричал, не обнаружила. Казалось, все – кто терпеливо, а кто и с заметным нетерпением – лишь дожидались, когда подойдет их очередь перейти мост. Все изменилось, и отнюдь не к лучшему. Когда девушка покидала Тар Валон, любой, кто осмелился бы слово сказать против Айз Седай, мог считать, что легко отделался, если от услышавших подобные речи он сумел бы уйти всего лишь с расквашенным носом. Офицер, с лицом, пошедшим красными пятнами, оглядывал очередь.
– Слухи редко бывают правдивы, – сказала ему Верин. – Могу вас заверить, что Фалме все так же стоит на месте. И город этот совсем не в Тарабоне, гвардеец. Поменьше прислушивайтесь к сплетням и побольше – к Престолу Амерлин. Да осияет вас Свет. – Она тронула поводья и провела мимо офицера, застывшего в поклоне, свой небольшой отряд.
Мост поразил Эгвейн, подобно чуду, как это бывало с любым увидевшим мосты Тар Валона. Ажурные стены выглядели настолько замысловато, что такие узоры сделали бы честь даже искуснейшей мастерице с ее пяльцами. С трудом верилось, что подобное возможно сотворить с камнем, и казалось невероятным, что мост способен устоять под тяжестью собственного веса. Под мостом, в полусотне шагов или даже ниже, неустанно катила свой могучий поток река, а изумительная арка парила над ней от берега и до острова – без единой опоры на протяжении полумили.
Но еще поразительней в своем роде оказалось для Эгвейн чувство, что мост ведет ее к дому. Дивное ощущение – и потрясающее. «Эмондов Луг – мой дом». Но именно в Тар Валоне было знание, к которому она стремилась, то знание, которое должно сохранить ей жизнь, даст ей возможность жить, возможность оставаться свободной. Только в Тар Валоне она могла выяснить – должна выяснить, – почему сны так тревожат ее и почему порой они кажутся исполненными ускользающих от нее значений и смыслов. Отныне жизнь Эгвейн связана с Тар Валоном. И если когда-нибудь она вернется в Эмондов Луг – болезненное «если», но надо быть честной с собой, – если она вернется, то лишь погостить, повидать родителей. Она уже далеко ушла от той, кем некогда была, – дочки владельца местной гостиницы. Прежним узам больше нипочем ее не удержать, и не потому, что она тяготилась ими, а потому, что переросла их.
Мост был всего лишь началом. Дальний конец его арки подходил к стенам, что окружали остров; те были из ослепительно сияющего белого камня с серебристыми прожилками, и своей верхней кромкой стены с превосходством взирали на изгиб моста. Гладь стен через равные промежутки прерывали сторожевые башни из такого же белого камня, и река омывала их массивные подножия. Но за стенами и выше их возносились истинные башни Тар Валона, башни из преданий, их остроконечные шпили, желобчатые колонны и закручивающиеся спиралями переходы, соединенные тут и там воздушными мостами в доброй сотне, а то и более шагов над землей. Но и это всего лишь было начало.
Возле одетых в бронзу ворот, достаточно просторных для проезда в ряд двух десятков верховых, стражи не было, и открывались они на одну из широких улиц, пересекающих весь остров. Хотя весна едва вступила в свои права, в воздухе уже веяло ароматами цветов, благовоний и пряностей.
При виде города Эгвейн затаила дыхание, как будто никогда не видела его прежде. На каждой площади и на каждом перекрестке бил фонтан, возвышался памятник или стояла статуя, городской вид украшали высокие, словно башни, колонны, но именно город – сам город – поражал взор. Простое по форме бывало столь щедро наделено орнаментом и резьбой, что само казалось частью еще большего украшения, и, напротив, оставшееся без особой отделки одною своей формой превращалось в шедевр. Здания, огромные и маленькие, сложенные из камня всевозможных оттенков, были похожи на раковины, или на волны, или на изваянные ветром скалы, с мягкими плавными контурами и причудливых очертаний, то ли созданные природой, то ли порожденные человеческой фантазией. Жилые дома, гостиницы и просто конюшни – даже самые незначительные здания в Тар Валоне сооружались во имя красоты. Бо́льшую часть города возвели огиры, после Разлома Мира ставшие мастерами каменных дел и потратившие на эту работу немало лет, и они называли Тар Валон своим лучшим творением.
Улицы заполоняли мужчины и женщины всех народов мира, темнокожие и белолицые, с кожей едва ли не всех оттенков; они были в цветастых одеждах с яркими узорами, или же в серых одеяниях, зато украшенных бахромой, позументами и блестящими пуговицами, или же в строгих и простых облачениях. Некоторые наряды выставляли напоказ больше открытого тела, чем было, по мнению Эгвейн, пристойно, а иные вовсе ничего не оставляли открытым, кроме глаз и кончиков пальцев. Паланкины и носилки не без труда пробирались сквозь людскую толчею, едва расступавшуюся перед носильщиками, кричавшими на ходу: «Дорогу!» По улице ползли крытые кареты, и ливрейные кучера восклицали: «Хи-ийя!» и «Хо!» – будто и вправду надеялись передвигаться быстрее пешеходов. Уличные музыканты играли на флейтах, арфах и дудках, иногда аккомпанируя жонглеру или акробату, но всегда положив перед собой шапку для сбора монет. Бродячие торговцы громко славили разложенную на своих лотках всячину, а лавочники, стоя у раскрытых прилавков, зазывали покупателей, расхваливая достоинства своего товара. Гул заполнял город, подобно жизнеутверждающей песне.
Верин, пряча лицо, натянула капюшон на голову. «Похоже, в этих толпах никому до нас нет никакого дела», – подумалось Эгвейн. Даже Мэт, лежащий в носилках между лошадьми, не удостаивался повторного взгляда, хотя некоторые прохожие сторонились носилок, спеша их обойти или ускоряя шаг. В Белую Башню люди нередко приходили с больными, надеясь на Исцеление, и кто знает, от какого недуга те страдают – вдруг это что-то заразное?
Эгвейн подъехала к Верин и наклонилась к ней поближе:
– Неужели вы и сейчас ожидаете неприятностей? Ведь мы уже в городе. Почти на месте.
Теперь Белая Башня была на виду, и величественное сооружение, превосходившее все прочие здания, сияло белизной, возвышаясь над крышами.
– Я всегда ожидаю неприятностей, – спокойно ответила Верин, – и тебе советую. И в Башне – больше всего. Вам всем отныне нужно быть осторожней, даже еще осторожней, чем когда-либо прежде. Ваши… выходки, – губы Айз Седай на миг поджались, но безмятежность тут же вернулась к ней, – отпугнули белоплащников, но в Башне подобное вполне может грозить для вас смертью или усмирением.
– В Башне я не стану так поступать, – запротестовала Эгвейн. – Никто из нас не станет.
К ним присоединились Илэйн и Найнив, оставив Хурина следить за лошадьми, везущими носилки. Они обе закивали – Илэйн с пылкой готовностью, Найнив же, как показалось Эгвейн, с таким видом, будто у нее было что возразить.
– Больше никогда так не делай, дитя мое. Никогда! – Верин пристально оглядела их искоса из-под края своего капюшона и покачала головой. – И я искренне надеюсь, что вы усвоили, как это глупо – болтать языком, когда нужно помалкивать. – (Лицо Илэйн стало малиновым, а у Эгвейн запылали щеки.) – Как только мы вступим на территорию Башни, лучше молчите и принимайте все, что бы ни происходило, как должное. Что бы ни происходило!  Вам ничего не известно о том, что ждет нас в Башне, но даже если бы вы и могли себе это представить, то все равно не знаете, как с этим быть. Так что молчите.
– Я поступлю так, как вы скажете, Верин Седай, – промолвила Эгвейн, и Илэйн повторила ее обещание.
Найнив фыркнула. Айз Седай уставилась на нее, и та неохотно кивнула.
Улица выходила на огромную площадь в центре города, а посреди площади стояла Белая Башня, сверкая на солнце и возносясь так высоко над окружающими площадь дворцовыми куполами, изящными шпилями и прочими конструкциями, что казалось, будто она касается облаков. На площади было на удивление мало народа. Никто не является в Башню без приглашения или из праздного любопытства, сюда приходят не иначе как по делу, с легким беспокойством напомнила себе Эгвейн.
Как только отряд выехал на площадь, Хурин вывел лошадей с носилками вперед.
– А теперь, Верин Седай, мне придется вас покинуть. – Ловец воров всего раз окинул взором Башню, но больше на нее старался не смотреть, хотя взгляду совсем непросто было найти какой-то иной объект. Хурин пришел из страны, где уважали Айз Седай, но одно дело – уважать, и совсем другое – когда они окружают тебя со всех сторон.
– В путешествии, Хурин, ты оказал нам неоценимую помощь, – сказала ему Верин, – а путь наш был долог. В Башне найдется место, чтобы ты отдохнул перед отъездом.
Хурин решительно покачал головой:
– Я не могу терять ни дня, Верин Седай. Ни единого часа. Мне нужно вернуться в Шайнар, рассказать королю Изару и лорду Агельмару правду о том, что произошло в Фалме. Я должен рассказать им о… – Он вдруг осекся и принялся оглядываться. Никого не было рядом, кто мог бы его подслушать, но Хурин все же понизил голос и промолвил: – О Ранде. О том, что Дракон возродился. Наверняка в порту найдутся торговые суда, и я хотел бы отплыть в Шайнар на первом же, которое отправится вверх по реке.
– Что же, ступай в Свете, Хурин из Шайнара, – сказала Верин.
– Да осияет Свет всех вас, – ответил он, подбирая поводья. Еще мгновение Хурин колебался, затем добавил: – Если я вам понадоблюсь – когда-нибудь, – пришлите весточку в Фал Дара, и я найду способ до вас добраться. – Прокашливаясь, словно бы застеснявшись, он развернул лошадь и поскакал прочь от Башни. И как-то уж очень быстро скрылся из виду.
Найнив раздраженно покачала головой:
– Мужчины! Всегда предлагают послать за ними, если понадобится, однако, когда тебе действительно кто-то из них позарез нужен, ни в жизнь его не найдешь.
– Там, куда мы сейчас направляемся, не поможет ни один мужчина, – сухо заметила Верин. – Не забывайте рот держать на замке.
С уходом Хурина Эгвейн ощутила чувство потери, хотя нюхач не часто разговаривал с кем-то из спутников, кроме Мэта, и согласилась, что Верин права. Хурин – всего лишь мужчина, беспомощный, как младенец, перед лицом всего того, что может их ждать в Башне. Тем не менее с его отъездом их отряд стал на одного человека меньше, и Эгвейн никак не удавалось отделаться от мысли, что было бы весьма кстати иметь рядом мужчину с мечом. Вдобавок Хурин был тем звеном, которое связывало их с Рандом и с Перрином. «У меня и своих забот полон рот». Ранду и Перрину придется обходиться присмотром Морейн. «А Мин, несомненно, приглядит за Рандом», – подумала Эгвейн, пытаясь погасить вспышку ревности. И это ей почти удалось.
Вздохнув, она взяла поводья ведущей лошади из пары, что везли носилки. Мэт лежал, укутанный до подбородка; дыхание вырывалось из его груди сухим хрипом.
«Скоро, – подумала она. – Уже совсем скоро тебя Исцелят. А мы узнаем, что же нас ждет».
Как бы девушке хотелось, чтобы Верин перестала делать попытки напугать их. И совсем ей не хотелось верить, что Верин имела на то основания.
Верин повела отряд в обход Башни и направилась к небольшим боковым воротцам. У распахнутой створки стояли два стражника. Остановившись, Айз Седай сдвинула капюшон на спину и, склонившись в седле, что-то тихо сказала одному из солдат. Тот вздрогнул и удивленно посмотрел на Эгвейн и прочих спутников Верин.
– Как прикажете, Айз Седай, – коротко бросил стражник и бегом припустил к подножию Башни.
Слова его еще не отзвучали, а Верин уже двинулась через воротца, правя лошадью так, будто спешить было некуда.
Эгвейн с носилками проследовала за ней, переглядываясь с Найнив и Илэйн и гадая, что же Верин сказала стражнику.
Сразу за воротцами обнаружилась караулка, сложенная из серого камня в форме шестиконечной звезды, положенной набок. В ее дверях праздно стояли несколько стражников, они прервали разговор между собой и поклонились проезжавшей мимо Верин.
Деревья, подстриженные кусты и широкие гравийные дорожки этого участка владений Башни уподобляли его парку какого-нибудь лорда. Сквозь деревья виднелись прочие здания, сама же Башня словно нависала над всем.
Дорожка привела путников в окруженную деревьями конюшню, где их лошадей приняли подбежавшие конюхи в кожаных безрукавках. Повинуясь указаниям Айз Седай, несколько конюхов отвязали носилки и осторожно поставили их в сторонку. Когда лошадей повели в конюшню, Верин подхватила кожаный мешок, лежавший у ног Мэта, и небрежно сунула его под мышку.
Найнив, разминавшая кулаками ноющие мышцы спины, приостановилась и, нахмурившись, посмотрела на Айз Седай:
– Вы говорили, ему осталась, может быть, всего-то пара часов. И что же, вы собираетесь просто…
Верин взмахнула рукой, но пыталась ли она жестом утихомирить Найнив или просто поскользнулась на гравии и своим движением хотела удержать равновесие – Эгвейн понять не успела.
В это мгновение появилась Шириам Седай, ее сопровождали три девушки в платьях принятых – белых, с семицветной каймой по подолу, по цветам всех Айя, от Голубой до Красной. Следом шагали двое крепких мужчин в грубых куртках работников. Наставница послушниц была немного склонна к полноте, ее также отличали высокие скулы, обычные для уроженки Салдэйи. Огненно-рыжие волосы и раскосые ясные зеленые глаза придавали выразительность гладкому лицу Айз Седай. Шириам окинула безмятежным взором Эгвейн и двух других девушек, однако губы у нее были поджаты.
– Стало быть, Верин, ты привела обратно трех наших беглянок. Учитывая все случившееся, не знаю, стоило ли оно того.
– Мы не… – начала Эгвейн, однако Верин резко оборвала ее возгласом:
– Молчать! – И вперила в девушку – во всю их троицу разом – такой взгляд, как будто силою взора могла заткнуть им рот.
И, как убедилась Эгвейн, с ней самой это вполне сработало. Прежде девушка никогда не видела Верин такой рассерженной. Найнив скрестила руки под грудью и что-то пробурчала одними губами, но вслух ничего не произнесла. Три принятые позади Шириам, разумеется, хранили молчание, но Эгвейн чуть ли не наяву увидела, как они навострили уши, стараясь не пропустить ни слова.
Удостоверившись, что Эгвейн и остальные девушки останутся безмолвны, Верин повернулась к Шириам:
– Паренька нужно унести отсюда куда-нибудь подальше от всех. Он болен, опасно болен. Для других опасность столь же велика, как и для него самого.
– Мне сказали, что нужно будет нести носилки.
Шириам указала двум работникам на носилки, негромко переговорила с одним из них, и через мгновение Мэта унесли прочь.
Эгвейн открыла было рот, чтобы сказать, что помощь нужна Мэту немедленно, но, натолкнувшись на быстрый и яростный взгляд Верин, снова его закрыла. Найнив подергивала косу так сильно, что едва не отрывала от головы.
– Полагаю, – промолвила Верин, – о том, что мы вернулись, сейчас уже известно всей Башне?
– А те, кто еще не знает, узнают очень скоро, – сказала ей Шириам. – Кто приходит, кто уходит – вот что сделалось первейшей темой разговоров и сплетен, опередив в этом отношении Фалме и оставив далеко позади войну в Кайриэне. А ты рассчитывала сохранить свой приезд в тайне?
Верин обхватила кожаный мешок обеими руками:
– Мне необходимо увидеть Амерлин. Немедленно.
– А как быть с этими тремя?
Нахмурившись, Верин смерила взглядом Эгвейн и ее подруг.
– Их нужно держать отдельно от прочих, пока Амерлин не пожелает их видеть. Если пожелает, конечно. Отдельно – позаботься об этом. Думаю, отведенные им комнаты вполне подойдут. В тюремных камерах нужды нет. И никому ни слова.
Верин по-прежнему обращалась к Шириам, но Эгвейн поняла – последние слова были сказаны как напоминание ей и двум другим девушкам. Насупив брови, Найнив так резко дергала себя за косу, будто хотела ударить по чему-нибудь кулаком. Голубые глаза Илэйн были широко раскрыты, а лицо побледнело больше обычного. Эгвейн точно не знала, какие чувства ею владели – гнев ли, страх или тревога. И то, и другое, и третье – всего понемногу, решила она.
Бросив последний испытующий взгляд на трех своих бывших спутниц, Верин поспешила прочь, прижимая мешок к груди, плащ развевался у нее за спиной. Шириам уперла кулаки в бока и принялась пристально рассматривать Эгвейн и двух ее подруг. На миг Эгвейн ощутила, как напряженность чуть ослабла. Наставница послушниц всегда сохраняла невозмутимость и располагающее чувство юмора, даже когда в наказание за нарушение принятых в Башне правил посылала виновницу на дополнительные работы по хозяйству вдобавок к ее обычным повседневным обязанностям.
Но когда Шириам заговорила, ее голос был зловещим:
– Ни единого слова, велела Верин Седай, и так тому и быть. Если кто-то из вас промолвит хоть словечко – за исключением ответов Айз Седай, разумеется, – вы у меня мечтать будете о том, чтобы отделаться лишь поркой да постоянным мытьем полов. Вы меня поняли?
– Да, Айз Седай! – ответила Эгвейн и тут же услышала, как две другие девушки говорят то же самое, хотя Найнив произнесла свои слова как вызов.
Шириам издала горлом негодующий звук, едва не зарычав, и заговорила:
– В наши дни в Башню на обучение приходит меньше девушек, чем раньше, но все же они приходят. Большинство отправляется восвояси, даже не научившись ощущать Истинный Источник, а тех, кто сумел его коснуться, намного меньше. Мало кто, перед тем как покинуть Башню, обучится настолько, чтобы не навредить самой себе. Едва ли горсточка достигнет того, чтобы подняться до звания принятой, и малая толика из них возвысится до права носить шаль. Жизнь здесь нелегка, дисциплина сурова, но каждая послушница борется за то, чтобы удержаться, добиться права на шаль и кольцо. Даже если от страха послушницы каждую ночь плачут в подушку, они все силы отдают, чтобы оставаться здесь. А вы трое, от рождения одаренные способностями бо́льшими, чем я надеялась увидеть в своей жизни, без разрешения покинули Башню, сбежали, не пройдя и половины обучения, как бестолковые детишки, шлялись невесть где несколько месяцев. И теперь заявились обратно как ни в чем не бывало, словно завтра с утра можете вновь продолжить свое обучение. – Шириам сделала столь глубокий выдох, будто иначе взорвалась бы от гнева. – Фаолайн!
Три девушки-принятые дернулись, словно их поймали за подслушиванием, и одна из них, кудрявая и темнокожая, сделала шаг вперед. Все они были молоды, но все же старше Найнив. Столь скорое получение Найнив звания принятой было событием в высшей степени исключительным. Обычно на то, чтобы послушница заслужила кольцо Великого Змея, которое носили принятые, требовалось несколько лет, и потом ей еще долгие годы приходилось ждать, прежде чем возникала надежда возвыситься до ранга полноправной Айз Седай.
– Отведи их в комнаты, – приказала Шириам, – и запри там. Им можно давать хлеб, холодный бульон и воду, и так до тех пор, пока Амерлин не распорядится по-иному. И если кто-то из них скажет хоть слово, можешь отвести ее на кухню и поручить скрести котлы. – Наставница послушниц резко развернулась и пошла прочь, даже спиной выражая гнев.
Фаолайн устремила на Эгвейн и двух других девушек взор, исполненный легкоуловимой надежды, особенно пристально оглядев Найнив, на лице которой, словно маска, застыло негодование. Круглое лицо Фаолайн не выражало никакой приязни к тем, кто столь невероятно грубым образом нарушил правила, и еще меньше к таким, как Найнив, – дичку, удостоенной кольца, даже не будучи послушницей, направлявшей Силу еще до того, как она ступила за стены Тар Валона. Когда же стало очевидно, что Найнив намерена сдержать свой гнев, Фаолайн пожала плечами и высказалась:
– Когда Амерлин пришлет за вами, вас, по всей вероятности, усмирят.
– Перестань, Фаолайн, – произнесла другая принятая, самая старшая из трех. У нее была медного цвета кожа, длинная шея, и двигалась она грациозно. – Я провожу тебя, – сказала она Найнив. – Зовут меня Теодрин, и я тоже дичок, как и ты. По приказу Шириам Седай я буду тебя стеречь, но изводить не стану. Пойдем.
Найнив с беспокойством глянула на Эгвейн и Илэйн, потом вздохнула и позволила Теодрин увести себя.
– Дички! – пробормотала Фаолайн. В ее устах это слово прозвучало подобно ругательству. Она перевела взгляд на Эгвейн.
Третья принятая, симпатичная молодая женщина, с розовыми щечками, выглядевшими как спелые яблочки, встала рядом с Илэйн. Если судить по приподнятым уголкам ее губ, она любила улыбаться, но строгий взгляд, которым эта принятая окинула Илэйн, говорил о том, что сейчас она никаких глупостей не потерпит.
Эгвейн возвратила Фаолайн ее взгляд, вложив в свой столько спокойствия, сколько сумела наскрести, и, как она надеялась, толику надменности и молчаливого презрения, перенятых у Илэйн.
«Красная Айя, – подумала Эгвейн. – Эта уж точно выберет Красных».
Но отрешиться от собственных бед было трудно.
«О Свет, как же они собираются с нами поступить?»
Под словом «они» Эгвейн подразумевала Айз Седай, а также Башню, а вовсе не этих принятых.
– Ну пошли! – рявкнула Фаолайн. – Мне и так придется караулить у твоей двери, не хватало еще и тут весь день простоять.
Сделав глубокий вдох, Эгвейн сжала руку Илэйн и последовала за Фаолайн.
«О Свет, пусть они Исцелят Мэта».

Глава 12. Престол Амерлин

Суан Санчей мерила шагами свой кабинет, то и дело останавливаясь и устремляя взор голубых глаз, под которым правители, бывало, заикаться начинали, на резную шкатулку из ночь-дерева, стоявшую на длинном столе посреди комнаты. Она надеялась, что ей не придется пускать в ход ни один из сокрытых внутри изящного ящичка тщательно составленных документов. Собственноручно ею подготовленные и запечатанные втайне от всех, бумаги эти могли выручить в дюжине всевозможных ситуаций. Суан наложила на шкатулку охранное плетение, так что, если ее откроет чужая рука, содержимое тут же сгорит дотла; вероятней всего, и сам ящичек охватит пламя.
– И так обожжет вороватую птицу-рыболова, кем бы та ни была, что, надеюсь, она никогда этого не забудет, – пробормотала она.
Не осознавая того, что делает, Суан Санчей уже в сотый раз с той минуты, как ей доложили о возвращении Верин, поправила на плечах широкий палантин. Он свисал ниже талии, и семь цветных полос на нем соответствовали цветам семи Айя. Престол Амерлин принадлежит и всем Айя, и ни одной из них, и не важно, из какой именно Айя она была возвышена на свой пост.
Кабинет был изысканно украшен, ибо этой комнатой на протяжении жизни многих поколений владели женщины, носящие на своих плечах полосатый палантин. Высокий камин и широкий очаг, где сейчас не горел огонь, были искусно вырезаны из золотистого кандорского мрамора, а ромбовидные плитки, из которых состояло покрытие пола, изготовлены из полированного краснокамня, вывезенного из Гор тумана. Стены украшали панели из особой, твердой как железо, полосчатой светлой древесины, на них были вырезаны небывалые звери и птицы с невероятным оперением. Панели эти Морской народ доставил из далеких земель где-то за Айильской пустыней, и было то еще до рождения Артура Ястребиное Крыло. Раскрытые сейчас навстречу свежим запахам весенней зелени высокие арочные окна выходили на балкон, смотрящий на маленький укромный сад, для прогулок в котором хозяйке кабинета редко удавалось выкроить время.
Вся эта роскошь находилась в резком контрасте с мебелью, которой Суан Санчей обставила комнату. Единственный стол и тяжелый стул подле него являли собой простоту, лишенную всяких украшений; примечательны они казались только тем, что были хорошо отполированы временем и натерты пчелиным воском, так же как и еще один находившийся в комнате стул. Тот стоял в стороне, но достаточно близко, чтобы приставить его, если хозяйка кабинета предложит посетителю сесть. Перед столом лежал небольшой коврик тайренской работы, с вытканным из нитей синего, коричневого и золотистого цвета незамысловатым узором. Над каминной полкой висела одна-единственная картина с изображением крошечных рыбацких лодок в зарослях камышей. В кабинете стояло еще с полдюжины пюпитров, на которых лежали раскрытые книги. Этим вся обстановка и ограничивалась. Даже лампы оказались бы более уместными в доме простого фермера.
Суан Санчей родилась в Тире, в семье бедняка, и в те годы, когда она и не мечтала даже попасть в Тар Валон, трудилась на рыбацкой лодке отца, точно такой же, как лодочки на картине, ловила рыбу в речной дельте, носящей название Пальцы Дракона. Даже те без малого десять лет, которые минули с той поры, как ее возвели на престол, не приохотили Суан к излишествам роскоши. В спальне у нее сохранялось еще более скромное убранство.
«Десять лет я ношу палантин, – подумала Суан Санчей. – И почти двадцать лет прошло с того дня, как я решила выйти в эти опасные воды. И если сейчас я поскользнусь, то пожалею о том, что не осталась тянуть сети».
Она повернулась на звук. В комнату проскользнула другая Айз Седай – меднокожая женщина с темными, коротко стриженными волосами. Суан вовремя овладела собой, чтобы, не повышая голоса, сказать лишь то, чего от нее ожидали:
– Да, Лиане?
Хранительница летописей склонилась в таком низком поклоне, как будто к подобному почтению ее обязывало присутствие посторонних. Высокая Айз Седай, не уступавшая ростом большинству мужчин, в Белой Башне она была второй после Амерлин во власти, и хотя Суан знала ее еще с тех дней, когда обе они были послушницами, порой Лиане так настойчиво отстаивала достоинство Престола Амерлин, что Суан хотелось кричать.
– Мать, Верин здесь и просит позволения поговорить с вами. Я сказала ей, что вы заняты, но она спрашивает…
– Не так уж я занята, чтобы не поговорить с ней, – сказала Суан. Она сообразила, что откликнулась слишком поспешно, но ей было все равно. – Впусти ее. Тебе же, Лиане, оставаться нет необходимости. Я побеседую с ней наедине.
Одни лишь дрогнувшие брови выдали удивление хранительницы. Амерлин почти всегда принимала посетителей в присутствии хранительницы летописей; крайне редко кто-то, даже королева, удостаивался беседы с глазу на глаз. Но Амерлин есть Амерлин. Лиане с поклоном удалилась, и через минуту вместо нее появилась Верин, которая, опустившись на колени, поцеловала кольцо Великого Змея на пальце Суан. Под мышкой Коричневая сестра держала кожаный мешок изрядного размера.
– Благодарю, что приняли меня, мать, – промолвила Верин, поднявшись на ноги. – У меня крайне срочные и важные известия из Фалме. И не только. Даже не знаю, с чего начать.
– Начни с чего хочешь, – сказала Суан. – Эти покои защищены малым стражем, на случай если кому-то взбредет в голову подслушивать с помощью каких-нибудь детских уловок. – Брови Верин удивленно приподнялись, и Амерлин добавила: – Пока тебя не было, многое изменилось. Говори.
– Тогда – самое главное. Ранд ал’Тор провозгласил себя Драконом Возрожденным.
Суан почувствовала, как с груди ее спала тяжесть.
– Я надеялась, что это он, – тихо промолвила она. – В полученных мной сообщениях женщины лишь пересказывали сплетни, а лодки и фургоны торговцев привозили слухи дюжинами, так что я ни в чем не могла быть уверена. – Она глубоко вздохнула. – Впрочем, думаю, я могу назвать день, когда это случилось. Известно ли тебе, что два Лжедракона более не тревожат мир?
– Не слышала об этом, мать. Это добрые вести.
– Да. Мазрим Таим находится в руках наших сестер в Салдэйе, а тот бедолага в Хаддонском Сумрачье, да сжалится Свет над его душой, был схвачен тайренцами и казнен на месте. Никто, похоже, даже не знает, как его звали. Оба были захвачены в один день и, судя по слухам, при одних и тех же обстоятельствах. Они сражались и уже одерживали победу, как вдруг по всему небу ярко полыхнуло и всего на мгновение явилось видение. Есть дюжины различных версий того, что было явлено, но в обоих случаях итог был одинаковым. Лошадь Лжедракона встает на дыбы и сбрасывает его. От удара он теряет сознание, а его последователи с криками о его гибели бегут с поля боя, и Лжедракон попадает в плен. В некоторых донесениях мне сообщили о видениях в небе над Фалме. Держу пари на золотую марку к недельному окуню из дельты, именно в этот самый миг Ранд ал’Тор и провозгласил себя.
– Истинный Дракон возродился, – произнесла Верин, будто самой себе, – и потому Узор не оставляет места для Лжедраконов. Мы выпустили в мир Дракона Возрожденного. Да смилостивится над нами Свет.
Амерлин раздраженно покачала головой:
– Мы сделали то, что следовало исполнить.
«Но стоит прознать об этом хотя бы распоследней послушнице, солнце еще не успеет взойти, как меня усмирят, если только не разорвут раньше на мелкие кусочки. Меня, и Морейн, и Верин, а заодно, наверное, и любую, кого заподозрят в дружбе с нами».
Нелегко было осуществлять настолько масштабный заговор, когда в тайну посвящены лишь три женщины и когда даже близкий друг выдал бы их и счел, что честно исполнил свой долг.
«О Свет, хотелось бы мне верить, что, поступив так, они оказались бы не правы».
– По крайней мере, он в надежных руках. Рядом с Морейн ему ничто не грозит. Она будет направлять его и исполнит все, что должно быть сделано. О чем еще ты хотела мне рассказать, дочь моя? – спросила Суан.
Вместо ответа Верин поместила на стол кожаный мешок и вынула из него витой золотой рог с инкрустированной серебром надписью на сияющем раструбе. Положив рог на стол, она перевела исполненный спокойного ожидания взгляд на Амерлин.
Суан незачем было подходить поближе, чтобы прочитать надпись. Она и так знала, о чем гласит серебряная вязь. Тиа ми авен Моридин исайнде вадин.  «Могила не преграда для зова моего».
– Рог Валир? – выдохнула она. – И ты везла его всю дорогу досюда, сотни лиг, в то время как охотники повсюду ищут его? О Свет, женщина, его нужно было оставить Ранду ал’Тору.
– Я знаю, мать, – спокойно сказала Верин, – но вряд ли охотники предполагают, что Рог можно отыскать не в каком-нибудь великом приключении, а в мешке у четырех женщин, сопровождающих больного юношу. И для Ранда Рог бесполезен.
– Что ты имеешь в виду? Ранд же должен сразиться в Тармон Гай’дон. А Рогу предстоит призвать из могил павших героев, чтобы те сражались в Последней битве. Неужели Морейн опять измыслила какой-то новый план, со мной не посоветовавшись?
– Морейн тут ни при чем, мать. Мы строим планы, но Колесо плетет Узор так, как оно того желает. Не Ранд первым протрубил в Рог. Это сделал Мэтрим Коутон. А сейчас Мэт лежит внизу, в Башне, и умирает, потому что угодил в тенета кинжала из Шадар Логота. Он умрет, если здесь его не удастся Исцелить.
Суан содрогнулась. Шадар Логот, мертвый город, настолько пораженный порчей, что даже троллоки страшились туда заходить, и им было чего бояться. По воле случая кинжал из этого ужасного места попал в руки юного Мэта, извращая его и поражая злом, которое давным-давно погубило весь город. Убивая его. «По воле случая? Или по воле Узора? В конце концов, он ведь тоже та’верен. Но… Именно Мэт  протрубил в Рог». А значит…
– Покуда Мэт жив, – продолжала Верин, – для любого другого Рог Валир – обыкновенный рог, не более. Если же Мэт умрет, тогда, разумеется, кто-то другой сможет протрубить в него и тем самым создать новое связующее звено между человеком и Рогом.
Взгляд Верин оставался совершенно бесстрастным, и ее как будто ничуть не взволновало и не обеспокоило то, на что она, судя по всему, намекала.
– Погибнут еще многие, дочь моя, прежде чем дело будет сделано. – «Но кому же еще могу я поручить вострубить в него снова? Нет, сейчас я не стану рисковать и пытаться возвратить Рог Морейн. Вероятно, кому-то из Гайдинов. Возможно…» – Узор пока еще не определил его судьбу.
– Да, мать. Так как быть с Рогом?
– Пока что, – решила наконец Амерлин, – мы подыщем какое-нибудь местечко, где его можно спрятать и о котором никто, кроме нас с тобой, знать не будет. А я обдумаю, что делать дальше.
Верин кивнула.
– Как скажете, мать. Конечно, через несколько часов вообще не придется делать выбор.
– Это все, что у тебя было ко мне? – отрезала Суан. – Если так, то мне еще надо разобраться с теми тремя беглянками.
– Мать, тут замешаны шончан.
– А что такое с ними? Если верить полученным мною сообщениям и докладам, они бежали обратно за океан, или откуда они там явились.
– Похоже что так, мать. Но боюсь, нам вновь придется иметь с ними дело. – Из-за пояса Верин достала маленькую записную книжицу в кожаном переплете и принялась ее листать. – О себе они говорили как о Предвестниках, или как о Тех-Кто-Приходит-Раньше, еще они толковали о Возвращении и о том, что снова вернут себе эту землю. Я записывала все, что о них слышала. Но разумеется, только свидетельства тех, кто действительно видел пришельцев или имел с ними какие-то отношения.
– Верин, ты беспокоишься о рыбе-льве где-то там, в Море штормов, в то время как здесь и сейчас щука-серебрянка своими зубами кромсает наши сети в клочья.
Коричневая сестра продолжала листать страницы.
– Уместная метафора, мать, про рыбу-льва. Однажды я видела большую акулу, которую рыба-лев загнала на отмель. Там акула и подохла. – Верин постучала пальцем по одной из страничек. – Да. Вот самое худшее. Мать, шончан прибегают к Единой Силе в сражениях. Они используют ее в качестве оружия.
Суан крепко прижала руки к талии. Принесенные голубями сообщения утверждали то же самое. Большинство передавало вести, полученные из вторых рук, но несколько женщин писали о том, что видели собственными глазами. Сила, используемая в качестве оружия. Даже высохшие на бумаге чернила передавали то потрясение, граничащее чуть ли не с истерикой, что владела писавшими.
– Это уже создает проблемы, Верин, а когда истории разойдутся, неприятностей возникнет еще больше, и по мере расползания слухов вред будет лишь расти. Но я ничего не могу с этим поделать. Мне сказали, что эти люди ушли, дочь моя. У тебя есть доказательства иного?
– Ну, в общем-то, нет, мать, но…
– А пока их у тебя нет, давай займемся щукой-серебрянкой – ее надо вытащить из наших сетей, пока она не принялась прогрызать дыры еще и в нашей лодке.
Верин неохотно закрыла записную книжку и упрятала ее обратно за пояс.
– Как скажете, мать, – промолвила она. – Могу ли спросить, как вы намерены поступить с Найнив и двумя другими девушками?
Амерлин помолчала, погрузившись в размышления. Потом сказала:
– Я с ними не начну еще разбираться, а им уже захочется спуститься на берег реки и продать себя на наживку для рыб. – То была чистая правда, но толковать ее слова можно было по-разному. – А теперь сядь и расскажи мне обо всем, что эти трое сказали и сделали за то время, что провели с тобой. Абсолютно обо всем.

Глава 13. Наказания

Лежа на узкой кровати, Эгвейн хмуро созерцала мерцающие тени, отбрасываемые на потолок светом одинокой лампы. Она силилась придумать какой-нибудь план действий или разгадать, что же их ждет впереди. Ничего не выходило. В тенях на потолке было больше порядка и ясности, чем у нее в мыслях. Даже о состоянии Мэта Эгвейн едва могла заставить себя беспокоиться, но и стыд, который девушка из-за этого испытывала, был незначительным, словно сдавленный стенами, что ее окружали.
Уюта в маленькой квадратной комнатушке с белеными стенами не было ни на грош, как не было и окон, однако в этом отношении она ничем не отличалась от прочих келий, отведенных в этой части Башни для послушниц. В одной стене торчали деревянные колышки, на которые вешали одежду или иные пожитки, к другой была пристроена кровать, на третьей имелась крошечная полочка, где некогда Эгвейн хранила несколько книг, позаимствованных в библиотеке Башни. Обстановку довершали умывальник и трехногий табурет. Половицы были почти добела выскоблены. Эту повинность, вдобавок к учебе и к прочим работам по хозяйству, девушка, ползая на четвереньках, исполняла каждый прожитый здесь день. Послушницы, будь то дочь владельца гостиницы или же дочь-наследница Андора, жили крайне скромно.
Эгвейн вновь носила простое белое платье послушницы – даже пояс и сумка-кошель на нем были белого цвета, – но радости по поводу избавления от ненавистного серого не испытывала. В ее комнате слишком многое наводило на мысль о тюремной камере.
«А если они намерены впредь держать меня тут? В этой комнате. Как в камере. Точно в ошейнике и…»
Она глянула на дверь – за которой наверняка по-прежнему караулит темнокожая принятая – и перекатилась поближе к белой оштукатуренной стене. Когда-то давно послушницы проделали маленькое сквозное отверстие, выходящее в соседнюю комнатку. Оно находилось чуть выше матраса и было почти неразличимо, если не знать, где его искать. Эгвейн понизила голос до шепота:
– Илэйн? – (Ответа не было.) – Илэйн? Ты спишь?
– Как я могу спать? – откликнулась Илэйн через потайное отверстие гнусавым шепотом. – Я понимала, что кое-каких неприятностей нам не избежать, но такого не ожидала. Эгвейн, как они собираются с нами поступить?
У подруги ответа на этот вопрос не было, а ее догадки были не того рода, чтобы Эгвейн желала говорить о них вслух. Ей даже думать о таком не хотелось.
– Вообще говоря, Илэйн, я думала, что нас могут встретить как героев. Мы благополучно возвратили Рог Валир. Мы раскрыли, что Лиандрин – из Черной Айя.
Она осеклась на этих словах. Существование Черной Айя – Айя, которая служит Темному, – Айз Седай всегда отрицали и, как известно, готовы были обрушить свой гнев на любого, кто допускал такую возможность. «Но мы-то знаем, что она не выдумки и действительно существует».
– Нам должны были воздать почести, – сказала она.
– «Могли бы» да «должны» не построят нам мосты, – отозвалась Илэйн. – Свет свидетель, как же я ненавидела это присловье, когда матушка мне его повторяла, но с правдой не поспоришь. Верин велела нам не говорить ни о Роге, ни о Лиандрин ни с кем, кроме нее или Престола Амерлин. Не представляю, будто что-то из этого сработает так, как мы думали. Это несправедливо. Мы через столько прошли; и тебе столько пришлось перенести. Это просто несправедливо.
– Верин велит. Морейн указывает. Понимаю, почему люди считают Айз Седай кукловодами. Я почти чувствую веревочки у себя на руках и ногах. Как бы они ни поступили, это будет, по их убеждению, на благо Белой Башни, а вовсе не так, как для нас лучше или справедливо.
– Но ведь ты по-прежнему хочешь стать Айз Седай?
Эгвейн помедлила, хотя на самом деле нисколько не сомневалась в своем ответе.
– Да, – произнесла она. – По-прежнему хочу. Это единственный способ защитить себя. Но вот что я тебе скажу. Усмирить себя я не позволю.
Эта новая для нее мысль сорвалась с губ девушки в тот же миг, как явилась, однако Эгвейн поняла, что не хочет отрекаться от сказанных слов. «Отказаться от прикосновения к Истинному Источнику?» Даже сейчас девушка ощущала его сияние у себя за плечом, свет на самой границе поля зрения. Она подавила желание потянуться к нему. «Утратить способность наполнять себя Единой Силой, чувствовать себя более живой, чем когда-либо прежде? Не желаю!» И Эгвейн твердо промолвила:
– Без боя я не сдамся.
По другую сторону стены надолго воцарилось молчание.
– А как не допустить этого? Сейчас ты, может, и не слабее любой из них, но ни одна из нас не знает достаточно, чтобы помешать даже одной Айз Седай отрезать нас щитом от Источника, а ведь их тут – дюжины.
Эгвейн поразмыслила. В конце концов она сказала:
– Я могла бы убежать. И на этот раз по-настоящему.
– Они станут нас искать, Эгвейн. Наверняка в погоню отправятся. Стоит раз проявить свои способности, и они тебя не выпустят, пока ты не выучишься настолько, чтобы не убить себя. Или не умрешь, стараясь обучиться.
– Я больше не деревенская простушка. Кое-что повидала в мире. Коли захочу, так сумею избежать рук Айз Седай. – Эгвейн пыталась убедить не только Илэйн, но и себя тоже.
«А если я знаю пока еще не так много? Не так много о мире, не так много о Силе? Что, если я, пытаясь направить Силу, все же могу погибнуть?»
Она постаралась не думать об этом.
«Мне столько еще предстоит узнать. Я не позволю им остановить меня».
– Моя матушка могла бы защитить нас, – заметила Илэйн, – если сказанное тем белоплащником – правда. Никогда бы не подумала, что буду питать надежду на подобную правду. Но коли не так, матушка с тем же успехом может отправить нас обеих обратно в цепях. Научишь меня жизни в деревне?
Эгвейн ошарашенно уставилась на стену:
– Ты пойдешь со мной? Ну то есть если до такого дойдет?
Вновь повисло долгое молчание, затем раздался тихий шепот:
– Я не хочу, чтобы меня усмирили, Эгвейн. Этому не бывать. Не бывать!
Дверь распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и Эгвейн, вздрогнув, села. Она услышала, как по другую сторону стены тоже громко стукнула дверь. В комнатку Эгвейн шагнула Фаолайн, с улыбочкой направив взгляд прямо на ту крохотную дырочку. Подобные отверстия соединяли кельи многих послушниц; о них знала любая бывшая послушницей женщина.
– Шепчешься с подружкой? – с удивительной теплотой в голосе поинтересовалась курчавая принятая. – Что ж, когда томишься наедине с собой, становится одиноко. И как, славно поболтали?
Эгвейн открыла было рот, но тут же поспешила его закрыть. Шириам сказала, что она может отвечать Айз Седай. И никому больше. С невозмутимым выражением Эгвейн взирала на принятую и ждала.
Маска сочувствия соскользнула с лица Фаолайн, подобно воде, стекающей с крыши.
– Встать! Амерлин не пристало ждать таких, как ты. Тебе еще повезло, что я не застала тебя за болтовней. Шевелись!
Послушницам в подчинении принятым полагалось выказывать почти такую же резвость, как и при исполнении указаний Айз Седай, однако Эгвейн совсем не торопясь встала с кровати и столь долго оправляла платье, сколько хватало храбрости. Она оделила Фаолайн маленьким реверансом и едва заметной улыбкой. При виде злобной гримасы, прокатившейся по лицу принятой, Эгвейн заулыбалась шире, однако девушка вовремя вспомнила о необходимой сдержанности; нет никакого смысла доводить Фаолайн до крайности. Выпрямившись во весь рост и делая вид, что колени у нее не дрожат, Эгвейн вышла из комнатки, опередив при этом принятую.
Снаружи вместе с розовощекой принятой уже ждала Илэйн, казавшаяся исполненной яростной решимости не терять отваги. Каким-то образом ей удалось создать впечатление, что принятая является ее служанкой, несущей перчатки. Эгвейн надеялась, что сама она держится хоть вполовину так же хорошо.
В отведенной послушницам части Башни галереи, огражденные перилами, поднимались вверх ярус за ярусом, образуя пустотелую колонну, и столько же уходило вниз, ко Двору послушниц. Других женщин нигде не было видно. Впрочем, даже если бы здесь собрались все послушницы Башни, занятыми оказалось менее четверти комнат. Четыре девушки молча проходили пустыми галереями и спускались по спиральным пандусам; никто бы из них не вынес отзвука голосов, который лишь подчеркнул бы царившую тут пустоту.
Прежде Эгвейн никогда не бывала в той части Башни, где располагались покои Амерлин. По широким коридорам здесь мог с легкостью проехать фургон, а в высоту они были больше, чем в ширину. На стенах висели красочные гобелены, вытканные в десятках стилей – цветочные натюрморты и лесные пейзажи, деяния героев и замысловатые узоры, – некоторые из них были так стары, что казалось: прикоснись к ним – и они рассыплются. Туфли идущих женщин громко цокали по ромбовидным плиткам пола, своей расцветкой повторяющей цвета семи Айя.
На их пути стали встречаться другие женщины – тут и там величественно вышагивали Айз Седай, которым недосуг обращать внимание на проходящих мимо принятых или послушниц; пять или шесть принятых с важным видом торопились по своим делам или на занятия; немногочисленные служанки поспешали куда-то с подносами и швабрами либо же несли стопки простыней и полотенец; еще быстрее служанок пронеслись – очевидно, с какими-то поручениями – несколько послушниц.
К ним присоединилась Найнив со своей тонкошеей сопровождающей, Теодрин. Никто не проронил ни слова. Найнив теперь была в платье принятой, белом с семью цветными полосами по подолу, но пояс и сумка у нее остались собственные. Она ободряюще улыбнулась Эгвейн и Илэйн и обняла их – Эгвейн так обрадовалась при виде еще одного дружеского лица, что обняла ее в ответ, лишь мельком подумав, что Найнив ведет себя так, будто утешает детей, – и все же, когда они продолжили путь, Найнив время от времени резко подергивала свою толстую косу.
В эту часть Башни заходили очень немногие мужчины, и Эгвейн заметила лишь двоих: занятые беседой Стражи прошагали мимо бок о бок, у одного из них меч висел у бедра, у другого – за спиной. Первый был невысок и строен, даже, пожалуй, худощав, другой почти столь же широкоплеч, как и высок, тем не менее оба они двигались с грозной грацией. Меняющие цвет плащи Стражей не позволяли удержать на них взгляд, вызывая головокружение, и порой казалось, что края этих плащей сливаются с камнем стен. Эгвейн приметила, как смотрит на Стражей Найнив, и покачала головой. «Ей нужно что-то делать с Ланом. Если после сегодняшнего хоть кто-то из нас вообще будет в состоянии что-то делать».
Приемная перед кабинетом Престола Амерлин не уступала великолепием любым дворцовым покоям, хотя стулья, расставленные для тех, кто мог ожидать аудиенции, были просты. Эгвейн не отрывала глаз от Лиане Седай. Хранительница летописей носила положенный ей узкий палантин, он был голубой, и это свидетельствовало о том, что, до того как занять свой высокий пост, она принадлежала к Голубой Айя. Лицо Лиане казалось высеченным из гладкого коричневатого камня. В приемной больше никого не было.
– Много ли они доставили неприятностей? – Рубленая манера речи хранительницы не давала даже намека ни на гнев, ни на сочувствие.
– Нет, Айз Седай, – в один голос ответили Теодрин и розовощекая принятая.
– Эту пришлось тащить за шиворот, Айз Седай, – сказала Фаолайн, указывая на Эгвейн. В голосе принятой звучало негодование. – Она артачится, точно запамятовала, что такое дисциплина в Белой Башне.
– Руководить, – заметила Лиане, – не значит толкать или тащить. Ступай, Фаолайн, к Маррис Седай и испроси у нее позволение поразмыслить над сказанным, пока будешь разравнивать граблями дорожки в Весеннем садике. – Жестом она велела Фаолайн и прочим двум принятым удалиться, и те присели в глубоком реверансе, а Фаолайн бросила на Эгвейн взгляд, сверкавший яростью, которая явно исходила из самой глубины ее души.
На уходивших принятых хранительница летописей даже не посмотрела. Вместо этого она внимательно разглядывала оставшихся в приемной девушек, постукивая по губам указательным пальцем, пока у Эгвейн не зародилось чувство, будто их троих обмерили с точностью до дюйма и взвесили с точностью до унции. В глазах Найнив засверкали опасные искорки, и она крепко вцепилась в косу.
В конце концов Лиане указала рукой на ведущие в кабинет Амерлин двери из темного дерева. На каждой створке кусал себя за хвост Великий Змей, размером с шаг в поперечнике.
– Входите, – распорядилась хранительница летописей.
Найнив быстро шагнула вперед и открыла одну из створок. Следом двинулась и Эгвейн. Илэйн крепко держала девушку за руку, и та в ответ так же сильно сжала ладонь подруги. За молодыми женщинам порог кабинета переступила и Лиане, она, пройдя дальше, отошла в сторону и заняла место сбоку, между тремя девушками и столом в центре комнаты.
Амерлин сидела за столом, просматривая бумаги, и на вошедших даже не взглянула. Найнив открыла было рот, но хранительница летописей бросила на нее пронзительный взор, и молодая женщина прикусила язык. Все трое стояли в ряд перед столом Амерлин и ждали. Эгвейн старалась не переминаться с ноги на ногу. Прошли долгие минуты – показавшиеся часами, – прежде чем Амерлин подняла голову, но, когда эти голубые глаза пристально оглядели каждую из девушек по очереди, Эгвейн решила, что могла бы подождать и подольше. Взгляд Амерлин был как две сосульки, вонзающиеся в сердце. В комнате было прохладно, но по спине Эгвейн пробежала струйка пота.
– Итак! – заговорила наконец Амерлин. – Наши беглянки вернулись.
– Мы не убегали, мать. – Со всей очевидностью, Найнив заставляла себя сохранять спокойствие, но голос ее дрожал от сдерживаемого чувства. То был гнев, Эгвейн это знала. Сильная воля Найнив слишком часто сопровождалась гневом. – Лиандрин сказала нам, чтобы мы отправились с нею, и…
Амерлин громко стукнула по столу ладонью, прерывая речь Найнив.
– Не смей упоминать здесь имя Лиандрин, дитя мое! – рявкнула она.
Лиане наблюдала за происходящим со строгим спокойствием.
– Мать, Лиандрин – из Черной Айя, – не сдержалась Илэйн.
– Это известно, дитя мое. По меньшей мере заподозрена в том и, в сущности, уличена. Несколько месяцев тому назад Лиандрин покинула Башню, и вместе с ней ушли еще двенадцать других… женщин . С тех пор ни одну не видели. Перед своим исчезновением они предприняли попытку вломиться в кладовую, где хранятся ангриалы и са’ангриалы , и сумели проникнуть туда, где содержатся меньшие тер’ангриалы . Часть этих тер’ангриалов они похитили, в том числе несколько таких, назначение которых нам неизвестно.
Найнив подняла на Амерлин полный ужаса взгляд, а Илэйн вдруг принялась растирать руки, словно они замерзли. Эгвейн чувствовала, что тоже дрожит. Много раз она представляла себе, как вернется, смело предстанет перед Лиандрин и бросит ей в лицо обвинения, а потом увидит, как ее приговаривают к какому-нибудь наказанию, – правда, Эгвейн так и не удалось представить себе наказание, страшное настолько, чтобы оно смогло искупить преступления этой гадины с кукольным личиком. Она даже рисовала в своем воображении, как, вернувшись, обнаружит, что Лиандрин уже сбежала – разумеется, в ужасе от возвращения Эгвейн. Но никогда она даже помыслить не могла ничего подобного. Если Лиандрин и другие – Эгвейн до жути не хотелось верить, что были и другие, – украли эти предметы, дошедшие из Эпохи легенд, никто не возьмется сказать, какое применение им будет найдено и какое зло с их помощью будет совершено. «Благодарение Свету, что са’ангриалы они не заполучили», – подумала девушка. Содеянное и без того было ужасно.
Са’ангриалы, подобно ангриалам, позволяли Айз Седай направлять больше Силы, чем то ее количество, с которым женщина могла самостоятельно управиться без ущерба для себя, но они были гораздо мощнее ангриалов и попадались редко. Тер’ангриалы представляли собой нечто иное. Они встречались в большем количестве, чем ангриалы или са’ангриалы, хотя все же не на каждом шагу, и они использовали Единую Силу, а не помогали ее направлять, и никто по-настоящему не понимал, как они действуют. Многие тер’ангриалы стали бы работать лишь у тех, кто обладает способностью направлять, требуя подлинного обращения к Силе, в то время как другие тер’ангриалы действовали у всех. Кроме того, все ангриалы и са’ангриалы, о которых Эгвейн когда-либо слышала, были невелики, а тер’ангриалы, по-видимому, могли быть любого размера. Каждый из них, похоже, создавался предшественниками нынешних Айз Седай, теми, кто жил три тысячи лет назад, с определенной целью, для выполнения отдельной задачи; и с тех пор немало Айз Седай погибло, пытаясь выяснить их предназначение; женщины погибали или же как будто выгорали изнутри, утрачивая способность направлять Силу. В Коричневой Айя были сестры, которые всю свою жизнь посвящали изучению тер’ангриалов.
Некоторые тер’ангриалы вошли в употребление, причем использовались, скорее всего, вовсе не для тех целей, для каких были созданы. Тер’ангриалом являлся тот прочный белый жезл, что держали в руках принятые, давая Три Клятвы при посвящении в Айз Седай; он крепко-накрепко связывал женщину обетами, и те словно становились ее неотъемлемой частью, запечатлеваясь в самой плоти и крови. Еще одним тер’ангриалом была арочная конструкция, где послушница проходила последнее испытание при возвышении в ранг принятой. Существовали и другие, в том числе многие, которые никто не мог заставить работать, и еще многие, не имеющие, как казалось, никакого практического применения.
«Почему они взяли именно эти предметы? Ведь никто не знает, как ими пользоваться, – задумалась Эгвейн. – Или Черная Айя знает ?»
При мысли о подобной возможности у нее скрутило желудок. Такой кошмар может оказаться ничуть не лучше са’ангриала в руках приспешника Темного.
– Кража, – продолжала Амерлин тоном столь же холодным, как и ее глаза, – была наименьшим из содеянного ими. Той ночью умерли три сестры, а также два Стража, семь гвардейцев и девять слуг. Убийства, совершенные с целью сокрыть воровство и побег. Все это можно и не считать доказательством их принадлежности к… Черной Айя , – она будто выплюнула эти слова, – но и такую возможность я исключить не могу. Когда в воде кровь и плавают рыбьи головы, нет нужды видеть щук-серебрянок, чтобы знать, что они там есть.
– Почему тогда с нами обращаются как с преступницами? – требовательным тоном спросила Найнив. – Нас обманула женщина из… из Черной Айя. Одного этого достаточно, чтобы оправдать все наши промахи.
Амерлин рассмеялась невеселым лающим смехом:
– Ты так думаешь, дитя мое? Правда? Ваше спасение, возможно, в том, что никто в Башне, за исключением Верин, Лиане и меня, даже не подозревает, что вы хоть как-то связаны с Лиандрин. Если бы об этом стало известно, не говоря уже о том маленьком представлении, что вы устроили для белоплащников… Не надо смотреть с таким удивлением: Верин мне все рассказала. Так вот, если бы стало известно, что вы ушли с Лиандрин, Совет Башни вполне мог бы проголосовать за усмирение – всех троих, вы бы и дух перевести не успели.
– Это нечестно! – воскликнула Найнив. Лиане встрепенулась, но Найнив не остановилась. – Это неправильно! Это…
Амерлин встала. Одного этого хватило, чтобы Найнив сразу умолкла.
Эгвейн подумала, что повела себя мудро, храня молчание. Она всегда верила, что Найнив настолько сильная и волевая, сколь это вообще возможно. Верила, пока не встретила женщину, носящую полосатый палантин.
«Прошу тебя, Найнив, обуздай свой нрав. Мы здесь все равно что дети, сущие младенцы пред очами матери, но эта мать может нам устроить кое-что и поужаснее порки».
В словах Амерлин Эгвейн виделся выход из сложившегося положения, но девушка не была уверена, какой именно.
– Мать, прошу прощения, что заговорила первой, но как вы намерены поступить с нами?
– Как я поступлю с вами, дитя мое? Я собираюсь наказать тебя и Илэйн за самовольный уход из Башни, а Найнив – за выезд из города без разрешения. Во-первых, каждую из вас вызовут в кабинет Шириам Седай, где она, согласно моему указанию, выпорет вас так, чтобы всю следующую неделю вы мечтали о подушке под зад. Я уже распорядилась, чтобы о моем решении объявили и послушницам, и принятым.
Эгвейн изумленно заморгала. Илэйн издала довольно громкое хрюканье, гордо выпрямила враз одеревеневшую спину и что-то пробормотала себе под нос. Найнив оказалась единственной, кто, по-видимому, восприняла слова Амерлин без потрясения. Наказание, будь то дополнительные работы или нечто иное, всегда оставалось между наставницей послушниц и теми, кого вызывали в ее кабинет. Как правило, к ней отправляли послушниц, но порой она подвергала наказаниям и принятых, слишком далеко зашедших за грань дозволенного.
«Шириам всегда хранит тайну о том, что происходило между нею и тобой, – мрачно размышляла Эгвейн. – Она не станет рассказывать об этом всем и каждому. Но лучше уж так, чем тюремная камера. И куда лучше, чем усмирение».
– Разумеется, подобное объявление само по себе является частью наказания, – продолжала Амерлин, как будто прочитав мысли Эгвейн. – Я также распорядилась довести до всеобщего сведения, что вы, все трое, назначаетесь на кухню, работать вместе с судомойками – впредь до моего следующего распоряжения. И я также позволила распространить слух о том, будто «следующего распоряжения» вы вполне можете ждать до конца жизни. Есть ли у вас какие-то возражения?
– Нет, мать, – поспешила ответить Эгвейн.
Найнив больше всего возненавидит выскабливать котлы. «Найнив, все могло обернуться гораздо хуже. О Свет, насколько хуже все могло бы быть!»
Ноздри у Найнив яростно раздувались, но она коротко покачала головой.
– А ты что скажешь, Илэйн? – спросила Амерлин. – Дочь-наследница Андора привыкла к более нежному обхождению.
– Я хочу стать Айз Седай, мать, – твердо заявила Илэйн.
Амерлин тронула бумагу на столе перед ней и, как показалось, с минуту ее рассматривала. Когда же она подняла голову, то улыбка на ее лице была не из приятных.
– Окажись кто-то из вас настолько глупа, чтобы ответить по-другому, мне пришлось бы еще кое-что добавить на ваш счет, что заставило бы вас навек предать проклятию своих матерей, позволивших вашим отцам добиться от них первого поцелуя. Позволить, чтобы вас выудили из Башни, как безмозглых детишек! В этакую западню даже младенец никогда бы не попал. Либо я научу вас сначала думать, а потом действовать, либо буду заделывать вами щели в воротах шлюза!
Эгвейн вдруг поймала себя на том, что возносит безмолвные благодарности. По коже у нее пробежали мурашки, когда Амерлин продолжила:
– Теперь о том, как еще я намерена с вами поступить. По-видимому, с тех пор, как вы покинули Башню, все вы значительно развили свои способности направлять Силу. Многому научились. В частности, и такому, – жестко добавила она, – чему, будь у меня такая возможность, вам вообще не нужно было обучаться!
Тут вдруг, к удивлению Эгвейн, заговорила Найнив:
– Я знаю, мать, мы совершали… такое… чего нам вовсе не следовало. Заверяю вас: мы сделаем все от нас зависящее, чтобы жить так, будто мы уже приняли Три Клятвы.
Амерлин хмыкнула.
– Остается надеяться, – сухо сказала она. – Будь моя воля, я сегодня же вечером вложила бы вам в руки Клятвенный жезл, но, поскольку он предназначен для церемонии возвышения в Айз Седай, я вынуждена положиться на то, что собственный здравый смысл – если он у вас имеется – убережет вас от бед. Как бы то ни было, ты, Эгвейн, и ты, Илэйн, должны быть посвящены в принятые.
Илэйн охнула, а ошеломленная Эгвейн, заикаясь, пробормотала:
– Благодарю вас, мать.
Лиане переступила с ноги на ногу. Эгвейн показалось, что хранительница летописей не очень довольна. Удивлена та не была – очевидно, знала, к чему все идет, – но и радости решение Амерлин ей не доставило.
– Не благодарите меня. Ваши способности завели вас слишком далеко, чтобы вы оставались послушницами. Некоторые сочтут, что раз вы столько натворили, то и кольца давать вам не следует, но картина того, как вы по локоть в грязных горшках ковыряетесь, наверняка притушит возражения. А чтобы вы  не начали думать, будто это какое-то вознаграждение, запомните, что в первые несколько недель новым принятым обычно поручают выбирать подтухлую рыбу из корзин со свежим уловом. Худший из дней, прожитый вами в послушницах, покажется заветной мечтой по сравнению с простейшим из уроков, предстоящим вам в ближайшие недели. Подозреваю, что кое-кто из сестер-наставниц подвергнет вас испытаниям посуровее, чем полагается, но я не верю, что вы будете жаловаться. Ведь не будете?
«Я смогу продолжить обучение, – подумала Эгвейн. – Сама буду выбирать предмет занятий. Я смогу изучать сны, узнаю, каким образом…»
Поток ее мыслей был прерван улыбкой Амерлин. Эта улыбка говорила: сестры не сделают с девушками ничего жуткого, и хуже, чем положено, не будет, и в живых они останутся. На лице Найнив отражались смешанные чувства – искреннее сочувствие и потрясение от ужасных воспоминаний о собственных первых неделях в качестве одной из принятых. У Эгвейн, увидевшей, в какое смятение пришла ее подруга, комок встал в горле, и она едва сумела выговорить:
– Нет, мать.
Илэйн хриплым шепотом дала тот же ответ.
– Тогда с этим все. Твоя матушка, Илэйн, совершенно не обрадовалась тому, что ты исчезла.
– Она знает? – пискнула Илэйн.
Лиане фыркнула, а Амерлин сказала, вскинув бровь:
– Едва ли мне удалось бы скрыть от нее твой побег. Вы с ней разминулись меньше чем на месяц, что для тебя, пожалуй, и к лучшему. Этой встречи ты могла бы не пережить. Она настолько разъярилась на тебя, на меня, на Белую Башню, что запросто весло бы перегрызла.
– Могу себе представить, мать, – слабым голосом промолвила Илэйн.
– Не уверена, что можешь, дитя мое. Ты могла пресечь традицию, зародившуюся еще до основания  Андора. Обычай, что сильнее большинства законов. Отправляясь обратно, Моргейз отказалась взять с собой Элайду. Впервые за все времена у королевы Андора нет при себе советницы Айз Седай. Моргейз потребовала твоего немедленного возвращения в Кэймлин – сразу же, как тебя отыщут. Я убедила ее, что для тебя самой безопаснее будет позаниматься здесь чуть подольше. Кроме того, Моргейз была готова отозвать и двух твоих братьев, проходящих обучение под руководством Стражей. От этого они сами ее отговорили. До сих пор не понимаю как.
Илэйн, казалось, ушла в собственные мысли, наверное представляя себе разгневанную Моргейз. Девушку била дрожь.
– Гавин – мой брат, – отстраненно промолвила она, – а Галад – нет.
– Хватит ребячиться! – одернула ее Амерлин. – Отец у вас один, что делает твоим братом и Галада, нравится он тебе или нет. Девочка, я не позволю тебе как маленькой дурочку валять. Послушнице можно простить толику глупости, но для принятой это недопустимо.
– Да, мать, – угрюмо промолвила Илэйн.
– Королева оставила у Шириам письмо для тебя. В нем, полагаю, помимо выговоров и нелицеприятных слов в твой адрес, она подтверждает свое намерение забрать тебя домой, как только это станет для тебя безопасно. Она уверена, что самое большее через несколько месяцев ты уже будешь в состоянии направлять Силу без риска для жизни.
– Но я хочу продолжить обучение, мать. – В голосе Илэйн вновь зазвенела сталь. – Я хочу стать Айз Седай.
Амерлин улыбнулась, но улыбка ее оказалась еще мрачнее предыдущей.
– Вот и здорово, что ты этого хочешь, дитя мое, потому что я не намерена отдавать тебя Моргейз. С такими способностями ты станешь сильнейшей из всех Айз Седай за последнюю тысячу лет, и я тебя не отпущу, пока ты не заслужишь не только кольцо, но и шаль. Даже если ради этого мне придется сунуть тебя под пресс. Я тебя не отпущу.  Я ясно выразилась?
– Да, мать. – В голосе Илэйн звучало беспокойство, и Эгвейн не осуждала подругу за неуверенность. Илэйн оказалась между Моргейз и Белой Башней – уподобившись полотенцу, что рвут друг у друга два пса, или все равно что между молотом и наковальней: с одной стороны – королева Андора, с другой – Престол Амерлин. И если раньше Эгвейн и случалось завидовать Илэйн за ее богатство и ожидающий в будущем трон, то в эту минуту зависть ее как истаяла.
– Лиане, проводи Илэйн в кабинет Шириам, – оживившись, произнесла Амерлин. – А этим двоим мне еще надобно сказать несколько слов. И вряд ли, думаю, эти слова доставят им удовольствие.
Эгвейн и Найнив обменялись изумленными взглядами – охватившее обеих беспокойство на мгновение растворило напряженность меж ними.
«Что же такое она хочет нам сказать – нам, но не Илэйн? – недоумевала Эгвейн. – Впрочем, мне все равно, пока она не пытается положить конец моему обучению. Но почему нельзя сказать заодно и Илэйн?»
При упоминании кабинета наставницы послушниц Илэйн поморщилась, но, когда к ней подошла Лиане, горделиво выпрямилась.
– Вы приказываете, мать, – церемонно промолвила девушка и, опускаясь в идеальном реверансе, широко взмахнула юбками, – а я повинуюсь.
И вышла следом за Лиане, высоко вскинув голову.

Глава 14. Уколы шипов

Разговор Амерлин начала не сразу – прежде она подошла к высоким арочным окнам, заложила за спину руки, крепко переплетя пальцы, и оглядела поверх балкона расположенный внизу сад. Лишь через несколько минут она заговорила, по-прежнему стоя спиной к девушкам.
– Самое худшее я скрыла от огласки, но как долго это продлится? Слугам неизвестно об украденных тер’ангриалах, и смерти с побегом Лиандрин и прочих они не связывают. Нелегко было это устроить. Люди верят, что убийства совершены приспешниками Темного. И ведь так оно и было. Слухи разошлись и по городу. В Башню пробрались эти самые приспешники Темного, убийства – их рук дело. Полностью пресечь слухи нет никакой возможности. Для нашей репутации тут ничего хорошего нет, однако это все же лучше правды. По крайней мере, никто за пределами Башни и лишь немногие в ней самой знают, что Айз Седай были убиты. Друзья Темного в Белой Башне. Тьфу! Я всю свою жизнь отрицала подобное. Я не потерплю их здесь. Я их выужу, выпотрошу и подвешу вялиться на солнце.
Найнив послала Эгвейн растерянный взгляд – впрочем, сама Эгвейн была растеряна вдвое больше – и, набрав в легкие воздуха, заговорила:
– Мать, вы желаете наказать нас еще строже? Сверх того приговора, что уже нам вынесли?
Амерлин, обернувшись через плечо, посмотрела на девушек; взгляд ее оставался в тени.
– Наказать строже? Можно сказать и так. Некоторые станут говорить: возвысив, я одарила вас. Сейчас вы почувствуете истинные уколы шипов этой розы.
Она энергичным шагом прошла по комнате прямиком к своему стулу, уселась и затем будто бы вновь утратила свой пыл. Или же ею овладела неуверенность.
При виде растерянной Амерлин желудок Эгвейн свело судорогой. Престол Амерлин всегда являла собой уверенность и спокойную устремленность к известной ей цели. Амерлин представала воплощением силы. Впрочем, при всей своей грубой силе женщина по другую сторону стола обладала знаниями и опытом, которых с лихвой хватит, чтобы, словно нитку, намотать Эгвейн на катушку. Стать свидетелем столь неожиданных ее колебаний – как у девочки, вынужденной впервые нырнуть вниз головою в пруд и не имеющей ни малейшего понятия, насколько он глубок и что подстерегает на дне, камни или придонная тина, – было страшно; подобная картина выморозила девушку до мозга костей. «Что она имела в виду, говоря об истинных уколах шипов? Свет, как же она намерена обойтись с нами?»
Поглаживая пальцами стоящую перед ней на столе резную черную шкатулку, Амерлин всматривалась в нее так, словно видела сквозь нее нечто далекое.
– Весь вопрос в том, кому я могу доверять, – тихо промолвила она. – Наверное, я все-таки могу довериться хотя бы Лиане и Шириам. Но осмелюсь ли? Или Верин? – Плечи ее затряслись от внезапного и короткого приступа тихого смеха. – Я и так вверила Верин нечто большее, чем свою жизнь, и все же – насколько я могу на нее положиться? Морейн? – Амерлин чуть помолчала. – Я всегда считала, что могу доверять Морейн.
Эгвейн обеспокоенно переступила с ноги на ногу. Многое ли известно Амерлин? Это было совсем не то, о чем ей уместно спрашивать, уж тем более – у Престола Амерлин. «А знаете, что юноша из моей деревни, молодой парень, за которого мне, как я раньше думала, суждено однажды выйти замуж, – это Дракон Возрожденный? Известно ли вам, что ему помогают две ваши Айз Седай?» Во всяком случае, девушка была уверена – Амерлин не знает, что прошлой ночью ей снился Ранд, убегающий от Морейн. Вроде как была уверена. И она промолчала.
– О чем вы говорите? – требовательно спросила Найнив. Амерлин подняла на нее свой взор, и девушка сбавила тон, добавив: – Простите меня, мать, но нас что, еще больше накажут? Не понимаю я этих разговоров о доверии. Если хотите знать мое мнение, так Морейн не стоит доверять.
– Значит, так ты решила? – сказала Амерлин. – Год, как из деревни, и ты думаешь, что знаешь о мире достаточно, чтобы судить, кому из Айз Седай можно доверять, а кому – нет? Капитан, что едва паруса поднимать выучился!
– Она ничего подобного не имела в виду, мать, – произнесла Эгвейн, хотя понимала, что Найнив имела в виду именно то, что и сказала. Девушка послала Найнив предостерегающий взгляд. Та резко дернула себя за косу и удержала рот на замке.
– Хм… кто бы говорил, – раздумчиво протянула Амерлин. – Порой доверие оказывается чем-то таким же скользким, как корзина с угрями. Выходит так, что работать мне придется с вами двумя, пусть и рассчитывать на вас – все равно что опираться на тонкие тростинки.
Найнив поджала губы, хотя голос ее остался ровным:
– Тонкие тростинки, мать?
Амерлин же продолжила речь, будто та ничего и не произносила:
– Лиандрин пыталась затолкать вас в водослив головой вперед, и, вполне возможно, убралась вон она потому, что узнала: вы возвращаетесь и можете сорвать с нее маску. Поэтому придется мне поверить, что вы не… Черные Айя. Я бы лучше чешую с потрохами есть стала, – пробормотала она, – но, видно, надо мне привыкать произносить эти слова.
Эгвейн раскрыла рот от потрясения: «Черные Айя? Мы? О Свет!» Найнив же рявкнула:
– Мы уж никак не они! Как вы можете такое говорить? Как смеете даже предполагать такое?
– Сомневаешься во мне, дитя мое? Ну так давай! – твердым голосом сказала Амерлин. – Быть может, временами ты и обретаешь мощь Айз Седай, но ты еще не Айз Седай, ни капли. Ну? Говори, если есть еще что сказать. Обещаю, потом ты будешь, рыдая, вымаливать прощение! Тонкая тростинка? Да я сломаю тебя, как тростинку! Кончилось мое терпение!
Губы Найнив дрожали. Наконец она взяла себя в руки, встряхнулась и, чтобы успокоиться, сделала глубокий вдох. Когда она вновь заговорила, в ее голосе еще проскальзывала резкость, но весьма умеренная:
– Простите меня, мать. Но вам не следовало… Мы не… Мы никогда бы не совершили подобного.
Амерлин с натянутой улыбкой откинулась на спинку стула:
– Стало быть, держать себя в руках ты можешь, коли захочешь. В чем я и хотела убедиться.
Эгвейн терялась в догадках, сколько в сказанном Амерлин было от испытания; судя по морщинкам вокруг глаз Амерлин, столь же вероятно, что терпение у нее и впрямь могло истощиться.
– Хотелось бы мне изыскать возможность вручить тебе шаль, дочь моя. Верин утверждает – ты так же сильна, как и любая женщина в Башне.
– Шаль! – Найнив едва не утратила дар речи. – Айз Седай? Я?
Амерлин сделала легкий жест, словно отбрасывая нечто в сторону, но вид у нее был такой, словно отказывалась она от этого с явным сожалением.
– Нет смысла желать того, чего не может быть. Вряд ли я смогу возвести тебя в ранг полноправной сестры и в то же время отправить отскребать котлы. Да и Верин говорит, что ты все еще не в состоянии сознательно направлять Силу, если только не впадаешь в ярость. Я готова была отсечь тебя от Истинного Источника при первом же намеке на то, что ты обнимаешь саидар. Завершающие испытания на право носить шаль требуют от женщины направлять Силу, сохраняя полное спокойствие и не уступая при этом давлению. А давление будет почти запредельным. Даже я не могу – и не стану – отменять установленные требования.
Найнив выглядела обескураженной. С отвисшей челюстью она уставилась на Амерлин.
– Не понимаю, мать, – промолвила Эгвейн спустя какое-то время.
– Наверное, пока и не должна. В Башне я лишь насчет вас двоих могу быть абсолютно уверена, что вы не из Черной Айя. – При последних словах губы Амерлин снова скривились. – Лиандрин и ее дюжина убрались, но все ли ушли? Или же они оставили здесь кого-то из своих, словно обломок сваи на мелководье, который не увидишь, пока он не продырявит тебе лодку? Этого я, может, и не выясню, пока не станет слишком поздно, но я не позволю Лиандрин и прочим выйти сухими из воды после того, что они совершили. Не после воровства, а уж тем более не после убийства. Никому не должно сойти с рук убийство моих людей. Безнаказанными им не быть. И я не допущу, чтобы тринадцать обученных Айз Седай служили Тени. Я намерена отыскать их и усмирить!
– Не пойму, какое отношение это имеет к нам, – медленно произнесла Найнив. Судя по ее виду, собственные мысли ей совершенно не нравились.
– А вот какое, дитя мое. Вам обеим предстоит стать моими гончими, выслеживающими Черную Айя. Никому и в голову не придет подумать такое о вас, парочке полуобученных принятых, которых я публично унизила.
– Это безумие! – Амерлин еще не успела произнести слова «Черная Айя», а глаза у Найнив уже широко раскрылись и суставы пальцев, стискивавших в кулаке косу, побелели. Теперь она произносила слова так, словно откусывала и выплевывала их. – Да они все – настоящие Айз Седай. Эгвейн даже еще и в принятые не посвящена, и вам прекрасно известно – того, что я способна направить по своему желанию, не хватит и свечу зажечь, и так, пока я не рассержусь. Так какие же у нас шансы?
Эгвейн согласно кивнула. Язык у нее к нёбу прилип.
«Охотиться на Черных Айя? Да я лучше на медведя с хворостиной в руке выйду! Она просто пытается напугать нас, чтобы наказать посильнее. Вот что ей нужно!»
И если Амерлин стремилась нагнать на девушек страху, то она преуспела в этом, и даже слишком хорошо.
Амерлин тоже кивала речам Найнив:
– Каждое сказанное тобой слово – правда. Но каждая из вас превосходит Лиандрин по чистой мощи, а она – сильнейшая среди них. Да, они обучены, а вы – нет, и ты, Найнив, пока что сталкиваешься с некоторыми ограничениями. Но раз на лодке нет весла, дитя мое, сгодится любая дощечка, лишь бы догрести до берега.
– Но от меня пользы не будет, – выпалила Эгвейн. Голос ее прозвучал как писк, но она была слишком напугана, чтобы стыдиться. «Амерлин и вправду решила так поступить! О-о, Свет, она не шутит и всерьез на это настроена! Лиандрин отдала меня шончан, а теперь Амерлин желает, чтобы я охотилась за тринадцатью  такими же, как Лиандрин?» – У меня занятия, уроки, еще и на кухне трудиться. Наверняка Анайя Седай будет вновь меня проверять, чтобы определить, не являюсь ли я сновидицей. Мне времени едва останется на сон и еду. Как я смогу за кем-то охотиться?
– Придется тебе найти время, – сказала Амерлин, снова став холодной и спокойной, будто выслеживать Черных Айя было не сложнее и не опаснее, чем подметать пол. – Будучи принятой, ты сама, в определенных пределах, выбираешь себе занятия, как и время для них. И правила для принятых менее строги. Чуть менее строги. Их нужно отыскать, дитя мое.
Эгвейн взглянула на Найнив, однако та спросила совсем о другом:
– Почему Илэйн не участвует в этом? Не думаете же вы, что она Черная Айя. Это ведь потому, что она – дочь-наследница Андора?
– Первый раз закинула сеть и сразу полную вытащила. Будь это возможно, дитя мое, я бы сделала ее одной из вас, но сейчас хватает и тех неприятностей, какие мне уже доставила Моргейз. Вот когда я ее вычешу да выскребу и вытолкаю обратно на верный путь, Илэйн, быть может, и присоединится к вам. Тогда и посмотрим.
– Ну так выведите из игры заодно и Эгвейн, – сказала Найнив. – Она едва ли настолько взрослая, чтобы считать ее женщиной. Я поведу для вас вашу охоту.
Эгвейн попыталась было протестовать: «Я и есть женщина!» – но Амерлин, опередив ее, сказала:
– Я же не наживку из вас делаю, дитя мое. Будь у меня сотня таких, как вы, я все равно не была бы преисполнена счастья, но есть только вы двое, так что вдвоем вы и будете для меня действовать.
– Найнив, – произнесла Эгвейн, – я тебя не понимаю. Ты хочешь сказать, что желаешь за это взяться?
– Не то чтобы мне хочется, – устало вымолвила Найнив, – но уж лучше я буду охотиться на них, чем сидеть и гадать, не является ли приспешницей Темного та Айз Седай, которая меня обучает. И что бы они там ни замышляли, не желаю я дожидаться, когда они свои планы начнут осуществлять.
Эгвейн пришла к решению, от которого у нее скрутило живот:
– Тогда и я тоже буду участвовать в этой охоте. Не больше твоего хочется мне сидеть, теряясь в догадках и ожидая невесть чего. – Найнив открыла было рот, и Эгвейн ощутила вспышку гнева; сменившая страх злость принесла облегчение. – И не вздумай повторять, что я, мол, чересчур молода. По крайней мере, я-то направлять могу всегда, когда захочу. Ну почти всегда. Я больше не маленькая девочка, Найнив.
Найнив застыла, подергивая косу и не говоря ни слова. В конце концов оцепенение покинуло ее.
– Стало быть, не девочка, да? Ну, я сама назвала тебя женщиной, но, похоже, в глубине души в это не верила. Слушай, девочка, я… Нет, женщина. Женщина, я надеюсь, ты понимаешь, в какой котел с маринадом ты угодила, и огонь под ним, быть может, уже разожжен.
– Мне это известно. – Эгвейн возгордилась, что голос ее почти совсем не дрожал.
Амерлин улыбнулась, как будто обрадовавшись, но в ее голубых глазах было нечто заставившее Эгвейн заподозрить, что она все это время знала, каким будет их решение. На мгновение девушка вновь ощутила на руках и ногах те самые ниточки кукловода.
– Верин… – Амерлин помедлила нерешительно, затем заговорила – тихо, словно сама с собой: – Раз уж мне нужно довериться кому-то, то почему бы и не ей. Верин известно столько же, сколько и мне, а может, и больше. – Голос Амерлин окреп, стал громче. – Верин сообщит вам все, что известно о Лиандрин и ее сообщницах, а также передаст список украденных тер’ангриалов и расскажет, как они действуют. Те, о предназначении которых нам что-то известно. Что касается Черных Айя, оставшихся в Башне… Слушайте, смотрите, и поосторожнее с вопросами. Будьте как мыши. Если у вас возникнет хоть тень подозрения, сообщайте об этом мне. Я и сама буду за вами присматривать. Никто не сочтет это необычным, учитывая, за что вы наказаны. Можете передавать мне свои сообщения, когда я буду к вам заглядывать. И помните: раньше они уже убивали. И снова пойти на убийство им ничего не стоит.
– Все это замечательно, – сказала Найнив, – но все равно мы будем принятыми, а розыск нам предстоит вести среди Айз Седай. Любая полноправная сестра запросто может велеть нам не лезть не в свое дело или отправить нас стирать ее белье, и нам останется лишь подчиниться. Есть места, куда принятым не положено заходить, какие-то вещи нам нельзя делать. Свет, ну убедимся мы, что какая-то сестра – из Черной Айя, так она прикажет гвардейцам запереть нас в наших комнатах и держать там под стражей, и ведь они так и сделают. Распоряжение любой Айз Седай для них уж точно весомее слова какой-то принятой.
– По большей части, – отметила Амерлин, – вы обязаны придерживаться тех ограничений, которыми руководствуются принятые. Весь смысл в том, чтобы вы ни у кого подозрений не вызывали. Но…
Она раскрыла черную шкатулку, стоявшую у нее на столе, немного помедлила, глядя на двух девушек, словно не была уверена до конца в собственном решении, потом вынула несколько плотных листов, сложенных в несколько раз. Амерлин опять помедлила, бережно перебирая бумаги, затем отделила две из них. Остальные документы она убрала обратно в шкатулку, а эти две сложенные бумаги вручила Эгвейн и Найнив.
– Припрячьте их как следует. Они – только на крайний случай.
Эгвейн развернула свою грамоту. На плотной бумаге аккуратным округлым почерком было выведено несколько строк, в нижней части листа красовалась печать с Белым Пламенем Тар Валона.

То, что делает предъявитель сего, исполняется согласно моему приказу и моей властью. Повелеваю подчиняться и хранить все в тайне. 
Суан Санчей 
Блюстительница печатей 
Пламя Тар Валона 
Престол Амерлин 

– С такой грамотой я могу делать что угодно, – удивленным голосом произнесла Найнив. – Велеть гвардейцам отправиться в поход. Приказывать Стражам. – Она коротко рассмеялась. – Да с такой бумагой я и Стража заставлю танцевать.
– До той поры, пока об этом не узнаю я, – сухо согласилась с нею Амерлин. – И если только у вас не будет на то весьма убедительной причины, иначе вы пожалеете, что вас самих Лиандрин не поймала.
– Ничего такого я делать не собираюсь, – торопливо промолвила Найнив. – Просто хотела сказать, что грамота дает такую власть… Это куда больше, чем я предполагала.
– Вам может понадобиться каждый клочок этого документа. Но только помни, дитя мое. Для приспешника Темного он не значит ничего, как и для белоплащника. И тот и другой скорее прикончат вас за то, что у вас есть такая грамота. И если эту бумагу считать щитом… Что ж, бумажные щиты – защита слабая и ненадежная, а на этом, похоже, еще и мишень нарисована.
– Да, мать, – сказали Эгвейн и Найнив одновременно.
Эгвейн сложила свою грамоту и засунула в поясной кошель, решив не доставать, пока в ней не возникнет крайняя необходимость. «И как я узнаю, когда это случится?»
– А что с Мэтом? – спросила Найнив. – Он очень болен, мать, и долго не протянет.
– Я пошлю вам весточку, – коротко ответила Амерлин.
– Но мать…
– Я извещу вас! Ступайте же, дети мои. Башня надеется на вас. Ее судьба – в ваших руках. Отправляйтесь в свои комнаты, отдохните немного. И не забывайте: вам предстоит еще встреча с Шириам, а после – с котлами.

Глава 15. Серый Человек

Выйдя из кабинета Престола Амерлин, Эгвейн и Найнив обнаружили, что коридоры пусты, если не считать изредка встречавшихся служанок, которые в своих мягких туфлях спешили куда-то по делам. Эгвейн порадовало их присутствие. Переходы, несмотря на все гобелены и резной камень, вдруг показались ей пещерами. Зловещими пещерами.
Найнив целеустремленно шагала вперед, вновь нервно подергивая себя за косу, и Эгвейн поспешила следом. В одиночестве ей оставаться не хотелось.
– Найнив, если Черные Айя и впрямь еще здесь и если они хоть чуточку заподозрят, что мы делаем… Надеюсь, ты не всерьез обещала поступать так, будто мы уже связаны Тремя Клятвами. Я не дам им убить себя, раз уж могу, используя Силу, остановить их.
– Эгвейн, если кто-то из них по-прежнему тут, им достаточно на нас только раз взглянуть, чтобы понять, чем мы заняты. – Несмотря на сказанные слова, голос Найнив звучал рассеянно. – Или по меньшей мере они в нас угрозу увидят, так что особой разницы не будет и ничего хорошего от них ждать не приходится.
– С чего бы им считать нас угрозой? Какая угроза от того, кому они могут приказывать? Чем может угрожать тот, кто должен отскребать котлы и вертела вертеть трижды в день? Вот потому-то Амерлин и отправляет нас трудиться на кухни. Во всяком случае, это одна из причин.
– Возможно, Амерлин не продумала все как следует, – безучастно проговорила Найнив. – Или же продумала и готовит для нас нечто иное, а не то, о чем говорит. Сама подумай, Эгвейн. Лиандрин не пыталась убрать нас со своего пути, пока не увидела в нас угрозу для себя. Не представляю как и почему, но также не понимаю, с чего бы ситуации перемениться. Если здесь все-таки остался кто-то из Черной Айя, к нам они наверняка будут относиться так же, как и она, и не важно, станут они подозревать о наших действиях или нет.
Эгвейн сглотнула.
– Об этом я не подумала. Свет, как же мне превратиться в невидимку? Найнив, если они все же от нас не отстанут, то пусть меня потом усмирят, но я не позволю приспешникам Темного меня убить или сотворить еще чего похуже. И я не поверю, что ты дашь им себя схватить, что бы ты ни говорила Амерлин.
– Я сказала именно то, что хотела. – Казалось, Найнив на секунду вынырнула из своих мыслей. Она замедлила шаг. Мимо пронеслась светловолосая послушница с подносом. – Каждое мое слово было всерьез, Эгвейн, – продолжила Найнив, когда послушница отбежала достаточно далеко, что не услышать ее. – Есть иные способы себя защитить. Если бы их не было, Айз Седай погибали бы всякий раз, когда покидали Башню. И нам надо бы разобраться с этими способами и использовать их.
– Несколько приемов я уже знаю, да и ты тоже.
– Они опасны. – Эгвейн открыла было рот, собираясь сказать, что опасны они лишь для того, кто на нее нападет, но тут Найнив накинулась на нее:
– Того и гляди тебе это чересчур понравится, так что привыкнешь сверх меры. Сегодня утром, когда я весь свой гнев выплеснула на тех белоплащников… Так на душе хорошо стало, даже слишком. Это очень опасно. – Вздрогнув, Найнив вновь ускорила шаг, и Эгвейн пришлось прибавить ходу, чтобы нагнать ее.
– Ты говоришь совсем как Шириам. Раньше ты такой не была. Ты не желала оставаться в рамках, которые тебя сковывали. Так почему же ты согласна мириться с ограничениями сейчас, когда нам, чтобы остаться в живых, наверное, придется забыть про них?
– И что хорошего будет, если в итоге нас с тобой выгонят из Башни? Усмиренными или нет, но выставят вон, и что толку тогда? – Найнив понизила голос, словно говорила сама с собой. – Я справлюсь. Должна, если хочу оставаться тут и учиться, а выучиться мне надо, коли я… – Внезапно она умолкла, как будто опомнилась и осознала, что говорила вслух. Найнив окинула Эгвейн тяжелым взглядом, и голос у нее стал тверже и громче. – Дай с мыслями собраться. Будь добра, помолчи, мне нужно подумать.
Эгвейн прикусила язык, хотя внутри у нее все клокотало от невысказанных вопросов. Какая это особая причина рождает в Найнив желание получить побольше знаний, которые может дать Белая Башня? Что такое она хочет сделать? Почему Найнив хранит это в тайне от нее? «Тайны. Переступив порог Башни, мы слишком многое приучились держать в секрете. Амерлин тоже таит от нас свои секреты. Свет, как же она поступит с Мэтом?»
Найнив не стала сворачивать в ту часть Башни, где были отведены комнаты принятым, и дошла вместе с Эгвейн до половины послушниц. Галереи пустовали по-прежнему, так что, поднимаясь по спиральным пандусам, девушки на своем пути никого не встретили.
Оказавшись возле комнаты Илэйн, Найнив остановилась и, стукнув в дверь разок, сразу же приоткрыла створку и сунула голову внутрь. Через миг она отступила от белой двери, дав ей закрыться, и решительно двинулась к следующей, той, что вела в комнату Эгвейн.
– Ее еще нет, – сказала Найнив. – А мне с вами обеими нужно поговорить.
Эгвейн схватила ее сзади за плечи и дернула на себя, заставив остановиться на полушаге:
– О чем?..
Что-то рвануло Эгвейн за волосы, ужалило в ухо. Перед глазами мелькнул какой-то черный прочерк, что-то клацнуло о стену, и в следующий миг Найнив уже повалила ее на пол галереи, за парапет.
Растянувшись во весь рост на плитах пола, Эгвейн расширенными глазами смотрела на то, что лежало на камне перед ее дверью – там, где оно упало. Короткая стрела-болт, выпущенная из арбалета. Несколько темных прядей ее волос запутались в четырех мощных зубцах, предназначенных пробивать кованый доспех. Эгвейн подняла дрожащую руку, дотронулась до уха, коснулась крохотной ранки, влажной от выступившей капельки крови. «Если бы в тот самый миг я не остановилась… Если бы я не…» Тяжелая арбалетная стрела навылет пробила бы ей голову и, вероятно, убила бы и Найнив.
– Кровь и пепел! – выдохнула она. – Кровь и проклятый пепел!
– Следи за языком, – не забыла одернуть подругу Найнив, хотя внимание ее было занято совсем другим. Лежа, она всматривалась между белокаменными балясинами в галерею на противоположной стороне. Взору Эгвейн предстало окружившее подругу сияние – Найнив обняла саидар.
Эгвейн немедля попыталась тоже обратиться к Единой Силе, но торопливость поначалу сводила на нет ее усилия. Помимо спешки, сосредоточиться мешали вновь и вновь возникавшие перед мысленным взором и вторгающиеся в пустоту картины: ее голова, точно гнилая дыня, раскалывается от удара тяжелой стрелы, которая затем по самый хвостовик вонзается в тело Найнив. Эгвейн сделала глубокий выдох, повторила попытку, и наконец в пустоте поплыла роза, раскрывающаяся Истинному Источнику, и девушку наполнила Сила.
Перекатившись на живот, Эгвейн стала вместе с Найнив вглядываться через перила.
– Видишь что-то? Видишь его? Я молнию в него выпущу! – Девушка ощущала, как уже формируется плетение, старается вырваться, требуя от нее высвободить его. – Это же мужчина , да?
Эгвейн представить себе не могла, чтобы мужчина заявился на половину послушниц, но совершенно невозможным было вообразить женщину, которая пронесла бы арбалет через всю Башню.
– Не знаю. – Голос Найнив был исполнен тихого гнева; наиболее ужасной ее ярость всегда бывала именно в минуты такого своего тихого проявления. – Кажется, вижу… Да! Там!
Эгвейн ощутила, как в подруге пульсирует Сила, а затем Найнив без всякой спешки поднялась на ноги и принялась отряхивать платье с таким видом, словно беспокоиться больше не о чем.
Эгвейн уставилась на нее:
– Что такое? Найнив, что ты сделала?
– «Среди Пяти Сил, – лекторским тоном, но с легкой насмешкой в голосе произнесла Найнив, – Воздух, прозываемый иногда Ветром, многие полагают наименее полезным. Это далеко от истины». – Она делано рассмеялась. – Я же говорила: есть и другие способы защитить себя. Я использовала Воздух и связала его воздухом. Если это он; я не сумела ясно разглядеть, кто это – он или она. Трюк, который мне показала однажды Амерлин, хотя вряд ли она предполагала, что я пойму, как его делать. А ты что, весь день тут лежать собралась?
Поднявшись на ноги, Эгвейн поспешила вслед за Найнив по идущей кольцом галерее. Вскоре из-за поворота показался мужчина, одетый в простые штаны и куртку коричневого цвета. Он стоял к ним спиной, опираясь на носок одной ноги; другая же повисла в воздухе – словно бы он замер на бегу. Со стороны казалось, что мужчина увяз в густом желе, хотя его и не окружало ничего, кроме воздуха. Эгвейн припомнила ту уловку Амерлин, однако девушка сомневалась, что ей удалось бы повторить этот прием. Найнив же, всего раз увидев созданное Амерлин плетение, сразу сообразила, как проделать его самой. Разумеется, если она вообще сумеет направить Силу.
Девушки подошли ближе, и Эгвейн почувствовала, как от потрясения оборвалась ее связь с Единой Силой. Из груди мужчины торчала рукоять кинжала; черты лица уже утратили ясность, полуприкрытые глаза были подернуты пеленой смерти. Как только Найнив ослабила путы, что удерживали злоумышленника в силках, его тело мешком свалилось на пол галереи.
Выглядел незнакомец обыкновенно: среднего роста, среднего телосложения; черты лица были столь непримечательны, что Эгвейн едва ли обратила бы на него внимание, будь он в компании из трех человек. Она рассматривала его некоторое время, пока не сообразила: чего-то не хватает. Арбалета.
Вздрогнув, Эгвейн стала тревожно озираться:
– Найнив, он был не один! Здесь еще кто-то есть! Арбалет забрали. И кто-то же заколол его. Может, второй где-то рядом и готовится опять в нас выстрелить.
– Успокойся, – произнесла Найнив, но сама, подергивая косу, с настороженностью посмотрела в оба конца галереи. – Просто успокойся, и мы разберемся…
Она разом умолкла, услышав шаги, раздавшиеся в переходе, что полого поднимался на их этаж.
Сердце Эгвейн бешено колотилось, готовое выскочить из груди. Не сводя взгляда с пандуса, она лихорадочно силилась прикоснуться к саидар, однако для этого ей требовалось быть спокойной, но стук сердца вдребезги разбивал ее спокойствие.
Остановившись на верху пандуса, Шириам Седай хмуро взирала на представшую ее глазам картину.
– Что, во имя Света, здесь произошло? – Она устремилась вперед, и с ее лица тотчас исчезло бесстрастное выражение.
– Мы нашли его, – сказала Найнив, в то время как наставница послушниц опустилась на колени около трупа.
Шириам положила ладонь на грудь мужчины, но тут же с шипением отдернула ее. Явно заставляя себя, она вновь прикоснулась к телу, на сей раз сумев подольше удержать руку.
– Мертв, – пробормотала она. – Мертв, насколько это возможно, и даже более того. – Поднявшись, она вытащила из рукава носовой платок и вытерла им пальцы. – Вы нашли его? Здесь? В таком состоянии?
Эгвейн кивнула молча, уверенная: если заговорит, Шириам тут же уловит ложь в ее голосе.
– Да, именно так, – твердо произнесла Найнив.
Шириам покачала головой:
– Мужчина на половине послушниц – да к тому же еще и мертвый! – уже скандал, но такое…
– А что в нем особенного? – спросила Найнив. – И как может он быть более  чем мертв?
Глубоко вздохнув, Шириам пытливо вгляделась в каждую из стоявших перед ней девушек.
– Он – один из Бездушных. Серый Человек. – Она снова рассеянно протерла пальцы. Взгляд ее вновь обратился на тело. Встревоженный взгляд.
– Бездушный? – с дрожью в голосе переспросила Эгвейн одновременно с вопросом Найнив:
– Серый Человек?
Шириам метнула на них взгляд – короткий, но пронизывающий насквозь:
– Вы пока еще этого не изучали, однако, похоже, во многих других отношениях вы ушли далеко вперед вопреки всем правилам. И, учитывая, что вы нашли его… – Жестом она указала на труп и продолжила: – Бездушные, Серые Люди, отказываются от своих душ, дабы служить Темному в качестве убийц. После этого их нельзя назвать полностью живыми. Они еще не совсем мертвы, но и не живы по-настоящему. Кроме того, некоторые Серые Люди – женщины. Их крайне мало. Даже среди приспешников Темного находится очень немного женщин, настолько глупых, чтобы пойти на подобную жертву. Вы можете смотреть прямо на Серого Человека, но вряд ли даже заметите его присутствие до тех пор, пока не станет слишком поздно. Даже когда он еще мог ходить, он был все равно что мертв. Сейчас же только глаза говорят мне, что это тело вообще когда-то жило. – Шириам окинула девушек еще одним долгим взглядом. – Ни один Серый Человек не осмеливался проникнуть в Тар Валон со времен Троллоковых войн.
– И как вы поступите? – спросила Эгвейн. Брови Шириам взлетели в недоумении, и девушка поспешно добавила: – Если мне позволено спросить, Шириам Седай.
Айз Седай в сомнении медлила с ответом, потом сказала:
– Полагаю, позволено, раз уж вам не посчастливилось обнаружить его. Решать будет Престол Амерлин, но с учетом того, что тут произошло, думаю, она захочет держать случившееся в строжайшей тайне. Ни к чему нам лишние слухи. О произошедшем вам можно говорить только со мной или с Амерлин, если она первой спросит об этом.
– Да, Айз Седай! – с жаром ответила Эгвейн.
В голосе Найнив звучало куда меньше горячности.
Проявление их покорности Шириам восприняла само собой разумеющимся. Она не подала виду, что услышала ответы девушек, сосредоточив внимание на мертвеце. На Сером Человеке. На Бездушном.
– Того факта, что здесь был убит мужчина, не скроешь, – произнесла она. Внезапно Шириам окружило сияние Единой Силы, и столь же неожиданно для девушек тело на полу накрыл продолговатый низкий купол, сероватый и почти непрозрачный, так что было практически невозможно увидеть под ним мертвеца. – Но это не позволит прикоснуться к телу никому из тех, кто способен обнаружить его сущность. Нужно обязательно убрать его, пока сюда не вернутся послушницы.
Шириам вдруг остановила взгляд своих раскосых зеленых глаз на Эгвейн и Найнив, словно только что вспомнила об их присутствии:
– Вы обе немедленно уходите. Думаю, лучше вам отправиться к тебе в комнату, Найнив. Принимая во внимание то, с чем вы уже столкнулись, если станет известно, что вы хоть как-то причастны к этому происшествию, пусть даже и самую малость… Ступайте.
Эгвейн присела в вежливом реверансе и потянула Найнив за рукав, но та спросила:
– Шириам Седай, зачем вы пришли сюда?
Какое-то мгновение Шириам выглядела пораженной, но сразу же нахмурилась. Уперев кулаки в бока, она воззрилась на Найнив, вложив в свой взгляд весь авторитет и власть занимаемого ею поста.
– Скажи мне, принятая, должна ли отныне наставница послушниц искать оправдание тому, что явилась туда, где живут послушницы? – негромко спросила она. – Или отныне принятые допрашивают Айз Седай? Амерлин решила что-то из вас двоих вылепить, но неясно, выйдет у нее или нет, а я, по крайней мере, научу вас манерам. Сию же минуту убирайтесь отсюда, иначе я отволоку вас обеих в свой кабинет – и вовсе не для того, что уже назначила для вас Престол Амерлин.
Внезапно Эгвейн кое-что пришло на ум.
– Простите меня, Шириам Седай, – торопливо произнесла она, – но мне надо сбегать за плащом. Я замерзла.
И она устремилась прочь, вокруг по галерее, прежде чем Айз Седай успела что-либо сказать.
Если Шириам обнаружит арбалетный болт перед дверью в комнату Эгвейн, то возникнет слишком много вопросов. И тогда ни за что не получится и дальше притворяться, что они всего лишь нашли того мужчину и что к ней он не имеет никакого отношения. Но, добравшись до двери в свою комнату, девушка не обнаружила там тяжелой короткой стрелы. Напоминанием о случившемся служил лишь неровный скол в камне у двери.
По коже у Эгвейн побежали мурашки. «Кто смог забрать стрелу, чтобы мы его не заметили?.. Еще один Серый Человек!» Не успев осознать своих действий, Эгвейн обняла саидар, и лишь сладкий поток Силы внутри подсказал девушке, что она делает. Но и в таком состоянии одним из труднейших поступков за всю ее жизнь оказалось открыть дверь и войти в свою комнату. Там никого не было. И все равно, сорвав свой белый плащ с крючка, девушка стремглав выскочила в коридор и саидар отпустила, лишь когда оказалась на полпути к тому месту, где оставила Найнив с Шириам.
Пока Эгвейн не было, между женщинами явно еще что-то произошло. Найнив пыталась выглядеть кротко, однако мало в этом преуспела и имела такой кислый вид, будто мучилась от несварения желудка. Шириам стояла, уперев руки в бока, и раздраженно притопывала ногой, и ее взгляд, устремленный на Найнив, наводил на мысль о зеленых мельничных жерновах, готовых перемолоть ту в ячменную муку, а заодно с ней и Эгвейн.
– Простите меня, Шириам Седай, – поспешно промолвила Эгвейн, одновременно приседая в реверансе и расправляя на плечах плащ. – От этого… найденного мертвеца… э-э… Серого Человека… меня в холодную дрожь бросает. А теперь можно нам идти?
Шириам отпустила девушек неприязненно-сдержанным кивком, на что Найнив едва присела в ответном реверансе. Эгвейн, схватив подругу за руку, практически потащила ее прочь.
– Ты что, хочешь навлечь на нас еще больше неприятностей? – спросила она, когда девушки спустились на два этажа и, как надеялась Эгвейн, уже могли беседовать, не опасаясь того, что их услышит Шириам. – Что такого ты ей еще наговорила, что она так на тебя смотрела? Наверно, еще вопросов назадавала? Хоть что-то узнала? Надеюсь, оно стоит того, что она злится на нас.
– Ничего бы она не сказала, – пробормотала Найнив. – Эгвейн, если мы хотим хоть чего-то добиться, нам надо задавать вопросы. Нужно рисковать, или мы так ничего и не узнаем.
Эгвейн вздохнула:
– Ну будь хоть чуточку осторожней. – Судя по выражению лица Найнив, вряд ли та собиралась вести себя тише воды ниже травы и избегать риска. Эгвейн снова вздохнула. – Найнив, арбалетная стрела пропала. Наверняка ее взял другой Серый Человек.
– Так вот почему ты… Свет! – Насупив брови, Найнив с силой дернула себя за косу.
Помедлив, Эгвейн спросила:
– Что она сделала, чтобы накрыть… тело? – Ей не хотелось думать об убитом как о Сером Человеке; это лишний раз напоминало ей о том, что где-то рядом бродит еще один Бездушный. Сейчас ей вообще ни о чем не хотелось размышлять.
– Воздух, – ответила Найнив. – Она использовала Воздух. Ловкий трюк, и, по-моему, я понимаю, как с его помощью сделать кое-что полезное.
При использовании Единой Силы ее обычно разделяли на пять элементов: Землю, Воздух, Огонь, Воду и Дух. Разные таланты требовали применения различных комбинаций Пяти Сил.
– Некоторых способов, которыми сочетаются Пять Сил, я не понимаю, – сказала Эгвейн. – Взять, к примеру, Исцеление. Понятно, почему оно требует Духа и, быть может, Воздуха, но зачем нужна Вода?
– Что за чушь ты мелешь? – набросилась на нее Найнив. – Ты что, забыла, какое у нас дело?
Найнив огляделась вокруг. Девушки уже достигли той части Башни, которая была отведена для принятых, здесь ряды галерей располагались ниже, чем уровни с кельями послушниц, и окружали сад, а не обегали кольцами внутренний дворик. Поблизости никого видно не было, только на другом этаже куда-то спешила какая-то принятая, однако Найнив понизила голос:
– Ты что, забыла о Черной Айя?
– Я хочу забыть о ней! – с яростью в голосе произнесла Эгвейн. – Хотя бы ненадолго. Пытаюсь не вспоминать, что у нас за спиной остался мертвец. Стараюсь забыть, что он едва не убил меня и что у него есть сообщник, который может повторить эту попытку. – Она прикоснулась к уху; капелька крови засохла, но порез на нем все еще болел. – Нам повезло, не то обе мы уже были бы мертвы.
Лицо Найнив смягчилось, но когда она заговорила, в голосе ее послышались отзвуки того времени, когда она, будучи Мудрой Эмондова Луга, ради блага всех жителей произносила слова, без которых не обойтись.
– Помни об убитом, Эгвейн. Помни, что он пытался убить тебя. Убить нас обеих. Не забывай о Черной Айя. Постоянно напоминай себе о них. Потому что если ты забудешь о них хотя бы на миг, то в следующий раз, может статься, уже ты будешь лежать мертвая.
– Знаю, – вздохнула Эгвейн. – Но мне это не нравится.
– А ты заметила, о чем Шириам не упомянула?
– Нет. О чем же?
– Она так и не поинтересовалась, кто же заколол того мужчину. Ладно, идем. Вон моя комната, внизу, там мы поговорим, а ты пока передохнешь.

Глава 16. Три охотницы

Комната Найнив была значительно просторней келий послушниц. Здесь имелась кровать – настоящая кровать, а не встроенная в стену, вместо табурета красовались два кресла со спинками из перекладин, а для одежды был предназначен шкаф. Вся мебель была простой, без всяких украшений – такой самое место в доме фермера среднего достатка, однако, если сравнивать с послушницами, принятые жили в роскоши. На полу даже лежал небольшой коврик с вытканными по синему фону завитками желтого и красного цвета. Войдя, Эгвейн и Найнив обнаружили, что в комнате кто-то есть.
У камина, скрестив под грудью руки, стояла Илэйн, ее глаза были покрасневшими, по крайней мере отчасти, от гнева. В креслах, раскинув по сторонам руки и вытянув ноги, с удобством расположились двое высоких парней. Одного из них, сидевшего в расстегнутой темно-зеленой куртке, из-под которой виднелась белоснежная рубашка, отличали такие же, как у Илэйн, голубые глаза и рыжевато-золотистые волосы, и черты насмешливого лица неоспоримо выдавали в нем ее брата. Другой, примерно того же возраста, что и Найнив, был стройным, с темными глазами и волосами, и его серая куртка была тщательно застегнута на все пуговицы. Когда Эгвейн и Найнив вошли внутрь, он встал, преисполненный гибкой грации атлета и проникнутый уверенностью в себе. Эгвейн, причем не в первый раз, посетила мысль, что это самый красивый мужчина, какого она когда-либо видела. Звали его Галад.
– Рад снова видеть вас, – сказал он, взяв ее за руку. – Я очень за вас тревожился. Мы так беспокоились.
Сердце у Эгвейн забилось сильнее, и она отняла свою руку раньше, чем он успел бы почувствовать ее участившийся пульс.
– Спасибо, Галад, – пробормотала она, подумав: «О Свет, как же он красив!» Эгвейн заставила себя перестать думать подобным образом. Это оказалось непросто. Она поймала себя на том, что оправляет платье, желая предстать перед ним в шелках, а не в этой обычной белой шерсти и, может, даже в одном из тех доманийских нарядов, о которых ей рассказывала Мин, тех самых, что облегали фигуру и казались настолько тонкими, что можно было посчитать их прозрачными, хотя таковыми они не были. Девушка сильно покраснела и выбросила видение из головы, желая, чтобы Галад отвел взгляд от ее лица. Половина женщин в Башне, начиная с судомоек и вплоть до самих Айз Седай, смотрели на Галада так, будто у них были такие же мысли, и это нисколько не помогало Эгвейн справиться с собой. Как не помогала и его улыбка, казалось предназначенная лишь ей одной. На самом деле, наоборот, от его улыбки все стало еще хуже. «Свет, если у него появится хоть тень догадки, о чем я думаю, я погибла!»
Золотоволосый молодой человек подался вперед в своем кресле:
– И где это, спрашивается, вы были? Илэйн увиливает от моих вопросов, словно у нее полный карман спелых фиг и она ни в какую не желает ими со мной поделиться.
– Я тебе уже объясняла, Гавин, – твердым голосом заявила Илэйн, – тебя это не касается. Я пошла сюда, – продолжила она, обращаясь к Найнив, – потому что оставаться одной мне не хотелось. Они меня заметили и увязались следом. А говоришь им «нет», так они мимо ушей пропускают.
– Да, пропускают, – безжизненным голосом промолвила Найнив.
– Но это тоже наше дело, сестра, – возразил Галад. – Ваша безопасность – наше дело, это не может нас не касаться. – Он взглянул на Эгвейн, и та почувствовала, как у нее в груди сильней застучало сердце. – Безопасность вас всех очень важна для меня. Для нас.
– Я тебе не сестра, – отрезала Илэйн.
– Если вам надобны сопровождающие, – с улыбкой обратился Гавин к Илэйн, – так мы сгодимся не хуже любого другого. И после той бури, что нам довелось пережить, чтобы только тут остаться, мы заслуживаем разъяснений, где вы были. Я бы лучше позволил Галаду лупить меня весь день на тренировочном дворе, чем вновь хоть на минуту предстать перед матерью. Или пусть лучше бы на меня взъелся Коулин.
Коулин был наставником по оружию, и от юношей, которые являлись в Белую Башню обучаться владению различным оружием, требовал соблюдения строжайшей дисциплины, и не важно, стремились ли молодые люди стать Стражами или же просто хотели пройти у него подготовку.
– Отрицай наше родство, если тебе того хочется, – строгим тоном сказал Галад, обращаясь к Илэйн, – но мы по-прежнему родня друг другу. И ответственность за твою безопасность мать возложила на нас.
Гавин состроил страдальческую гримасу:
– Илэйн, если с тобой что-то случится, она с нас шкуру спустит. Пришлось зубы заговаривать, иначе она уволокла бы нас обратно домой. Никогда не слышал, чтобы королева отправляла собственных сыновей к палачу, но мать, судя по тону, готова сделать исключение, если мы не приведем тебя домой в целости и сохранности.
– Не сомневаюсь, – заметила Илэйн, – что зубы заговаривать вам пришлось исключительно ради меня. Отнюдь не ради того, чтобы вам позволено было остаться здесь для занятий со Стражами.
Гавин покраснел.
– Твоя безопасность волновала нас в первую очередь. – Голос Галада звучал так, будто каждое произнесенное им слово было чистой правдой, и Эгвейн была уверена, что тот именно так и считал. – Нам удалось убедить мать, что, если ты вернешься сюда, тебе нужен будет кто-то, чтобы присматривать за тобой.
– Присматривать за мной! – воскликнула Илэйн, но Галад невозмутимо продолжил свою речь:
– Белая Башня превратилась в опасное место. Несколько человек здесь умерли – убиты, – чему не было дано убедительных объяснений. Убиты оказались даже Айз Седай, пусть это обстоятельство и пытаются скрыть. И до меня дошли слухи о Черной Айя – поговаривают, она здесь, в самой Башне. Согласно приказу матери, мы должны возвратить тебя в Кэймлин, когда ты сможешь оставить обучение без угрозы для своей жизни.
Вместо ответа Илэйн вздернула подбородок и отвернулась от Галада.
Расстроенный Гавин взъерошил рукой волосы.
– Свет свидетель, Найнив, мы с Галадом не злодеи. Мы лишь желаем помочь. Мы бы и так предложили свою помощь, но раз о том повелела мать, у вас нет шансов отговорить нас.
– Приказы Моргейз не имеют никакого веса в Тар Валоне, – ровным голосом промолвила Найнив. – Что касается вашего предложения помощи, я приму его к сведению. Если нам потребуется помощь, вы о том узнаете одними из первых. Ну а сейчас я желаю, чтобы вы нас покинули.
Найнив многозначительно указала на дверь, однако Гавин проигнорировал и ее жест, и последние слова.
– Все это замечательно, однако мать захочет узнать о том, что Илэйн вернулась. И о том, почему убежала, ни словом не обмолвившись, и о том, что поделывала все эти месяцы. Света ради, Илэйн! Во всей Башне поднялся переполох. Мать чуть с ума не сошла от страха. Я думал, она сроет Башню голыми руками. – По лицу Илэйн промелькнула тень вины, и Гавин поспешил развить полученное преимущество. – Ты столь многим обязана ей, Илэйн. Ты и мне многим обязана. Чтоб мне сгореть, ты же такая упрямая, тебя, как валун, с места не свернешь. Пропадала где-то несколько месяцев, а все, что мне по этому поводу известно, так это то, что у тебя неприятности с Шириам. Да и о последнем я знаю лишь потому, что ты плакала и отказываешься садиться.
Негодующий взгляд Илэйн ясно выразил, что Гавин разом растратил все обретенное было им кратковременное преимущество.
– Довольно, – произнесла Найнив. Галад и Гавин разом открыли было рот, но девушка повысила голос: – Я сказала: хватит! – Найнив не сводила с них глаз, пока не убедилась, что юноши не нарушат молчания, затем продолжила: – Илэйн вам двоим ничем не обязана. И поскольку она решила ничего вам не объяснять, на том и покончим. И вот что: это моя комната, а не общая зала постоялого двора, и я хочу, чтобы вы убрались вон.
– Но Илэйн… – начал Галад одновременно с Гавином, который произнес:
– Мы лишь хотим…
Найнив заговорила громче, так чтобы перекрыть их голоса:
– Меня не оставляют сомнения, что вы испросили разрешение войти на половину принятых. – (Парни воззрились на нее с заметным удивлением.) – Так я и думала. Или же вы, пока я досчитаю до трех, выйдете из моей комнаты и сгинете с моих глаз, или же я напишу об этом записку наставнику по оружию. Рука у Коулина Гайдина гораздо тяжелее, чем у Шириам Седай, и можете быть уверены – я прослежу, чтобы он приложил ее куда следует.
– Найнив, ты ведь не станешь… – встревоженно начал Гавин, но Галад знаком велел ему замолчать и шагнул поближе к Найнив.
Ее лицо сохраняло строгое выражение, но, когда Галад улыбнулся ей, Найнив неосознанно оправила лиф своего платья. Эгвейн нисколько не удивилась. По ее убеждению, женщину, на которую не подействовала бы улыбка Галада, встретить можно было разве что в Красной Айя.
– Приношу извинения, Найнив, что мы, незваные, навязываем вам свое общество, – учтиво промолвил Галад. – Разумеется, мы уйдем. Но помните: если мы вам потребуемся – мы всегда здесь. И что бы ни вынудило вас убежать, мы и с этим сумеем помочь.
На его улыбку Найнив ответила своей. И сказала:
– Раз…
Галад моргнул, и его улыбка растаяла. Он с прежним хладнокровием повернулся к Эгвейн. Гавин встал с кресла и направился к двери.
– Эгвейн… – сказал Галад. – Знай же: ты – особенно ты – можешь призвать меня в любое время, что бы тебе ни понадобилось. Надеюсь, ты об этом не забудешь.
– Два… – произнесла Найнив.
Галад бросил на нее раздраженный взгляд.
– Мы с тобой еще поговорим, – пообещал он Эгвейн, склоняясь над ее рукой. Подарив ей напоследок улыбку, он без всякой спешки двинулся к двери.
– Тррррр… – (Гавин стремглав выскочил за дверь, и даже грациозный шаг Галада стал заметно быстрее), – …ри, – закончила Найнив, как только дверь за юношами захлопнулась с громким стуком.
Илэйн восхищенно захлопала в ладоши.
– Ой, как хорошо получилось! – сказала она. – Прекрасно проделано. Я даже не знала, что мужчинам запрещено проходить на половину принятых.
– Вовсе не запрещено, – сдержанно заметила Найнив, – но эти олухи об этом не знали.
Илэйн вновь захлопала в ладоши и засмеялась.
– Я бы позволила им просто уйти, – добавила Найнив, – если бы Галад не устраивал представления и не тянул нарочно время. Этот молодой человек чересчур пригож и на лицо миловиден, это не идет ему на благо.
Услышав такое, Эгвейн еле сдержала смех – коли на то пошло, так Галад был моложе Найнив на год, не больше, и вдобавок та вновь оправляла платье.
– Галад! – Илэйн фыркнула. – Он снова заявится донимать нас, и не знаю, сработает ли твой трюк второй раз. Он поступает так, как считает правильным, и не важно, кто при этом пострадает, пусть даже он сам.
– Тогда я придумаю что-нибудь другое, – пообещала Найнив. – Нельзя, чтобы они все время нам через плечо заглядывали. Илэйн, хочешь, я тебе мазь сделаю, которая боль утишит?
Илэйн покачала головой, затем легла поперек кровати, положив подбородок на ладони.
– Если Шириам узнает, нам обеим, несомненно, останется ждать еще одного вызова в ее кабинет. Эгвейн, что-то ты не очень разговорчива была. Неужели дар речи потеряла? – Лицо Илэйн помрачнело. – Это, наверное, из-за Галада?
Эгвейн невольно покраснела.
– Просто я не хотела спорить с ними, – ответила она, придав голосу столько достоинства, сколько смогла наскрести.
– Ну разумеется, – обиженным тоном сказала Илэйн. – Готова признать: Галад привлекателен. И вместе с тем он ужасен. Он всегда  поступает правильно. Так, как он считает правильным. Знаю, ужасным такое не назвать, но это так. Насколько мне известно, матушки Галад ни разу не ослушался, даже самую малость. Он не произнесет ни слова лжи, даже самой невинной, не нарушит ни единого правила. А если ты что-то нарушишь, то он выдаст тебя, причем не со зла, – наоборот, опечалится, что ты не в состоянии жить по его меркам, – но сути это не меняет. Он точно  тебя выдаст.
– Звучит… неприятно, – осторожно заметила Эгвейн, – но не ужасно. Не могу представить себе Галада, который делает что-то ужасное.
Илэйн покачала головой, словно недоумевая, как Эгвейн находит столь трудным для понимания то, что ей самой кажется совершенно очевидным.
– Если тебе так хочется с кем-то любезничать, почему бы и не с Гавином? – сказала она. – Он – обычно – бывает довольно мил, и он не на шутку тобой увлечен.
– Гавин! Да он на меня хорошо если раз взглянет!
– А что на тебя, дурочку, смотреть, ведь ты так пялишься на Галада, что, кажется, у тебя глаза из орбит вот-вот вывалятся.
Щеки у Эгвейн жарко заполыхали, однако сказанное, к ее опасению, вполне могло быть правдой.
– Когда Гавин был ребенком, Галад ему жизнь спас, – продолжала Илэйн. – Гавин никогда не проявит интереса к женщине, если она приглянулась Галаду, но я слышала, как он о тебе отзывался, так что знаю. Ему от меня никогда и ничего не удавалось скрыть.
– Очень рада слышать, – сказала Эгвейн и рассмеялась в ответ на ухмылку Илэйн. – Пожалуй, надо бы дать ему возможность самому сказать мне те слова.
– Знаешь, ты можешь выбрать Зеленую Айя. Бывает, Зеленые сестры выходят замуж. Гавин и впрямь без ума от тебя, и ты отлично ему подходишь. Да и я не прочь иметь такую сестру, как ты.
– Если вы закончили свою девчачью трепотню, – прервала девушек Найнив, – то пора обсудить дела посерьезнее.
– Да, – промолвила Илэйн, – например, то, что́ Престол Амерлин сказала вам, после того как я ушла.
– Об этом я бы не стала говорить, – произнесла Эгвейн, чувствуя себя неловко. Обманывать Илэйн ей не хотелось. – Ничего приятного она нам не сказала.
Илэйн недоверчиво фыркнула:
– Многие люди считают, будто мне легче выйти сухой из воды, чем прочим, потому что я – дочь-наследница Андора. На самом же деле, если на то пошло, мне достается больше, чем остальным, именно потому, что я – дочь-наследница. Ни одна из вас не сделала ничего такого, чего не делала и я, а если у Амерлин нашлись для вас резкие слова, то со мной она бы беседовала вдвое строже. Теперь выкладывайте, что она сказала?
– Об этом должны знать только мы втроем, – предупредила Найнив. – Черная Айя…
– Найнив! – воскликнула Эгвейн. – Амерлин ведь сказала: Илэйн должна остаться в стороне от всего этого!
– Черная Айя! – едва не завопила Илэйн, вставая на колени посреди кровати. – Вы уже сказали главное, и вам не удастся удержать меня в стороне. Ни за что не выйдет!
– Я вовсе не собиралась так с тобой поступать, – заверила Илэйн Найнив. Изумленная до глубины души, Эгвейн могла лишь смотреть на старшую подругу. – Эгвейн, это ведь нас с тобой Лиандрин считала угрозой. Это ведь нас с тобой недавно чуть не убили…
– Чуть не убили? – прошептала Илэйн.
– …возможно, потому, что нас все еще рассматривают как угрозу, и, возможно, им уже известно, что мы о чем-то говорили наедине с Амерлин, или они даже осведомлены о том, что именно она нам сказала. Нам нужен кто-то, о ком они не знают, а раз уж об этой девушке неизвестно и Амерлин, то тем лучше. Не уверена, что мы можем доверять Амерлин намного больше, чем Черным Айя. Она хочет использовать нас в собственных целях. А я намерена все силы приложить, чтобы она нас в разменную монету не превратила. Понятно тебе?
Эгвейн неохотно кивнула. И тем не менее она сказала:
– Это будет опасно, Илэйн, так же опасно, как все, с чем мы столкнулись в Фалме. А может, еще опасней. На этот раз не стоит тебе влезать в подобное.
– Знаю, что будет опасно, – тихо промолвила Илэйн. Она помолчала, потом продолжила: – Когда Андор вступает в войну, армией командует первый принц меча, но с ними в поход отправляется и королева. Семьсот лет назад в битве при Куаллин Ден андорцы обратились в бегство, и тогда королева Модреллейн, одна и без оружия, лишь с Львиным знаменем, помчалась верхом на коне в гущу тайренской армии. Чтобы спасти ее, андорцы, собравшись с силами, сплотили ряды и атаковали вновь – и выиграли битву. Вот какой отваги ждут от королевы Андора. И раз я пока еще не умею обуздывать свой страх, то придется мне научиться этому, прежде чем я займу место матери на Львином троне. – Внезапно ее мрачный настрой утонул в приступе хихиканья. – И кстати, вы что, думаете, я откажусь от приключений, а вместо них стану безропотно скрести котлы?
– Скрести котлы тебе придется все равно, – сказала ей Найнив, – и надейся, чтобы все думали, будто ты только чисткой кастрюль и занята и других забот у тебя нет. А теперь слушай внимательно.
Илэйн слушала, и рот у нее понемногу раскрывался, по мере того как Найнив излагала девушке то, что рассказала им Амерлин, посвящала в подробности задания, возложенного той на Найнив и Эгвейн, и описывала совершенное на девушек покушение. Услышав новость о Сером Человеке, Илэйн вздрогнула, а грамоту, которую Амерлин вручила Найнив, прочитала с немалым изумлением на лице. Возвращая бумагу, она пробормотала:
– Вот бы и мне иметь нечто подобное, когда я в следующий раз с матушкой встречусь.
Впрочем, к тому моменту, как Найнив завершила свой рассказ, на лице Илэйн отражалось крайнее негодование.
– Все равно что сказать: отправляйтесь в холмы и отыщите львов, – промолвила она, – только неизвестно, водятся ли там вообще львы. К тому же если они водятся, то могут и сами на тебя охоту начать, а могут и кустиками прикинуться. Ах да, если вдруг найдешь львов, постарайся не дать им съесть тебя, пока не расскажешь, где они прячутся.
– Если боишься, – сказала Найнив, – ты еще можешь отойти в сторонку. Но коли возьмешься за дело, отступать будет поздно.
Илэйн вскинула голову:
– Конечно боюсь. Я же не дура. Но я не настолько испугана, чтобы удирать, даже первого шага не сделав.
– Есть еще кое-что, – произнесла Найнив. – Я опасаюсь, что Амерлин может позволить Мэту умереть.
– Но ведь Айз Седай вроде бы Исцеляют любого, кто об этом просит. – Дочь-наследница будто бы разрывалась между негодованием и недоверием. – С чего бы ей дать Мэту умереть? Не могу в такое поверить! И не поверю!
– И я не верю! – ахнула Эгвейн. «Не может же у нее быть такого намерения! Амерлин не может  позволить Мэту погибнуть!» – Всю дорогу сюда Верин твердила, что Амерлин позаботится, чтобы его Исцелили.
Найнив покачала головой:
– Верин говорила, что Амерлин «позаботится о нем». Это не одно и то же. А еще, когда я спросила Амерлин про Мэта, она не сказала ни «да», ни «нет». Может быть, она еще сама не решила.
– Но почему ? – спросила Илэйн.
– Потому что Белая Башня действует исходя из собственных резонов, – сказала Найнив таким голосом, что Эгвейн бросило в дрожь. – Я не знаю почему. Помогут ли они Мэту и спасут ему жизнь или же дадут умереть – зависит от того, что из этого лучше послужит их целям. Ни одна из Трех Клятв не обязывает Исцелить его. Для Амерлин Мэт – всего-навсего инструмент. Как и мы. Нас она использует для охоты на Черных Айя, но, когда инструмент сломается и его уже не починить, не станешь же ты проливать по нему слезы. Просто берешь другой инструмент. Обе зарубите это себе на носу и не забывайте.
– Как же нам ему помочь? – спросила Эгвейн. – Что мы вообще в состоянии сделать?
Найнив подошла к шкафу и принялась рыться в его недрах. Когда она закончила с поисками и выпрямилась, у нее в руках обнаружилась полосатая матерчатая сумка с травами.
– С моими снадобьями – и если повезет – мне, быть может, удастся Исцелить его и самой.
– Верин не сумела, – возразила Илэйн. – Морейн и Верин вдвоем не смогли, а у Морейн был ангриал. Найнив, если ты зачерпнешь слишком много Единой Силы, ты рискуешь выжечь себя дотла. Или, если повезет, всего лишь усмиришь себя. Хотя вряд ли подобный исход можно назвать везением.
Найнив пожала плечами:
– Они все время твердят мне, что с моими возможностями я могу стать самой сильной Айз Седай за последнюю тысячу лет. Вероятно, настало время выяснить, правы ли они. – И Найнив дернула себя за косу.
Было понятно, что, несмотря на свои смелые слова, Найнив боялась.
«Но она не позволит Мэту умереть, даже если ей самой будет грозить смертельная опасность», – подумала Эгвейн и сказала:
– Они постоянно говорят, что подобной силой обладаем – или же будем обладать – мы все, каждая из нас троих. Возможно, если мы станем действовать вместе, то сумеем разделить поток Силы между нами.
– Мы никогда не пробовали работать сообща, – задумчиво промолвила Найнив. – Не уверена, что я понимаю, как сочетать наши способности. Такая попытка может оказаться не менее опасной, чем избыток зачерпнутой Силы.
– Ох, раз уж мы собираемся что-то сделать, – сказала Илэйн, слезая с кровати, – так давайте к делу. Чем дольше мы об этом говорим, тем страшнее мне становится. Мэт в гостевых комнатах. Не знаю, в которой именно, но большего Шириам мне не сказала.
И тут, словно ставя точку в речи Илэйн, грохнула, распахнувшись, дверь, и через порог переступила Айз Седай – с таким видом, словно комната принадлежит ей, а они – не пойми как здесь оказавшиеся незваные гости.
Эгвейн, стараясь скрыть растерянное выражение лица, присела в глубоком реверансе.

Глава 17. Красная сестра

Женщиной Элайда была скорее миловидной, нежели красивой, и суровая строгость ее облика лишь прибавляла зрелости твердым чертам ее безвозрастного лица – лица Айз Седай. Старой она не выглядела, но Эгвейн никак не могла представить себе, что когда-то Элайда была юной девушкой. За исключением официальных церемоний или торжеств, мало у кого из Айз Седай плечи облегала положенная им по званию шаль – с шитьем в виде виноградных лоз и с большой белой слезой Пламени Тар Валона, украшавшей спину женщины, однако Элайда носила свою шаль всегда, и длинная красная бахрома безошибочно указывала, к какой Айя принадлежит ее обладательница. Ярко-красным полыхали вдобавок разрезы ее платья, пошитого из кремового шелка, а когда Айз Седай прошла в комнату, из-под кромки ее юбок проглянули красные туфли. Она смотрела на девушек своими темными глазами – точно так, как птица наблюдает за червяками.
– Итак, вы все собрались вместе. Почему-то меня это не удивляет. – В голосе Элайды слышалось то же самое, что проявлялось и в манере держать себя: тон женщины, облеченной властью и готовой ею распорядиться в случае необходимости; тон женщины, знающей больше тех, с кем она говорит. Причем вела она себя практически одинаково что с королевой, что с послушницей.
– Прошу меня простить, Элайда Седай, – произнесла Найнив, изобразив еще один реверанс, – но я уже собиралась уходить. Мне надо заниматься, требуется многое наверстать. Если вы позволите…
– Твои занятия могут подождать, – сказала Элайда. – В конце концов, ждали же они все это время. – Она вырвала матерчатую сумку из рук Найнив и развязала тесемки, но, едва взглянув внутрь, бросила ее на пол. – Травы. Ты больше не деревенская Мудрая, дитя мое. Попытка уцепиться за прошлое лишь отбрасывает тебя назад.
– Элайда Седай, – сказала Илэйн, – я…
– Молчи, послушница. – Голос Элайды был холоден и мягок, как нежный шелк, обернутый вокруг стали. – Из-за тебя могли оборваться узы, связывающие Тар Валон с Кэймлином и существующие на протяжении трех тысяч лет. Говорить будешь, когда к тебе обратятся.
Илэйн сверлила взглядом пол перед носками своих туфель. На щеках ее проступили пунцовые пятна. Из-за гнева или же из-за чувства вины? Утверждать наверняка Эгвейн не взялась бы.
Не обращая внимания на присутствующих, Элайда уселась на один из стульев, тщательно расправив юбки. Разрешения девушкам сесть она не дала ни словом, ни жестом. Лицо у Найнив напряглось, и она принялась резко подергивать себя за косу. Эгвейн надеялась, что подруга сумеет удержать себя в руках и не усядется на второй стул, не дожидаясь разрешения.
Устроившись на стуле поудобней, Элайда долгое время молча рассматривала девушек с совершенно непроницаемым выражением на лице. В конце концов она спросила:
– Известно ли вам, что среди нас объявились Черные Айя?
Эгвейн обменялась испуганными взглядами с Найнив и Илэйн.
– Нам об этом говорили… – осторожно сказала Найнив. – Элайда Седай, – добавила она после паузы.
Элайда вскинула бровь:
– Да. Я так и думала, что вам может быть известно об этом.
От тона Элайды, намекающего на куда большее, чем было выражено словами, Эгвейн вздрогнула, а Найнив с сердитым видом открыла было рот, но недвусмысленный взгляд Айз Седай заставил их прикусить язык.
– Двое из вас, – небрежным тоном продолжала Элайда, – исчезли, прихватив с собой дочь-наследницу Андора – девушку, которая может  стать однажды королевой Андора, если только я не сдеру с нее кожу и не продам ее мастеру-перчаточнику, – исчезли без разрешения, пропали, не оставив ни следа, ни весточки.
– Меня не уводили, – буркнула Илэйн в пол. – Я ушла по своей воле.
– Ты будешь мне повиноваться, дитя мое? – Свечение окружило Элайду. Рассерженный взгляд Айз Седай уперся в Илэйн. – Или мне нужно преподать тебе урок – прямо здесь и сейчас?
Илэйн подняла голову, и теперь уже невозможно было ошибиться, что выражало ее лицо. Гнев. Какое-то время она мерилась взглядами с Элайдой.
Эгвейн сжала кулаки, ногти вонзились в ладони. Это было невыносимо. Она сама, так же как и Илэйн или же Найнив – любая из них, – способна уничтожить Элайду на месте. По крайней мере, если застанет ее врасплох: в конце концов, та ведь полностью обучена. «Но если мы не проглотим то, чем она желает нас попотчевать, а что-либо предпримем, то все погубим. Только не испорти все сейчас, Илэйн».
Илэйн опустила голову.
– Простите меня, Элайда Седай, – пробормотала она. – Я… забылась.
Окружавшее Элайду сияние, мигнув, исчезло, и она громко фыркнула:
– Куда бы ни увела тебя эта парочка, ты нахваталась там скверных привычек. А иметь дурные привычки ты не вправе, дитя мое. Ты станешь первой в истории королевой Андора, которая к тому же будет Айз Седай. Первой королевой во всем мире за минувшую тысячу лет, что взойдет на трон, будучи Айз Седай. Ты станешь одной из самых сильных среди нас, среди всех Айз Седай со времени Разлома Мира, и обретешь, вероятно, такое могущество, чтобы стать первой правительницей, которая со времен Разлома в открытую заявит миру, что она – Айз Седай. Не рискуй же своим будущим, дитя мое, ибо ты еще можешь все потерять. Слишком много времени я отдала этому замыслу и не желаю провала. Ты меня поняла?
– Думаю, да, Элайда Седай, – произнесла Илэйн. Голос у нее был такой, словно она ничего не понимала; Эгвейн уразумела ничуть не больше ее.
Элайда сменила тему:
– Возможно, тебе грозит смертельная опасность. Всем вам троим. Вы исчезаете неизвестно куда, затем появляетесь, а тем временем Лиандрин и ее… сообщницы сбегают от нас. Неизбежно напрашиваются некие параллели, возникают определенные сравнения. Мы уверены, что Лиандрин и те, кто ушел с нею, – приспешницы Темного. Черные Айя. Не хотелось бы видеть, как то же самое обвинение бросят Илэйн, и, чтобы защитить ее, видимо, мне придется защитить вас всех. Расскажите мне, почему вы убежали и что с вами случилось за эти месяцы, и я сделаю для вас все, что в моих силах. – Взгляд ее вонзился в Эгвейн, впившись в нее, словно зазубренный абордажный крюк.
Мысли Эгвейн лихорадочно метались в поисках ответа, который устроил бы Айз Седай. Поговаривали, будто Элайда способна различить ложь – иногда.
– Все дело… в Мэте. Он очень болен. – Эгвейн старалась тщательно подбирать слова, чтобы не сказать неправды, но в то же время представить картину событий, куда как далекую от истины. «Айз Седай так поступают всегда». – Мы ушли в… Мы привезли его обратно для Исцеления. Если бы мы так не поступили, он бы умер. Амерлин собирается Исцелить его. – «Надеюсь на это».
Эгвейн заставила себя не опускать взора под взглядом Красной Айз Седай, мысленно приказав себе также не переминаться перед той с виноватым видом. По выражению лица Элайды невозможно было определить, поверила ли она хоть одному слову девушки.
– Хватит об этом, Эгвейн, – прервала подругу Найнив.
Элайда перевела на нее свой пронизывающий взгляд, однако Найнив ничем не показала, что он произвел на нее какое-то впечатление. Она не моргнув глазом встретила строгий взор Айз Седай.
– Простите, что перебиваю, Элайда Седай, – бестрепетно сказала Найнив, – но Престол Амерлин велела прегрешения наши оставить позади и забыть. Чтобы начать все заново, нам, помимо прочего, даже упоминать о них не стоит. Амерлин сказала: все должно быть так, будто ничего не произошло.
– Что, она так сказала? – По-прежнему ничто в голосе или в выражении лица Элайды не позволяло понять, верит она девушкам или нет. – Интересно. Обо всем забыть у вас навряд ли получится, поскольку всей Башне объявлено о вашем наказании. Беспрецедентном. Неслыханном, ибо строгостью оно уступает усмирению. Могу понять, почему вы жаждете напрочь позабыть о прошлых проступках. Насколько я понимаю, тебя, Илэйн, возведут в принятые. Тебя и Эгвейн. Трудно счесть подобное наказанием.
Илэйн посмотрела на Айз Седай, словно испрашивая взглядом позволение говорить.
– Мать сказала, что мы уже готовы, – заявила она. В голосе девушки проскользнули вызывающие нотки. – Я многому выучилась, Элайда Седай, и повзрослела. Иначе она не назвала бы меня заслуживающей возвышения, не будь я его достойна.
– Выучилась, – произнесла раздумчиво Элайда. – И повзрослела. Может, оно и так.
По ее тону невозможно было понять, относится она ко всему происходящему одобрительно или же нет. Элайда вновь перевела испытующий взгляд на Эгвейн и Найнив:
– Вы вернулись вместе с Мэтом, юношей из вашей деревни. Но был еще один юноша из той же деревни. Ранд ал’Тор.
Эгвейн ощутила, как ледяная рука вдруг стиснула ей желудок.
– Надеюсь, с ним все хорошо, – спокойным голосом сказала Найнив, но пальцы ее, обхватившие косу, крепко сжались в кулак. – Мы его давно уже не видели.
– Интересный молодой человек. – Произнося эти слова, Элайда пытливо вглядывалась в лица девушек. – Всего однажды я встречала его, но у меня он вызвал… крайний интерес. Полагаю, он должен быть та’верен. Да. Вероятно, в нем кроются ответы на многие вопросы. Должно быть, этот Эмондов Луг – необыкновенное место, раз он дал миру вас двоих. И Ранда ал’Тора.
– Просто деревня, – промолвила Найнив. – Обыкновенная, такая же, как и любая другая.
– Да. Разумеется. – Элайда холодно улыбнулась, и от изгиба ее строгих губ желудок у Эгвейн скрутило. – Расскажите мне о нем. Амерлин же не приказывала вам и о нем тоже помалкивать?
Найнив дернула себя за косу. Илэйн так внимательно рассматривала коврик, будто за его узорами таилось нечто важное, а Эгвейн, напрягая все свои способности, мучительно пыталась придумать какой-нибудь ответ. «Говорят, она способна услышать, когда лгут. О Свет, если она и в самом деле может на слух распознать ложь…» Пауза все длилась и длилась, пока Найнив в конце концов не открыла рот, собираясь что-то ответить.
И в этот миг дверь снова распахнулась. С долей удивления Шириам оглядела всех в комнате:
– Хорошо, что я нашла тебя здесь, Илэйн. Вы мне нужны – ты и твои подруги. А тебя, Элайда, я не ожидала здесь встретить.
Элайда встала, поправляя шаль:
– Все мы интересуемся этими девушками. Почему они убежали? Какие приключения за это время пережили? Они уверяют, будто мать приказала им не распространяться о произошедшем.
– Именно так, – подтвердила Шириам. – За свои проступки они будут наказаны, что и положит конец всему. Я всегда придерживалась мнения, что после понесенного наказания о проступках провинившейся, которые и стали его причиной, должно быть забыто.
Какое-то время обе Айз Седай стояли и взирали друг на друга, и их гладкие, ничего не выражающие лица сохраняли полное спокойствие.
Затем Элайда произнесла:
– Разумеется. По всей вероятности, мне придется побеседовать с ними в другое время. И на другие темы.
Она окинула трех облаченных в белое девушек предостерегающим, как показалось Эгвейн, взглядом, а затем проскользнула мимо Шириам.
Оставив дверь открытой, наставница послушниц с минуту наблюдала за тем, как Айз Седай уходит по галерее все дальше. Лицо Шириам по-прежнему оставалось непроницаемым.
С облегчением выдохнув, Эгвейн тут же услышала подобные вздохи Илэйн и Найнив.
– Она ведь мне угрожала, – произнесла Илэйн с некоторым недоверием, словно споря с собой. – Угрожала усмирением, если я не перестану быть… своевольной !
– Ты неверно ее поняла, – заметила Шириам. – Если бы за своеволие приговаривали к усмирению, то список усмиренных включал бы в себя столько имен, что тебе и не выучить. Среди женщин, добившихся кольца и шали, кротких было немного. Разумеется, последнее ни в коей мере не означает, что вам не нужно научиться действовать, когда то требуется, кротостью и смирением.
– Да, Шириам Седай, – ответствовали все три девушки практически хором, и Шириам не сдержала улыбки:
– Вот видите! По крайней мере, внешнее смирение вы уже способны выказывать. Попрактиковаться вам в этом представится уйма возможностей, прежде чем вы вновь заслужите расположение Амерлин. И мое. Но моего расположения вам добиться будет трудней.
– Да, Шириам Седай, – отвечала Эгвейн, но на сей раз ей вторила лишь одна Илэйн.
Найнив же спросила:
– Что с… телом, Шириам Седай? С… с Бездушным? Вы разузнали, кто убил его? И зачем он пробрался в Башню?
Шириам поджала губы:
– Найнив, ты делаешь шаг вперед, а потом сразу же отступаешь на шаг назад. Поскольку Илэйн твоим словам не удивляется, то для меня очевидно: вы рассказали ей обо всем – и это после того, как я велела никому не говорить о случившемся!  Следовательно, в Башне уже семь человек знают, что на половине послушниц сегодня был убит мужчина. И из этих семерых двое – слуги, которым больше ничего не известно. За исключением того, что они должны держать язык за зубами. Если для тебя распоряжение наставницы послушниц не имеет никакого веса – и раз так, то я постараюсь тебя вразумить, – возможно, ты соизволишь исполнить приказ Престола Амерлин? Ты не должна говорить об этом происшествии ни с кем, кроме Амерлин и меня. Амерлин не потерпит новых слухов, достаточно тех, с которыми уже приходится бороться. Я выразилась ясно?
Не допускающие пререканий нотки в ее голосе породили дружное: «Да, Шириам Седай», однако Найнив на этом не остановилась.
– Вы сказали «семь», Шириам Седай, – заметила она. – Плюс те, кто его убил. И быть может, им помогали проникнуть в Башню.
– Вас это не касается. – Спокойный взгляд Шириам объял всех трех девушек. – Я сама проведу расспросы обо всем, что нужно выяснить об этом мужчине. Вы же забудете, что вообще что-то знаете о мертвеце. Если с вашей стороны обнаружится какое-то иное поведение… Что ж, чтобы занять ваше внимание, найдутся дела и похуже, чем чистка кастрюль и котлов. И никаких оправданий я не приму. Еще будут вопросы?
– Нет, Шириам Седай.
На сей раз, к облегчению Эгвейн, Найнив присоединилась к общему хору. Впрочем, большого облегчения девушка не испытывала. Под бдительным надзором Шириам будет вдвойне сложнее вести поиски Черных Айя. На мгновение Эгвейн почувствовала себя так, словно у нее случился приступ истерического хохота. «Если не Черная Айя нас словит, так Шириам». Желание смеяться тут же пропало. «Если только Шириам сама не из Черной Айя». Как ни старалась Эгвейн, прогнать эту мысль ей не удавалось.
Шириам кивнула:
– Вот и прекрасно. Ступайте со мной.
– Куда? – спросила Найнив, прибавив «Шириам Седай» лишь за миг до того, как у Айз Седай сузились глаза.
– Неужели ты позабыла, – строгим голосом спросила Шириам, – что в Башне Исцеление всегда проводят в присутствии тех, кто привел к нам недужного?
Эгвейн догадывалась, что запас терпения, имевшийся для них у наставницы послушниц, уже почти исчерпан, но, не сумев сдержаться, девушка выпалила:
– Значит, она и впрямь  собирается Исцелить его!
– О нем среди прочих позаботится и сама Престол Амерлин. – Лицо Шириам оставалось не более выразительным, чем ее голос. – Или у вас есть причина в этом сомневаться? – (Эгвейн могла лишь покачать головой.) – Тогда, стоя здесь, вы только время теряете и напрасно подвергаете жизнь своего друга опасности. Престол Амерлин нельзя заставлять ждать.
Тем не менее, что бы Шириам ни сказала, у Эгвейн было такое чувство, что Айз Седай совсем не спешит.

Глава 18. Исцеление

Протянувшиеся глубоко под Башней коридоры, куда привела девушек Шириам, освещались закрепленными в железных кронштейнах лампами. Немногочисленные двери, мимо которых они проходили, были плотно закрыты, некоторые вдобавок заперты замками, а иные из дверей были столь умело устроены, что казались невидимыми и Эгвейн замечала их, лишь оказавшись в шаге от них. На большинстве перекрестков поперечные туннели зияли темными провалами, в глубине же других девушка могла разглядеть лишь тусклые отсветы далеких редких огней. Никого из людей она не заметила. В эти подземные переходы даже Айз Седай заглядывали нечасто. Тут не было ни холодно, ни жарко, но Эгвейн все равно дрожала, при этом чувствуя, как по спине тонкими струйками сбегает пот.
Именно здесь, в подземельях Белой Башни, послушницы проходили последнюю проверку, перед тем как их возводили в ранг принятых. Или же выдворяли из Башни, если они не справлялись. Здесь, внизу, принятые, пройдя заключительное испытание, давали Три Клятвы. Но никто, как вдруг сообразила Эгвейн, не рассказывал ей, что случалось с теми принятыми, которых постигала неудача. Где-то здесь, внизу, находилась кладовая, где держали те немногие ангриалы и са’ангриалы, которыми владела Башня, и помещения, где хранились тер’ангриалы. Именно на эти хранилища и совершили свой набег Черные Айя. А вдруг в одном из тех темных боковых коридоров засели в засаде несколько Черных Айя, вдруг Шириам ведет их не к Мэту, а…
Айз Седай внезапно остановилась, и Эгвейн вскрикнула, затем покраснела под удивленными взглядами остальных.
– Я думала о Черных Айя, – слабым голосом промолвила она.
– Не думай о них, – сказала Шириам, и в кои-то веки ее голос прозвучал, как у прежней Шириам: пусть и строго, но с добротой. – В ближайшие годы вам не стоит тревожиться в отношении Черной Айя. У вас есть то, чего нет у прочих из нас: время, прежде чем вам придется иметь с нею дело. Еще много-много времени. Когда мы войдем, встаньте у стены и храните молчание. Вам сделали поблажку, разрешив прийти сюда. Вам позволено присутствовать, но вовсе не отвлекать или мешать. – И она отворила дверь, обитую серым металлом, который был так замысловато отделан, что выглядел точь-в-точь как камень.
Девушки очутились в просторном квадратном помещении с голыми стенами из бледного камня. Никакой обстановки тут и в помине не было, лишь по центру располагался длинный каменный стол, покрытый белой тканью. На столе лежал Мэт, полностью одетый, с него только сняли куртку и сапоги; глаза юноши были закрыты, а при виде его изможденного лица у Эгвейн слезы навернулись на глаза – так ей захотелось расплакаться. Мэт дышал тяжело, с хриплым присвистом. Кинжал из Шадар Логота висел в ножнах у него на поясе, и казалось, будто рубин, венчающий рукоять, вбирает в себя свет, ибо камень сверкал, подобно злобному красному глазу, едва не затмевая сияние дюжины ламп, усиленное вдобавок бледными стенами и белой плиткой пола.
Амерлин стояла у головы Мэта, а Лиане – в ногах. Вдоль одной стороны стола расположились четыре Айз Седай, еще три – с другой. К этим троим присоединилась Шириам. Верин была среди них. Эгвейн узнала Серафелле, еще одну Коричневую сестру, Аланну Мосвани из Зеленой Айя и Анайю из Голубой, к которой принадлежала и Морейн.
И Аланна, и Анайя занимались с Эгвейн, учили ее, как открывать себя Истинному Источнику, как, поддаваясь саидар, получить над нею контроль. С того дня, как Эгвейн впервые оказалась в Белой Башне, и до самого исчезновения девушки Анайя, должно быть, с полсотни раз проверяла, не является ли девушка сновидицей. Испытания не давали однозначного ответа, обладает ли Эгвейн этим даром, но добродушная Анайя с той же теплой улыбкой, что единственная придавала красоты ее заурядной внешности, с неотвратимостью катящегося с холма валуна все продолжала и продолжала призывать новую послушницу для новых проверок.
Остальные были Эгвейн незнакомы, не считая женщины с холодными глазами, которая, как она решила, принадлежала к Белой Айя. Амерлин и хранительница летописей надели, разумеется, свои палантины, но никто из прочих не выделялся ничем, что говорило бы об их звании Айз Седай, за исключением колец с Великим Змеем и лиц, лишенных признаков возраста. Ни одна из присутствовавших в комнате женщин ничем не отметила появления Эгвейн и двух ее подруг, девушек разве что окинули беглым взглядом.
Несмотря на внешнее спокойствие собравшихся вокруг стола женщин, Эгвейн показалось, что она заметила в них слабые признаки неуверенности. Жесткие складки у рта Анайи. Слегка сдвинутые брови на красивом смуглом лице Аланны. Женщина с холодным взглядом то и дело оправляла на бедрах бледно-голубое платье, не осознавая, по-видимому, что делает.
Незнакомая Эгвейн Айз Седай поставила на стол длинный и узкий ящичек из отполированного дерева, с виду невзрачный, и открыла его. В шкатулке, обитой внутри красной шелковой подкладкой, в специальном углублении, лежал белый рифленый жезл длиною с предплечье, который Амерлин и достала. На вид жезл был будто бы из рога или из ценной поделочной кости, но на самом деле не из того и не из другого. Никто из ныне живущих не знал, из чего он сделан.
До сего момента Эгвейн никогда не видела жезла, однако узнала его благодаря лекции, прочитанной послушницам Анайей. Один из немногих са’ангриалов, которыми владела Башня, и, вероятно, наиболее мощный среди них. Разумеется, сами по себе са’ангриалы не обладали силой – они просто являлись приспособлениями для сосредоточения и усиления того, что Айз Седай способны направить, – однако с помощью этого жезла сильная Айз Седай, наверное, смогла бы обрушить стены Тар Валона.
Эгвейн одной рукой сжала ладонь Найнив, а другой – Илэйн.
«Свет! Они не уверены, что сумеют Исцелить его даже с са’ангриалом – с таким са’ангриалом! И как бы это могло получиться у нас? Да мы бы, скорей всего, убили бы и его, и себя заодно. О Свет!»
– Я буду объединять потоки, – сказала Амерлин. – Будьте осторожны. Для того чтобы разорвать узы, связывающие его с кинжалом, и Исцелить нанесенный вред, потребуется Сила, весьма близкая к той, которой его можно убить. Я буду ее сводить воедино. Действуйте.
Амерлин, держа жезл обеими руками, вытянула их прямо перед собой, над лицом Мэта. Тот, по-прежнему без сознания, дернул головой, крепче сжал рукоять кинжала и невнятно забормотал, будто не принимая чего-то.
Вокруг каждой Айз Седай появилось свечение, то мягкое и белое сияние, какое могла видеть лишь женщина, способная направлять Силу. Исходящие от Айз Седай светящиеся ореолы начали медленно расширяться, пока они не соединились один с другим, а потом не слились вместе, превратившись в единое сияние – сияние, по сравнению с которым свет ламп показался Эгвейн ничтожным. Но внутри этого сияния пылал еще более сильный свет. Слепящий стержень огня – огня, имевшего цвет выбеленной кости. Са’ангриал.
Эгвейн боролась с нестерпимым желанием открыть себя саидар и добавить свой поток к остальным. Искушение было настолько сильно, что она едва могла устоять на ногах. Илэйн крепко стиснула ее ладонь. Найнив сделала шаг к столу, но тут же остановилась, сердито тряхнув головой.
«О Свет, – подумала Эгвейн, – я могла бы сделать это».
Но она не знала, что именно могла бы сделать.
«Свет, какая это сила! Как это… чудесно!»
Она чувствовала, как подрагивает рука Илэйн.
Мэт, лежащий на столе в центре свечения, забился, дергаясь то туда, то сюда и невнятно бормоча. Но своей хватки на кинжале он не ослабил, и глаза его оставались закрыты. Медленно, мучительно медленно он начал выгибать спину, до дрожи напрягая мышцы. Он продолжал упираться и биться и наконец изогнулся так, что опирался на стол лишь плечами и пятками. Пальцы на кинжале разжались, рука, дрожа, сползла с рукояти; ее через силу оттащило от кинжала, несмотря на все сопротивление. Губы Мэта оттянулись, обнажая зубы в оскале рычания, в гримасе боли, и дыхание его вырывалось натужными хрипами.
– Они его убивают, – прошептала Эгвейн. – Амерлин убивает Мэта! Нам нужно что-то сделать.
– Если мы их остановим, – ответила ей Найнив так же едва слышно, – если вообще сумеем остановить, – то он погибнет. Не думаю, что сумею управиться даже с половиной всей этой Силы. – Она замолчала, словно лишь сейчас услышав то, что сама только-только сказала – о готовности направить половину той мощи, того объема Силы, с каким обращались с помощью са’ангриала десять полноправных Айз Седай, – и голос ее стал еще тише. – Да поможет мне Свет, но мне так этого хочется.
Найнив умолкла совсем. Что означали ее слова? Желает ли она помочь Мэту или желает направить столь мощный поток Силы? Эгвейн и в самой себе ощущала схожее стремление, подобное песне, втягивающей ее в танец.
– Мы обязаны им доверять, – наконец произнесла Найнив напряженным шепотом. – По-другому спасти Мэта невозможно.
Внезапно Мэт прокричал во все горло:
– Муад’дрин тиа дар алленде, каба’дрин радим!  – Выгнувшись дугой в неистовой схватке и не размыкая крепко сжатых век, Мэт отчетливо выкрикивал: – Лос Валдар Кьюбияри! Лос! Карай ан Калдазар! Ал Калдазар! 
Эгвейн нахмурилась. Она была достаточно сведуща, чтобы узнать древнее наречие, хотя поняла всего несколько слов. Карай ан Калдазар! Ал Калдазар!  «За честь Красного орла! За Красного орла!» Древние боевые кличи Манетерен, страны, исчезнувшей во времена Троллоковых войн. Той страны, что существовала некогда на месте нынешнего Двуречья. Вот и все, что она знала; но на миг ей показалось, будто и остальное ей тоже должно быть понятно: словно смысл прозвучавших слов только-только выскользнул из поля зрения и, чтобы обрести их понимание, стоит лишь голову повернуть.
Громко щелкнула лопнувшая кожа, и кинжал в раззолоченных ножнах сорвался с пояса Мэта и завис в футе над его напряженным телом. Рубин сверкал, отбрасывая красные искры, словно он тоже противился Исцелению.
Глаза Мэта открылись, и он устремил горящий гневом взор на стоящих вокруг него женщин.
– Миа айенде, Айз Седай! Кабаллейн мизайн йе! Инде муагде, Айз Седай мизайн йе! Миа айенде!  – И слова перешли в гневный крик, в яростный рев, который все нарастал и нарастал, отчего Эгвейн в конце концов только гадать оставалось, как у Мэта хватает дыхания.
Анайя, поспешно наклонившись, достала из-под стола металлический ящичек темного цвета, и с ним она обращалась так, словно тот был изрядно тяжел. Когда Айз Седай установила ящик рядом Мэтом и откинула крышку, взорам предстало совсем небольшое внутреннее пространство, дюйма примерно в два. Анайя вновь наклонилась, а когда выпрямилась, то в руке у нее обнаружились щипцы – таким у хорошей хозяйки вполне найдется место на кухне. Этими щипцами Айз Седай аккуратно и осторожно, будто тот был ядовитой змеей, ухватила висевший в воздухе кинжал.
Крик Мэта перерос в бешеный вой. Яростно заполыхал рубин, озаряя все кругом кроваво-красными отблесками.
Айз Седай сунула кинжал в ящик и захлопнула крышку, раздался отчетливый металлический щелчок, одновременно с которым Анайя шумно выдохнула.
– Мерзкая штука, – промолвила она.
Едва только кинжал был упрятан в ящик, вой Мэта оборвался и юноша рухнул на стол, точно его мускулы и кости разом из твердых сделались жидкими. Еще через миг свечение, окружавшее всех Айз Седай и стол, померкло.
– Готово, – произнесла Амерлин таким охрипшим голосом, словно кричала и вопила она, а не Мэт. – Закончено.
Некоторые из Айз Седай выглядели заметно усталыми, какими-то обмякшими, у многих на лбу выступил пот. Анайя вытащила из рукава простенький льняной носовой платок и бесхитростно утерла им лицо. Холодноглазая же Белая чуть ли не тайком промокнула щеки кружевным платочком из Лугарда.
– Поразительно! – промолвила Верин. – Чтобы в ком-то столь жарко билась в наши дни древняя кровь…
Она и Серафелле склонились голова к голове и начали беседовать, тихо, но деятельно жестикулируя.
– Он Исцелен? – спросила Найнив. – Он будет… жить?
Мэт лежал, словно бы спал, но лицо его оставалось по-прежнему изможденным, щеки – такими же впалыми, как раньше. Эгвейн никогда не слышала о том, чтобы Исцеление вылечивало не полностью. «Если только вся  использованная ими Сила не потребовалась на то, чтобы всего лишь отделить его от кинжала. О Свет!»
– Брендас! – произнесла Амерлин. – Не проследишь ли, чтобы юношу отнесли в его комнату?
– Как прикажешь, мать, – ответила женщина с холодными глазами, склонившись в реверансе столь же бесстрастном, какой казалась сама. Когда Брендас пошла звать носильщиков, вслед за ней еще несколько Айз Седай покинули комнату, в том числе и Анайя. За ними последовали и Верин с Серафелле, все продолжавшие беседовать друг с дружкой, причем так тихо, что Эгвейн не сумела уловить ни словечка.
– С Мэтом все в порядке? – требовательным тоном спросила Найнив, и Шириам посмотрела на нее, вздернув брови.
Престол Амерлин повернулась к девушкам.
– Лучше и быть не может, – произнесла она холодно. – Время покажет. Столь долго носить при себе вещь, оскверненную порчей Шадар Логота… Кто знает, какое влияние она на него оказала? Может, никакого, а может, очень сильное. Посмотрим. Но связь его с кинжалом разорвана. Теперь ему требуется отдых, и он должен есть столько, сколько в него влезет. Жить он будет.
– А что такое он выкрикивал, мать? – спросила Илэйн, затем поспешно добавила: – Если мне позволено будет спросить.
– Он отдавал приказы воинам. – Амерлин с легким недоумением взглянула на юношу. С того момента, как он рухнул на стол, Мэт не двигался, но Эгвейн почудилось, будто дыхание его стало ровнее, а грудь вздымается и опускается размеренней. – Командовал в битве двухтысячелетней давности, я бы сказала. Вновь является древняя кровь.
– Не все его слова относились к битве, – произнесла Найнив. – Я слышала, он произнес «Айз Седай». Это-то не про битву. – И запоздало добавила: – Мать.
Некоторое время Амерлин, казалось, размышляла – возможно, о том, что ответить, а возможно, о том, стоит ли вообще отвечать.
– Я полагаю, – наконец сказала она, – в какой-то момент прошлое и настоящее смешались воедино. Он был и там, и здесь, и он понимал, кто мы. Он приказывал нам отпустить его. – Она вновь недолго помолчала. – «Я – свободный человек, Айз Седай. Я не добыча для Айз Седай». Вот что он говорил.
Лиане громко фыркнула, а иные из Айз Седай сердито что-то пробормотали.
– Но, мать, – произнесла Эгвейн, – не мог же он вкладывать в свои слова такой смысл. Манетерен была заодно с Тар Валоном.
– Манетерен и Тар Валон были союзниками, дитя мое, – ответила ей Амерлин, – но кто может постигнуть душу мужчины? Даже и сам он того не может, я полагаю. Мужчина – такое создание, которое взять на поводок проще простого, а вот удержать на привязи – труднее не бывает. Даже тогда, когда он сам того желает.
– Уже поздно, мать, – вмешалась Шириам. – Повара, наверное, уже заждались своих помощниц.
– Мать, нельзя ли нам побыть с Мэтом? – озабоченно спросила Эгвейн. – Если ему все еще угрожает смерть…
Взгляд Амерлин был спокойным, лицо ее не выражало ничего.
– Вам есть чем заняться, дитя мое, – сказала она.
Нет, вовсе не чистку котлов имела она в виду. В чем в чем, а в этом Эгвейн была уверена.
– Да, мать.
Девушка почтительно присела в реверансе, и юбки ее коснулись юбок Илэйн и Найнив, также опустившихся в реверансе. В последний раз взглянув на Мэта, Эгвейн двинулась к выходу вслед за Шириам. Мэт все так же лежал без движения.

Глава 19. Пробуждение

Мэт медленно открыл глаза и уставился на белый оштукатуренный потолок, гадая, где это он оказался и как сюда попал. Потолок был обрамлен затейливым бордюром из позолоченных листьев, а матрас у него под спиной, судя по всему, был щедро набит мягкими перьями. Стало быть, он в каком-то богатом доме. Там, где денежки водятся. Однако ответов на вопросы «где», «откуда» и «как» у него не находилось, да и вообще много чего другого в памяти не было.
Он видел сны, и в голове его обрывки и клочки сновидений все еще смешивались с воспоминаниями. И одно от другого ему не удавалось отделить. Безумные полеты и сражения, необычные люди из-за океана, Пути и Портальные камни, осколки иных жизней, причудливый калейдоскоп всяких странностей, будто явившихся из сказаний менестреля, – наверняка это все сны. По крайней мере, таковыми они должны были быть, по разумению Мэта. Но Лойал же не приснился ему, а он был огиром. В мыслях плавали какие-то обрывочные беседы, разговоры с отцом, с друзьями, с Морейн и с красивой женщиной, с капитаном корабля и с хорошо одетым мужчиной, который говорил с ним тоном отца, дающего мудрые советы. Вот это представлялось реальным. Но все это рассыпалось на куски и фрагменты, осколки кружились, перемешивались.
– Муад’дрин тиа дар алленде, каба’дрин радим , – пробормотал Мэт. Слова эти звучали лишь набором звуков, однако они пробуждали в нем… что-то.
Внизу, прямо под ним, на милю или больше по обе стороны, выстроились плотные шеренги копьеносцев, усеянные вымпелами и знаменами больших и малых городов и меньших Домов. Левый фланг его войск защищала река, правый – болота и топи. Со склона холма он наблюдал, как копейщики вступили в бой с полчищем троллоков, которые, десятикратно превышающие людей числом, пытались прорвать фронт. Копья пронзали черные кольчуги троллоков, но их шипастые секиры выкашивали в рядах людей кровавые бреши. Крики и вопли сотрясали воздух. Над головой, посреди безоблачного неба, беспощадно пылало солнце, и над рядами сражающихся поднималось жаркое марево. Со стороны врага дождем сыпались стрелы, равно поражая и людей, и троллоков. Он отозвал своих лучников, но Повелителей ужаса этот маневр не обеспокоил, поскольку они прорвали его линию обороны. На гребне позади ждала от него приказа Ближняя гвардия, и кони под всадниками нетерпеливо переступали на месте. Под лучами солнца сверкали серебром доспехи латников, равно как и броня их коней; дольше ужасную жару и духоту ни люди, ни животные переносить не могли. 
Им предстоит здесь победить или же погибнуть. Он был известен как игрок; и вот самое время бросить кости. Запрыгнув в седло, он отдал приказ голосом, который перекрыл доносившиеся снизу шум и крики боя: 
– Пехоте приготовиться пропустить кавалерию! 
Пока команду повторяли и передавали в обе стороны вдоль по линии, к нему подъехал знаменщик, и у него над головой захлопало и затрепетало знамя Красного орла. 
Внизу копейщики внезапно пришли в движение, дисциплинированно перестраиваясь: слаженно сдваивая и страивая ряды, они сужали фронт отрядов, оставляя между ними широкие промежутки. В эти проходы и хлынули со звериным рычанием троллоки – словно черный, растекающийся прилив смерти. 
Обнажив меч, он воздел его высоко над головой: 
– Ближняя гвардия – вперед! 
Он пришпорил своего коня, и тот устремился вниз по склону. Позади загрохотала копытами атакующая конница. 
– Вперед! 
Он первым врубился в ряды троллоков, вздымая и обрушивая меч, и его знаменщик не отставал ни на шаг. 
– За честь Красного орла! 
Ближняя гвардия заполнила проходы между копейщиками, сметая троллочий прилив, отбрасывая черный поток обратно. 
– Красный орел! 
На него рычали получеловеческие лица, причудливо искривленные мечи стремились достать его, но он прорубался все глубже. Победить или погибнуть. 
– Манетерен! 
Мэт поднес ко лбу дрожащую руку.
– Лос Валдар Кьюбияри , – пробормотал он. Он был почти уверен, что понимает значение этих слов: «Вперед, Ближняя гвардия» или, быть может, «Ближняя гвардия – в атаку», – но этого не могло быть. Несколькими словами на древнем наречии, сказанными юноше Морейн, исчерпывалось его знание этого языка. Прочие же слова с тем же успехом могли быть чем-то вроде сорочьей трескотни. – Безумие! – грубо оборвал он сам себя. – Сдается мне, никакое это не древнее наречие. Тарабарщина какая-то… Та Айз Седай – сумасшедшая. Это был всего-навсего сон.
Айз Седай. Морейн. Внезапно он заметил, что запястья его слишком тонки, а кисти костлявы, и уставился на свои руки. Он болен. Болезнь как-то связана с кинжалом. С кинжалом, рукоять которого украшена рубином, и с давным-давно погибшим, пораженным порчей городом под названием Шадар Логот. Все это было каким-то смутным и далеким и совершенно никакого смысла не имело, но он знал, что это был не сон. Эгвейн и Найнив везли его в Тар Валон для Исцеления. Это он еще помнил.
Мэт попытался сесть, но завалился на спину: он был слаб, как новорожденный ягненок. С трудом он сумел приподняться и откинуть в сторону единственное укрывавшее его шерстяное одеяло. Одежда куда-то подевалась, – возможно, ее убрали в стоявший у стены шкаф, который украшала резьба в виде побегов виноградной лозы. Сейчас, впрочем, отсутствие одежды Мэта не волновало. Собравшись с силами, он встал, нетвердой поступью прошелся по цветастому ковру и остановился передохнуть, опершись на кресло с высокой спинкой, затем, пошатываясь, перебрался от кресла к столу с позолоченными завитками на ножках и по краям столешницы.
Комнату ярко освещали свечи из пчелиного воска, по четыре в каждом из высоких подсвечников, с маленькими зеркальцами позади язычков пламени. Зеркало куда больше, висевшее на стене над отполированным до блеска умывальником, явило Мэту его отражение: исхудалый и тощий, со впалыми щеками и с ввалившимися темными глазами, волосы свалялись, слипшись от пота, тело согнуто, как у старика, а сам он пошатывается из стороны в сторону – так под ветром колышется трава на пастбище. Мэт заставил себя выпрямиться, но вид его от этого намного лучше не стал.
На столе, прямо перед ним, стоял большой, накрытый салфеткой поднос. Мэт унюхал аппетитные запахи съестного и сдернул салфетку с подноса, на котором обнаружились два больших серебряных кувшина и несколько блюд тончайшего зеленого фарфора. Ему доводилось слышать, что за подобные изделия Морской народ требует платы серебром, по весу равной с фарфором. Юноша ожидал увидеть крепкий говяжий бульон или печенку – кушанья, какими потчуют немощных. Вместо этого на одном блюде высилась изрядная горка ломтей жареной говядины, сдобренных коричневой горчицей и хреном. На других тарелках были разложены жареный картофель, сладкая фасоль с луком, капуста и масляный горох. Рядом – соленья и кусок желтого сыра, нарезанный толстыми ломтями хлеб с хрустящей румяной корочкой и блюдце сливочного масла. Один из кувшинов, на чьих боках еще оставались мельчайшие капельки осевшей влаги, был наполнен молоком, а от другого исходил аромат, очень напоминавший приправленное пряностями вино. Всего этого хватило бы на четверых. Рот у Мэта наполнился слюной, а в желудке у него заурчало.
«Сначала выясню, где же я нахожусь», – подумал Мэт, однако сперва он свернул в трубочку ломтик говядины, обмакнул его в горчицу и только потом оттолкнулся от стола и направился к трем высоким узким окнам.
Деревянные ставни с прорезными узорами прикрывали окна, но сквозь прорези в створках юноша увидел, что снаружи стоит ночь. Во тьме пятнышками светились другие окна. На мгновение Мэт в расстройстве тяжело привалился к белокаменному подоконнику, но потом, взяв себя в руки, начал думать.
Как говаривал отец Мэта, стоит пораскинуть мозгами – и самую худшую напасть можно повернуть к своей выгоде, а Абелл Коутон, вне всяких сомнений, был лучшим торговцем лошадьми во всем Двуречье. Когда кому-то порой представлялось, будто ему удалось провести отца Мэта, то все всегда оборачивалось так, что он-то и садился в лужу. Нет-нет, Абелл Коутон ничего бесчестного не совершал, но надуть его не доводилось даже народцу из Таренского Перевоза, а ведь всякому известно: эти на ходу подметки срежут. А все потому, что Абелл Коутон всякое дело старался обдумывать со всех сторон, какие у того были.
Тар Валон. Должно быть, это Тар Валон. Эта комната явно из числа дворцовых покоев. Лишь один разукрашенный цветочным узором доманийский ковер стоит столько же, сколько целая ферма. Более того, Мэт больше не чувствовал себя больным, а судя по тому, что ему говорили, Тар Валон единственный оставлял ему шанс на выздоровление. По своим ощущениям по-настоящему больным он не чувствовал себя никогда, даже тогда, когда Верин – еще одно имя, выплывшее из тумана, – сказала кому-то рядом с ней, что он умирает. Сейчас Мэт чувствовал себя слабым, как ребенок, и голодным, словно отощавший от бескормицы волк, но почему-то он был уверен, что Исцеление свершилось.
«Вот чувствую – я цел и невредим, и все тут. Я – Исцелен».
Мэт скорчил ставням гримасу.
Исцелен. Это означало, что они использовали на нем Единую Силу. От осознания этого у Мэта мурашки побежали по коже, но ведь он знал, что иначе не будет.
– Уж лучше так, чем смерть, – сказал он себе. В памяти всплыли кое-какие из слышанных им историй об Айз Седай. – Все равно это лучше, чем смерть. Даже Найнив думала, что я умру. Как бы то ни было, а дело сделано, и слезами горю не поможешь.
Тут Мэт сообразил, что успел прикончить кусок говядины и теперь облизывает с пальцев сок.
Пошатываясь, он направился обратно к столу. Под столом оказалась табуретка. Он вытянул ее из-под стола и уселся. Не утруждая себя поисками ножа или вилки, Мэт свернул трубочкой еще один ломтик говядины. Как бы обернуть пребывание в Тар Валоне («В Белой Башне. Судя по всему, я именно там») себе на пользу?
Тар Валон – значит Айз Седай. Совсем не та причина, чтобы задерживаться здесь хоть на час дольше. Как раз наоборот. Воспоминаний о времени, проведенном им с Морейн, а позже с Верин, сохранилось не так много, чтобы по ним о чем-то судить. Мэт не припоминал, чтобы хоть одна из них творила нечто и вправду ужасное, но, вообще-то говоря, ему много чего не удавалось вспомнить из того времени. В любом случае, что бы Айз Седай ни делали, у них на то имелись свои собственные причины.
– И это далеко не всегда те причины, о которых думаешь ты, – прочавкал с набитым картошкой ртом Мэт, потом проглотил ее. – Айз Седай никогда не лгут, но правда, которую говорит тебе Айз Седай, не всегда то, что считаешь правдой ты. Вот это самое я всегда должен помнить: с ними ни в чем нельзя быть уверенным, даже если думаешь, будто ты все понял.
Обнадеживающим подобное умозаключение Мэт назвать не мог. И он набил рот масляным горохом.
Размышления об Айз Седай заставили Мэта припомнить побольше из того, что он о них знал. Итак, семь Айя: Голубая, Красная, Коричневая, Зеленая, Желтая, Белая и Серая. Хуже всех Красная. «Если не считать Черную Айя, которой, как все они твердят, не существует». Однако для Мэта Красные Айя не должны представлять угрозы. Их интересовали лишь те мужчины, которые способны направлять Силу.
«Ранд. Чтоб мне сгореть, как же я мог о нем забыть? Где он сейчас? Все ли с ним в порядке? – Мэт опечаленно вздохнул и размазал масло по куску еще теплого хлеба. – Хотелось бы мне знать, не сошел ли он уже с ума».
Даже знай он ответ, Мэт ничем не мог помочь Ранду. И не был уверен, что стал бы, если б мог. Ранд мог направлять Силу, а Мэт с детских лет наслушался рассказов о том, какие они страшные, эти люди, способные направлять Силу. Взрослых эти истории тоже пугали, поскольку порой они были чистой правдой. Обнаружить, что Ранд на такое способен, – ничем не лучше, чем узнать, что лучший твой друг мучает мелких зверушек и убивает младенцев. Когда ты наконец заставишь себя в этакое поверить, то потом слишком сложно называть подобного человека другом.
– О себе нужно побеспокоиться, – сердито заявил Мэт. Он перевернул вверх дном кувшин с вином над серебряным кубком и подивился, что тот уже опустел. Тогда он наполнил кубок молоком. – Эгвейн и Найнив хотят стать Айз Седай. – Мэт совершенно этого не помнил, пока не произнес эти слова вслух. – Ранд отирается подле Морейн и зовет себя Возрожденным Драконом. Свет его знает, что там с Перрином. С тех пор как глаза у него стали такими чудны́ми, он ведет себя как сумасшедший. Мне нужно подумать о себе.
«Чтоб я сгорел, о ком еще мне думать?! Из нас я последний, кто еще остался в здравом уме. Только я и остался».
Тар Валон. Что ж, ладно, Тар Валон слыл богатейшим городом мира, он являлся центром торговли между Пограничными землями и югом, центром власти Айз Седай. Мэт не рассчитывал, что сумеет вовлечь Айз Седай в игру. А если сумеет, вряд ли станет полагаться на бросок костей или расклад карт. Но в городе обязательно найдутся купцы и другие обыватели, чьи карманы полны серебра и золота. Да и сам город стоит того, чтобы провести в нем несколько дней. Юноша осознавал, насколько далеко увели его странствия с той поры, как он оставил родное Двуречье, однако, не считая смутных воспоминаний о Кэймлине и Кайриэне, ни о каком из больших городов Мэт ничего не мог припомнить. А ему всегда хотелось посмотреть на большой город.
– Но не тот, где полным-полно Айз Седай, – пробурчал он мрачно, подбирая с тарелки последние масляные горошины. Разом проглотив их, Мэт принялся за новый кусок говядины.
Из праздного любопытства Мэт принялся размышлять, не позволят ли ему Айз Седай забрать себе рубин с рукояти кинжала из Шадар Логота. В памяти кинжал сохранился смутно, но все равно вспоминался он как жуткая рана. Внутренности Мэта скрутились в узел, а виски пронзила острая боль. Тем не менее рубин ясно запечатлелся в его сознании – размером с ноготь большого пальца, темно-красный, точно капля крови, и сверкающий, подобно чьему-то багровому глазу. Несомненно, Мэт имел на него гораздо больше прав, чем эти Айз Седай, к тому же стоил камень немало – как дюжина ферм у него на родине.
«Наверняка они скажут, что камень тоже поражен порчей». И скорее всего, так оно и есть. Мэт позволил себе еще немного пофантазировать, как он продаст рубин кому-нибудь из Коплинов в обмен на лучшие их земли. Большинство из этой семейки – баламуты и буяны, едва только из колыбели вырастут, и лишь в младенческие годы не бывшие ворами и лжецами, – все как один заслуживали всего, что бы с ними ни случалось, и даже большего. На деле-то Мэт не верил, что Айз Седай ему рубин отдадут, а даже если отдадут, так и ему самому не доставляла особого восторга идея тащиться с самоцветом в такую даль, как Эмондов Луг. И вообще, мысли о том, чтобы стать владельцем самой большой в Двуречье фермы больше не волновали так сладко душу, как раньше. Когда-то такой жизненный успех отвечал самым его заветным желаниям, наряду с честолюбивым намерением добиться на поприще торговли лошадьми той же славы, что и отец. Сегодня же подобные мечтания казались Мэту такими мелкими, такими ограниченными. Лишенными размаха – а ведь за стенами ждет-дожидается целый огромный мир.
Итак, решил Мэт, перво-наперво он отыщет Эгвейн и Найнив.
«Вдруг они уже опомнились? Глядишь, пришли в себя и отказались от своей дурацкой затеи стать Айз Седай».
В этом Мэт не был уверен, но не мог же он уйти, не повидавшись с ними. Уйти-то он уйдет, это уж точно. Свидится с ними, денек потратит на то, чтобы на город посмотреть, сыграет, быть может, разок-другой в кости, чтобы кошелек набить, а потом отправится в те края, где в помине нет никаких Айз Седай. Перед возвращением домой («Однажды, когда-нибудь, я вернусь домой. Придет день, и я вернусь») Мэт хотел поглядеть на мир, причем без всяких Айз Седай, заставляющих его плясать под их дудку.
Пошарив по подносу в поисках еще чего-нибудь съестного, Мэт, к своему изумлению, обнаружил, что там ничего не осталось, кроме жирных пятен да немногих крошек хлеба и сыра. Кувшины были пусты. С удивлением Мэт покосился на свой живот. Он должен был по уши натрескаться всем тем, что съел, но чувствовал себя так, словно не ел вообще. Большим и указательным пальцем Мэт собрал и подцепил последние крохи сыра. На полпути ко рту его рука застыла.
«Я трубил в Рог Валир». Мэт начал было негромко насвистывать мелодию песенки, но тут же оборвал себя, припомнив вдруг слова:

Я внизу, на самом дне колодца,
Ночь стоит, а дождь стекает вниз.
Стены узкие вот-вот меня задавят,
А веревки для спасенья нет.
Я внизу, на самом дне колодца.

– Лучше б там сыскалась проклятая веревка, чтобы наверх вылезти, – прошептал Мэт и выронил сырные крошки на поднос. На миг он вновь почувствовал себя больным. Со всей решимостью он сосредоточился и попытался собраться с мыслями, попытался преодолеть туман, заполнивший его голову.
Верин везла Рог в Тар Валон, но ему никак не удавалось припомнить, известно ли ей, что именно Мэт протрубил в него. Она ни разу даже словом не обмолвилась, не сказала ничего, что заставило бы его так думать. В этом Мэт был уверен. Ну или ему так представлялось.
«А вдруг она знает? А что, если они все знают? Если только Верин не сделала с Рогом чего-то такого, о чем я не знаю, то Рог у них. Я им не нужен».
Но кто возьмется сказать, что нужно Айз Седай и что они сами об этом думают?
– Если они спросят, – решительно заявил Мэт, – так я никогда к нему даже не прикасался. Если же они знают… Если знают, я… Вот когда припрет, тогда и буду разбираться. Чтоб мне сгореть, не могут же они от меня чего-то требовать. Не могут!
От тихого стука в дверь Мэт покачнулся, готовый бежать. Если бы только знать куда и если бы он сумел осилить больше трех шагов зараз. Но куда бежать – он не знал, и сил на четыре шага не было.
Дверь отворилась.

Глава 20. Посещения

Вошедшая в комнату женщина, облаченная в белый шелк с серебром, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, обратив на Мэта свой взгляд. Глаза у нее были очень темными – таких темных глаз он никогда в жизни не видел. Женщина настолько поразила Мэта своей красотой, что от потрясения он чуть не забыл, как дышать: черные как ночь волосы удерживала превосходной работы лента плетеного серебра, а поза была исполнена той грации, какая редко бывает даже у танцовщиц. Мэту показалось, что когда-то она ему встречалась, но он сразу же отбросил эту мысль. Решительно ни один мужчина не позабыл бы такую женщину.
– Полагаю, когда вы как следует отъедитесь, вам, может статься, и не стыдно будет себя показать, – промолвила она, – но сейчас, вероятно, лучше все-таки что-нибудь надеть.
Несколько мгновений Мэт продолжал все так же глазеть на нее; потом его вдруг осенило, что он стоит перед ней совсем голый. С пунцовым лицом юноша проковылял к кровати, накинул на себя, как плащ, одеяло и не сел, а скорее плюхнулся на краешек постели.
– Простите за… Я хотел сказать, что я… ну то есть я не ожидал… Я… я… – Мэт сделал глубокий вдох. – Прошу прощения, что застали меня в таком виде.
Он по-прежнему чувствовал, как жарко пылают щеки. Ему на миг захотелось, чтобы здесь оказался Ранд, кем бы теперь тот ни был, или хотя бы Перрин. Они бы наверняка дали ему дельный совет. У них-то, похоже, всегда получалось ладить с женщинами. Даже девушки, которые знали, что Ранд с Эгвейн едва ли не обручен, частенько засматривались на него, а неспешность Перрина, как видно, считали покладистостью и весьма привлекательной чертой характера. Мэт же, как ни старался, перед девушками всегда умудрялся выставить себя круглым дураком. Вот точь-в-точь как сейчас.
– Я бы не стала являться к вам, Мэт, подобным образом, но так вышло, что я оказалась здесь, в… Белой Башне, – она улыбнулась, словно это название ее забавляло, – с иной целью, и мне захотелось полюбопытствовать, как вы тут все.
Вновь лицо у Мэта покраснело, и он повыше натянул на себя одеяло, но незнакомка, по-видимому, вовсе не намеревалась его поддразнивать. Двигаясь изящнее лебедя, она плавно подошла к столу:
– Вы голодны. Зная их методы, этого и следует ожидать. Обязательно съедайте все, что вам дадут. Вы удивитесь тому, как скоро вновь наберете вес и восстановите силы.
– Простите, – произнес неуверенно и слегка растерянно Мэт, – я, случаем, вас не знаю? Не в обиду, но вы мне кажетесь… знакомой.
Она не сводила с юноши взгляда до тех пор, пока тот не заерзал смущенно. Такая женщина вправе ожидать, что ее запомнят.
– Вы меня могли раньше видеть, – сказала она наконец. – Где-нибудь. Зовите меня Селин. – Она чуть склонила голову набок; судя по всему, она ждала, что Мэт вспомнит это имя.
Оно и впрямь пробудило некий отклик в глубинах памяти. Мэт подумал, что, должно быть, прежде ему доводилось его слышать, но когда или где – он не сумел бы сказать.
– Селин, вы – Айз Седай?
– Нет, – возразила она тихо, но с неожиданной силой.
Только теперь Мэт впервые внимательно присмотрелся к посетительнице, на сей раз сумев разглядеть не одну лишь красоту. Она была почти одного роста с ним, стройная и сильная, если судить по тому, как она двигалась. Определить ее возраст Мэт затруднялся – она могла оказаться старше его на год или на два, а то и на все десять, – однако на ее гладких щеках не было ни морщинки. Ожерелье из полированных белых камней и плетеного серебра гармонировало с широким поясом ее наряда, однако кольца Великого Змея она не носила. Отсутствие кольца не должно было его удивить – ни одна Айз Седай никогда бы не сказала прямо, что ею не является, – и все же он удивился. Ее словно окружала некая аура – уверенности в себе, осознания собственной власти, не уступающей могуществу любой королевы, и еще чего-то большего – всего того, что для Мэта связано было с Айз Седай.
– Но вы же вовсе не послушница, верно? – Он слышал, что послушницы носят белое, но ни за что бы ни поверил, что она – одна из них. «Да рядом с ней Илэйн выглядит прислужницей». Илэйн. Вот еще одно имя всплыло в голове.
– Едва ли, – кривя уголок рта, промолвила Селин. – Давайте просто скажем, что я – некто, чьи интересы совпадают с вашими. Эти… Айз Седай намереваются вас использовать, но, думаю, вам по большому счету это даже понравится. И вполне устроит. Ведь нет нужды убеждать вас стремиться к славе.
– Использовать меня? – К Мэту вернулись воспоминания, как он размышлял на эту тему, только тогда его мысли были о Ранде – о том, что Айз Седай хотят использовать Ранда, а не его. «Проклятье, у них же нет планов на меня! Свет, ведь не может такого быть!» – Что вы имеете в виду? Разве я для кого-то важен? И кому я нужен? Разве что самому себе. Да и какая такая слава?
– Я знала, что вас к ней потянет. Больше всех – вас.
От ее улыбки у Мэта закружилась голова. Он взъерошил рукой волосы. Одеяло соскользнуло, и Мэт поспешил поймать его, пока оно не упало на пол.
– Послушайте, я для них неинтересен. – «А кто, как не ты, протрубил в Рог?» – Я всего-навсего фермер. – «Может, они думают, что я каким-то образом связан с Рандом. Нет, Верин говорила…» Мэт не помнил, что именно говорила Верин – или же Морейн, но предполагал, что большинство Айз Седай ничего и знать не знают о Ранде. И ему хотелось, чтобы так все и оставалось – по крайней мере, до тех пор, пока он не уберется подальше отсюда. – Простой сельский житель. Я лишь хочу посмотреть немного на мир и вернуться обратно на ферму к отцу. – «Что она имеет в виду, говоря про славу?»
Селин так покачала головой, будто услышала его мысли.
– Вы очень важны, вы пока даже не представляете, насколько важны. И уж конечно, гораздо важнее, чем полагают эти так называемые Айз Седай. Вы можете  обрести славу, если настолько сообразительны, чтобы не доверять им.
– Вы-то им явно не доверяете, раз так говорите. – «Так называемые?» Мэту в голову пришла одна мысль, но ему никак не удавалось заставить себя высказать догадку вслух. – Вы не?.. Вы?..
Подобными обвинениями просто так бросаться не пристало.
– Приспешница Темного? – насмешливо договорила Селин. В ее голосе не было гнева, лишь издевка и презрение. – Одна из этих жалких последователей Ба’алзамона, считающих, будто он одарит их бессмертием и властью? Я ни за кем не следую. Есть лишь один человек, с которым я могла бы встать рядом, но никак не следовать за ним.
– Конечно же нет, – нервно рассмеялся Мэт.
«Кровь и пепел, приспешник Темного не стал бы сам называться приспешником Темного. Но если она все же из них, у нее, наверное, где-то спрятан отравленный нож». Ему смутно припомнилась женщина, одетая как благородная дама, и та приспешница Темного сжимала в тонкой руке смертоносный кинжал.
– Я вовсе не это хотел сказать. Вы выглядите… Вы выглядите как королева. Вот что я имел в виду. Мне называть вас «леди»?
– Мэт, Мэт, вы должны научиться доверять мне. О-о, я тоже буду использовать вас – не стану отрицать, вы излишне подозрительны, особенно с тех пор, как стали носить тот кинжал, – однако мое благорасположение принесет вам богатство, власть и славу. Я не стану вас принуждать. Я всегда считала: мужчины проявляют себя лучше в тех случаях, если их убедить, а не заставить. Эти Айз Седай даже не подозревают, сколь вы важны; а он попытается отговорить или убить вас. Но мне по силам дать вам то, чего вы желаете.
– Он? – резко переспросил Мэт.
«Убить меня? Свет, они же за Рандом охотятся, а не за мной. Откуда она знает про кинжал? Наверно, всей Башне это известно».
– Кто хочет меня убить? – спросил он.
Селин поджала губы, словно и так сказала слишком многое.
– Вы знаете, Мэт, чего хотите, и мне это известно ничуть не хуже, чем вам. Вы должны выбрать, кому довериться, чтобы получить желаемое. Признаюсь, я намерена вас использовать. Эти Айз Седай ни в чем подобном никогда не признаются. Я поведу вас к богатству и славе. Они же станут держать вас на поводке до самой смерти.
– Вы многое мне сказали, – отметил Мэт, – но откуда мне знать, что все это правда? Откуда мне знать, что вам я могу доверять больше, чем им?
– А вы внимательно слушайте, что они вам говорят и о чем умалчивают. Разве они вам скажут, что ваш отец приезжал в Тар Валон?
– Мой папа был здесь?
– Да, мужчина по имени Абелл Коутон, а с ним и другой, которого звали Тэм ал’Тор. Как я слышала, они подняли здесь шум, надоедали всем, пока не добились аудиенции, и хотели знать, где вы и ваши друзья. И Суан Санчей отправила их обратно в Двуречье с пустыми руками, даже не дав им знать, что вы живы. Расскажут ли они вам об этом? Или только когда вы их прямо спросите? А может, даже и тогда не скажут, потому что из-за этого вы можете удрать домой.
– Мой папа думает, что я умер? – медленно промолвил Мэт.
– О том, что вы живы, ему можно сообщить. Это я могу устроить. Выбирайте, кому доверять, Мэт Коутон. Расскажут ли они, что прямо сейчас Ранд ал’Тор пытается убежать, а одна из них, по имени Морейн, за ним гонится? Неужели они вам расскажут, что в их драгоценной Белой Башне кишмя кишат Черные Айя? Или скажут хотя бы, как намерены использовать вас?
– Ранд пытается убежать? Но… – Может, ей известно, что Ранд провозгласил себя Драконом Возрожденным, а может, и нет, но он этого ей не станет говорить. «Черные Айя! Кровь и распроклятый пепел!» – Кто же вы, Селин? Если не Айз Седай, то кто вы тогда?
Она улыбнулась, пряча за улыбкой свои тайны:
– Просто помните: у вас есть и иной выбор. Вам вовсе не нужно превращаться в марионетку Белой Башни или становиться добычей Ба’алзамоновых приспешников Тьмы. Мир гораздо сложнее, чем вы способны себе представить. До поры до времени ведите себя так, как желают эти Айз Седай, но не забывайте, что у вас есть выбор. Обещаете?
– Что-то я не вижу, чтобы у меня такой уж особенно большой выбор был, – мрачно заявил Мэт. – Наверное, так я и поступлю.
Взгляд Селин стал пронзительным. Дружелюбие пропало из ее голоса – так спадает сбрасываемая змеей старая кожа.
– Наверное? Мэтрим Коутон, я пришла к вам вот так и разглагольствовала тут отнюдь не ради того, чтобы услышать «наверное». – И она протянула свою тонкую руку.
Ладонь Селин была пуста, и стояла она посреди комнаты, но Мэт отпрянул от ее руки, словно красавица возвышалась над ним с занесенным кинжалом. Он не понимал почему – и не видел никакой очевидной причины, не считая угрозы в ее взоре, но юноша был уверен: угроза вполне реальна. Кожу у Мэта стало покалывать, и головная боль вернулась.
Внезапно ощущение покалывания и боль разом исчезли, и Селин повернула голову, словно прислушиваясь к чему-то за стенами комнаты. Женщина едва заметно нахмурилась и опустила руку. В следующий миг ее лицо разгладилось.
– Мы еще побеседуем, Мэт. Мне еще многое нужно вам сказать. Запомните – у вас есть выбор. И не забывайте – есть многие, кто хотел бы вас убить. И только я одна обещаю вам жизнь и все, к чему вы стремитесь, – если поступите так, как я скажу.
Женщина выскользнула за дверь столь же бесшумно и грациозно, как появилась в комнате.
Мэт тяжело вздохнул. По лицу градом катился пот. «Во имя Света, кто же она такая?» По всей вероятности, приспешница Темного. Если не брать во внимание то, что о Ба’алзамоне она отзывалась с той же презрительностью, как и об Айз Седай. А ведь о Ба’алзамоне приспешники Темного говорили так, как любой из прочих – о Создателе. И она не попросила его скрывать ее визит от Айз Седай.
«Ага, точно, – невесело подумал Мэт. – Прошу меня простить, Айз Седай, но эта женщина явилась меня навестить. Она не Айз Седай, но, по-моему, вроде как начала применять на мне Единую Силу, а еще сказала, что она – не приспешница Темного, но говорила, что вы намерены меня использовать, а у вас в Башне орудует Черная Айя. Ах да, еще она сказала, что я важен. Не знаю почему. Кстати, я хотел бы теперь от вас уйти, вы ведь не возражаете?»
С каждой минутой мысль о бегстве становилась все привлекательней. Мэт неловко соскользнул с кровати и неровной походкой направился к шкафу, по-прежнему придерживая обернутое вокруг тела одеяло. В шкафу обнаружились его сапоги, с крючка свисал плащ, на который был накинут пояс с кошелем и с вложенным в ножны поясным ножом. Это был простой деревенский нож с добротным клинком, однако он ничем не уступал какому-нибудь кинжалу изящной работы. Остальная одежда Мэта – две плотные шерстяные куртки, три пары штанов, полдюжины льняных рубашек и белье – была либо вычищена, либо выстирана – в зависимости от того, что именно требовалось, – и аккуратно разложена на боковых полках шкафа. Мэт пощупал висевший на ремне кошель, но тот оказался пуст. Содержимое кошеля лежало кучкой на полке рядом с теми вещами, которые вынули из карманов одежды.
Мэт отодвинул в сторонку перо краснокрылого ястреба, гладкий полосатый камень, который нравился ему своей расцветкой, бритву и карманный ножичек с костяной ручкой и высвободил свой замшевый кошелек из нескольких мотков запасной тетивы для лука. Когда же он раскрыл горловину мешочка-мошны, то обнаружил, что в отношении его содержимого память оказалась даже излишне точной.
– Две серебряные марки да горсточка меди, – пробормотал он. – С этим я далеко не уеду.
Когда-то это могло показаться ему хоть каким-то, но состоянием, впрочем так было до того, как он покинул Эмондов Луг.
Юноша нагнулся, оглядывая полку внимательнее. «Где они?» Мэт почти испугался: уж не выбросили ли их Айз Седай, как это делала его мать, когда ей случалось их обнаружить. «Да где же?..» Тут он испытал прилив облегчения: там, позади, за трутницей, мотком бечевки для силков и прочей мелочью, виднелись два кожаных стаканчика для игральных костей.
Когда Мэт вытаскивал стаканчики, они загремели, но он все равно разъединил плотно посаженные круглые колпачки. Все было в порядке. Пять костей с вырезанными на них символами – для «корон», и пять с метками в виде точек. Кости с нанесенными очками-точками подходят для немалого числа различных игр, но, по-видимому, куда больше людей предпочитают играть в «короны», а не во что-то другое. С этими костями ему хватит и двух марок, чтобы убраться подальше от Тар Валона. «Подальше от Айз Седай и от Селин заодно».
В дверь повелительно постучали и сразу же отворили. Мэт резко развернулся лицом к двери. В комнату входили Престол Амерлин и ее хранительница летописей. Он узнал бы их, даже не будь на одной из женщин широкого палантина Амерлин, а на второй – голубого, поуже, положенного хранительнице. Мэту довелось видеть их однажды, всего лишь раз и далеко от Тар Валона, но двух самых влиятельных женщин среди Айз Седай он вряд ли сумел бы забыть.
При виде Мэта, стоящего с наброшенным на плечи одеялом, с кошельком и стаканчиками для игральных костей в руках, Амерлин приподняла брови.
– Не думаю, сын мой, что в скором времени они тебе понадобятся, – произнесла она холодным тоном. – Отложи-ка их и вернись в постель, пока не свалился с ног.
Мэт застыл в нерешительности, спина его напряглась, но тут колени юноши задрожали, а обе Айз Седай впились в него взглядами, и их глаза, темные у одной и голубые у другой, казалось, видели его насквозь, читали каждую его строптивую мысль. Обеими руками придерживая на себе одеяло, Мэт сделал то, что ему было велено. Не находя иного выхода, не зная, что он в состоянии предпринять, он улегся, выпрямившись, словно доска.
– Как ты себя чувствуешь? – отрывистым голосом спросила у юноши Амерлин, положив ладонь ему на голову.
Мэт весь покрылся мурашками. Она использовала как-то Единую Силу или это его пробрало холодом от прикосновения Айз Седай?
– Со мной все прекрасно, – ответил Мэт. – Да что там, я готов и в путь-дорогу отправиться. Позвольте лишь попрощаться с Эгвейн и Найнив, и больше я вам досаждать не стану. То есть я хотел сказать, я уйду… э-э… мать. – Судя по всему, Морейн и Верин его манера разговаривать вроде не смущала, но, в конце концов, сейчас-то перед ним была Престол Амерлин.
– Чушь, – промолвила Амерлин. Пододвинув кресло с высокой спинкой поближе к кровати Мэта, она уселась и, обращаясь к Лиане, сказала: – Вечно мужчины не желают признавать, что больны, пока не расхвораются так, что женщинам приходится вдвое больше за ними ухаживать. А потом раньше времени заявляют, будто совершенно выздоровели, и результат – тот же самый.
Хранительница окинула взглядом Мэта и кивнула:
– Верно замечено, мать, однако у этого не получится объявить себя здоровым, коли он еле на ногах держится. По крайней мере, он съел все, что было на подносе.
– Я бы удивилась, если оставленных им крошек хватило бы зяблику. И если не ошибаюсь, он по-прежнему голоден.
– Могу послать кого-нибудь, чтобы ему принесли пирога, мать. Или несколько кексов.
– Нет, по-моему, он уже съел столько, что больше в него пока не уместится. Никакого проку не будет, если из него все обратно вылезет.
Мэт нахмурился. У него сложилось впечатление, что когда человек заболевает, то болезнь превращает его для женщин в невидимку и они его не замечают, пока сами к нему не обратятся. Впрочем, и тогда они держатся так, словно ты стал моложе самое меньшее лет на десять. Найнив, и мать Мэта, и его сестры, и Престол Амерлин – все они так себя вели.
– Я вовсе не голоден, – заявил он. – И прекрасно себя чувствую. Дайте только мне одеться, и я вам докажу, что со мной все в порядке. Глазом моргнуть не успеете, как меня уже здесь не будет. – Теперь они обе воззрились на Мэта. Он прочистил горло. – Гм… мать.
Амерлин фыркнула:
– Ты слопал обед на пятерых и несколько дней подряд будешь съедать столько же по три-четыре раза в день, а иначе умрешь с голоду. Тебя только что Исцелили, избавив от связи со злом, что погубило в Аридоле всех мужчин, женщин и детей, и зло ничуть не ослабло почти за две тысячи лет, дожидаясь, пока ты его не подцепишь. Оно убило бы тебя с той же неотвратимостью, как и всех людей в прошлом. Это тебе, мальчик, не рыбья колючка, что впилась в большой палец. Стараясь спасти, мы сами тебя чуть не убили.
– Я не голоден, – настаивал Мэт. В животе у него громко заурчало, словно уличая юношу во лжи.
– Твою натуру я распознала с первого взгляда, – заметила Амерлин. – Сразу поняла, что ты рванешься прочь, точно перепуганная птица-рыболов, как только решишь, будто кто-то пытается удержать тебя против воли. Потому-то я и приняла меры предосторожности.
Мэт с опаской оглядел обеих женщин:
– Меры предосторожности?
Айз Седай ответили ему совершенно невозмутимыми взорами. Мэт почувствовал себя так, будто этими взглядами они, точно булавками, пришпиливают его к постели.
– Имя твое и приметы уже разосланы стражникам, несущим караул на мостах, – сказала Амерлин, – как и начальникам доков. Насильно удерживать тебя в стенах Башни я не буду, но, пока не поправишься, Тар Валон ты не покинешь. Попытаешься спрятаться где-нибудь в городе, так голод рано или поздно приведет тебя обратно сюда, но коли и голод не поможет, мы разыщем тебя раньше и не дадим умереть от недоедания.
– Почему вам так хочется удержать меня здесь? – требовательным тоном спросил Мэт. Он словно наяву слышал голос Селин: «Они хотят вас использовать». – Разве должно вас волновать, помру я с голоду или нет? Да я и сам в состоянии себя пропитанием обеспечить.
Амерлин издала негромкий смешок, будто слова Мэта ее слегка позабавили:
– На две серебряные марки и горсточку меди, сын мой? Твоим игральным костям нужно будет стать воистину везучими, чтобы ты смог купить всю ту еду, что тебе потребуется в ближайшие несколько дней. Мы Исцеляем людей не для того, чтобы потом они умирали, когда за ними еще требуется уход. Зачем нам свои усилия понапрасну тратить? Кроме того, тебе снова может потребоваться Исцеление.
– Снова? Вы ведь сказали, что Исцелили меня. Почему оно мне может еще потребоваться?
– Сын мой, тот кинжал ты носил при себе несколько месяцев. Я считаю, что мы извлекли из тебя все его следы до единого, но если мы упустили хоть крохотную частичку, она тем не менее может стать для тебя пагубной. И кто знает, какое воздействие оказало на тебя столь долгое обладание кинжалом? Пройдет полгода с этого дня или год – и ты, возможно, очень пожалеешь, если рядом не будет Айз Седай, готовой вновь тебя Исцелить.
– Вы что, хотите меня здесь целый год держать? – не веря своим ушам, воскликнул Мэт.
Лиане, пристально глядя на него, переступила с ноги на ногу, однако бесстрастное выражение лица Амерлин ничуть не изменилось.
– Возможно, не так долго, сын мой. Но все же достаточно долго, чтобы удостовериться наверняка. Несомненно, ты и сам того же хочешь. Неужели ты отплыл бы на лодке, не зная точно, что все швы проконопачены как следует, а обшивные доски не подгнили?
– С лодками я особо дела не имел, – пробурчал Мэт. Все это могло быть и правдой. Айз Седай никогда не лгут, но, как по нему, в ее речах слишком уж много было «возможно» и «быть может». – Мать, я из дому ушел уже очень давно. Мои папа и матушка, наверное, думают, что я погиб.
– Если хочешь, напиши им письмо, и я позабочусь, чтобы его доставили в Эмондов Луг.
Мэт ждал, что Амерлин продолжит, но больше она ничего не сказала.
– Благодарю вас, мать. – Он выжал из себя смешок. – Вообще-то, я немного удивлен: неужели мой папа меня не разыскивал? Он такой человек, что обязательно отправился бы за мной.
С уверенностью утверждать Мэт не взялся бы, но ему почудилось, будто Амерлин помедлила, перед тем как ответить.
– Он был здесь. С ним беседовала Лиане.
Хранительница летописей немедленно включилась в разговор:
– Тогда, Мэт, мы не знали, где ты находишься. Так я ему и сказала, и он отбыл, не дожидаясь, пока начнутся сильные снегопады. А чтобы обратная дорога домой была легче, я дала ему немного золота.
– Вне всяких сомнений, – промолвила Амерлин, – он будет рад получить от тебя весточку. И матушка твоя, разумеется, тоже. Передай мне письмо, когда его напишешь, а об остальном я позабочусь.
Что ж, об этом они рассказали, но сперва ему пришлось спросить. «И они ни словом не обмолвились об отце Ранда. Может, не подумали, что меня это интересует, а может, потому, что… Чтоб мне сгореть, не знаю я. Да и кому ведомо, что там на уме у Айз Седай?»
– Мать, я путешествовал с другом. С Рандом ал’Тором. Вы же помните его? Не знаете, все ли с ним хорошо? Готов об заклад биться, его отец тоже о нем беспокоится.
– Насколько мне известно, – ровным голосом ответила Амерлин, – с мальчиком все более или менее в порядке, хотя кто его знает? Видела я его лишь однажды, тогда же, когда встречалась с тобой, в Фал Дара. – Она повернулась к хранительнице летописей. – Думаю, Лиане, он сумеет осилить небольшой кусок пирога. И что-нибудь промочить горло, раз уж он завел все эти разговоры. Не проследишь, чтобы все это ему принесли?
Высокая Айз Седай негромко пробормотала:
– Как прикажешь, мать, – и вышла из комнаты.
Вновь повернувшись к Мэту, Амерлин улыбалась, однако глаза ее были холодны, как голубой лед.
– Существуют вещи, говорить о которых опасно для тебя, возможно, даже в присутствии Лиане. Язык, болтающийся, как сорванный парус, погубил больше людей, чем внезапные штормы.
– Опасно, мать? – Во рту у Мэта неожиданно пересохло, но он подавил желание облизать губы. «Свет, сколь многое она знает о Ранде? Если только Морейн не скрывала так много секретов». – Но, мать, мне не известно ничего такого опасного. А из того, что известно, я едва ли половину вспомнить в состоянии.
– Ты помнишь Рог?
– Что за рог, мать?
В один миг Амерлин вскочила на ноги и нависла над Мэтом – так быстро, что он еле успел заметить ее движение.
– Станешь в игры играть со мной, мальчик, и ты у меня плакать и мамочку звать на помощь станешь. На игры ни у меня, ни у тебя времени нет. Теперь отвечай: помнишь?
Завернувшийся в одеяло, в которое он крепко вцепился пальцами, Мэт проглотил комок в горле и в конце концов сумел вымолвить:
– Да, мать, помню.
Она, как показалось, испытала облегчение, пусть и небольшое, и Мэт судорожно передернул плечами. Он чувствовал себя так, будто голова его лежала на плахе и ему только что позволили ее оттуда убрать.
– Хорошо. Это хорошо, Мэт. – Амерлин снова опустилась в кресло – медленно, продолжая изучать его взглядом. – Тебе известно, что отныне ты связан с Рогом?
Потрясенный, Мэт безмолвно, одними губами, повторил слово «связан», и Амерлин кивнула:
– Так я и думала, что ты не знаешь. Ты был первым, кто протрубил в Рог Валир, после того как он был найден. Для тебя Рог поднимет из могил павших героев. Для любого другого это всего лишь рог – до тех пор, пока ты жив.
Мэт глубоко вздохнул.
– Пока я жив, – повторил он тусклым голосом, и Амерлин кивнула. – Вы могли дать мне умереть. – (Она вновь кивнула.) – Тогда вы могли бы передать его любому, кому бы вы пожелали, и Рог бы у него сработал. – (И снова кивок.) – Кровь и пепел! Вы хотите, чтобы я протрубил в Рог по вашей указке. Вы хотите, чтобы я, когда придет час Последней битвы, призвал для вас из могил героев, дабы они сражались с Темным. Кровь и проклятый пепел!
Амерлин оперлась локтем на ручку кресла и положила подбородок на ладонь. Она не сводила глаз с Мэта:
– А ты предпочел бы иной вариант?
Мэт нахмурился было, но тут же вспомнил, в чем заключается «иной вариант». Если кто-то другой должен протрубить в Рог…
– Так вы желаете, чтобы я трубил в Рог? Ладно, тогда я буду трубить в Рог. Я ведь и не говорил, что не стану. Ни разу не говорил, разве не так?
Амерлин раздраженно вздохнула:
– Ты напоминаешь мне моего дядюшку Хуана. Поймать дядюшку на слове не удавалось никому. Как и ты, он любил азартные игры, а не труд и куда большее предпочтение отдавал всяким развлечениям, а не работе. Однако погиб он, вынося детей из горящего дома. Не хотел уходить, пока там хоть кто-то еще оставался. Похож ли ты на него, Мэт? Придешь ли, когда пламя взметнется до небес?
Мэт не решался встретиться с нею взглядом: он уставился на собственные пальцы, нервно теребившие одеяло.
– Я не герой. Просто делаю то, что должен, но я не герой.
– Большинство из тех, кого мы называем героями, лишь делали то, что должны были делать. Полагаю, этого будет достаточно. До поры до времени. Ни с кем, кроме меня, сын мой, ты не должен говорить о Роге. Как и о том, что ты с ним связан.
«До поры до времени? – подумал Мэт. – Проклятье, но это все, что тебе светит, – и сейчас, и вообще когда-либо».
– Я не собираюсь трепать языком каждому треклятому встреч… – Амерлин приподняла бровь, и Мэт заставил свой голос вновь звучать поспокойнее. – Не хочу я никому говорить. Желаю, чтобы никто об этом не знал. А почему вам хочется держать это в таком секрете? Не доверяете вашим Айз Седай?
Какое-то время Мэт был уверен, что зашел слишком далеко. Ее лицо окаменело, а взгляд способен был вытесывать топорища.
– Если б я могла сделать так, чтобы о том знали только ты да я, – холодно произнесла Амерлин, – я бы это сделала. Чем больше людей о чем-то знают, тем больше это знание распространяется, пусть даже делятся им с лучшими намерениями. Большинство людей в мире считают, что Рог Валир – всего-навсего легенда, а те, кто поосведомленней, верят, будто Рог еще предстоит найти кому-то из отправившихся на поиски охотников. Однако в Шайол Гул известно, что Рог уже найден, а это значит, что о находке знают по меньшей мере несколько приспешников Темного. Но им неизвестно, где он сейчас, и, да осияет нас Свет, им неведомо, что в него протрубил ты. Неужели ты вправду желаешь, чтобы тебя преследовали друзья Темного? Или Полулюди, или иные отродья Тени? Им нужен Рог. Знать об этом ты должен. Рог будет действовать для Тени точно так же, как и для Света. Но чтобы Рог сработал для них, они должны захватить тебя в плен или убить. Ты готов идти на такой риск?
Мэту вдруг захотелось натянуть на себя еще одно одеяло или, может, перину из гусиного пуха. Комната внезапно показалась ему необыкновенно холодной, точно выстуженной.
– Вы хотите сказать, что приспешники Темного могут и сюда за мной заявиться? Я-то думал, Белая Башня способна держать друзей Темного на расстоянии. – Мэту припомнились слова Селин о Черных Айя, и он теперь терялся в догадках, что же скажет о них Амерлин.
– И это веская причина остаться тут. – Женщина поднялась, расправляя юбки. – Отдыхай, сын мой. Скоро ты почувствуешь себя намного лучше. Отдыхай.
И она тихонько затворила за собою дверь.
Долгое время Мэт лежал неподвижно, уставившись в потолок. Он едва заметил, как явилась служанка с куском пирога и еще одним кувшином молока. Уходя, она забрала поднос с опустевшими блюдами. От теплого запаха яблок и специй в желудке у Мэта громко заурчало, но юноша и на это не обратил внимания. Амерлин полагала, будто заперла его – точно овечку в загон. А Селин… «Кто же она такая, во имя Света? Чего она хочет?» В чем-то Селин оказалась права; однако Амерлин не стала от него скрывать, что желает его использовать, и сказала, каким образом. В некотором смысле. В ее рассказе обнаружилось слишком уж много прорех, что никак его не устраивало, и слишком много было дыр, через которые она могла подсунуть ему что-то смертельно опасное. У Амерлин имелись на него свои планы, и Селин хотела им как-то воспользоваться, так что Мэт ощущал себя канатом, который они тянут в разные стороны. Ему подумалось, что лучше столкнуться нос к носу с троллоками, нежели очутиться меж этими женщинами.
Нет, должна найтись какая-нибудь лазейка, чтобы выбраться из Тар Валона, должен быть способ вырваться из двойной хватки этой парочки. Лишь бы оказаться за рекой, а там он сумеет выскользнуть из лап и всех Айз Седай, и Селин, и приспешников Темного. В чем в чем, а в этом Мэт был уверен. Выход должен быть. Все, что для этого нужно, – обдумать свое положение со всех сторон.
Пирог остывал на столе.

Глава 21. Мир снов

Торопливо шагая по тускло освещенному коридору, Эгвейн не переставала оттирать руки полотенцем. Хоть она дважды их вымыла, до сих пор руки казались ей скользкими от жира. Не думала она, что в мире так много котлов. Кроме того, сегодня был день, когда пекли хлеб, так что золу из печей приходилось выгребать ведрами. И еще нужно было чистить очаги. И протирать столы мелким песком, пока они не станут белыми, словно кость, да выскабливать полы, работая на четвереньках. Пятна сажи и жира замарали белое платье девушки. Спина у нее просто разламывалась, и хотелось ей только одного – упасть на кровать, но появившаяся на кухне Верин – она якобы решила прихватить в свои покои чего-нибудь перекусить, – проходя мимо Эгвейн, шепотом велела девушке прийти к себе.
Верин занимала комнаты над библиотекой, в одном из коридоров, где, кроме нее, появлялись лишь немногие из Коричневых сестер. Воздух в тех переходах был так пронизан пылью, словно живущие в этой части Башни Айз Седай были столь поглощены своими делами, что даже не утруждали себя требовать от служанок прибираться почаще. Вдобавок коридоры здесь самым причудливым образом то сворачивали вбок, то изгибались куда-то в сторону либо неожиданно устремлялись вверх или уводили вниз. Гобелены на стенах встречались нечасто, а их цветные узоры потускнели, по-видимому, оттого, что их чистили и в надлежащий порядок приводили не чаще, чем все прочее, что здесь находилось. Поскольку многие лампы не горели, бо́льшая часть коридора утопала в полумраке. Эгвейн подумала, что она оказалась тут одна-одинешенька, вот только вдалеке промелькнуло что-то белое, – видимо, то была какая-то послушница или кто-то из прислуги торопился исполнить поручение. Стук туфлей девушки на ничем не покрытом каменном полу, выложенном черными и белыми плитками, отдавался по коридору эхом. Не слишком-то уютное местечко для размышлений о Черной Айя.
Но вот Эгвейн обнаружила то, что ей велела отыскать Верин. Темная филенчатая дверь на площадке, которой коридор завершает подъем, рядом с пропыленным гобеленом, на котором какой-то король, восседающий на коне, принимал капитуляцию другого правителя. Верин назвала ей имена обоих королей – умерших за сотни лет до рождения Артура Ястребиное Крыло; казалось, Верин все исторические события знает едва ли не назубок – однако Эгвейн не сумела бы припомнить ни эти имена, ни названия давно исчезнувших стран, которыми те правили. Для нее гобелен был всего лишь стенным украшением, изображение на котором тем не менее вполне совпадало с данным Верин описанием.
Теперь, когда стих звук ее собственных шагов, коридор показался Эгвейн еще более пустым и пугающим. Она постучала в дверь и поспешно вошла, едва услышав произнесенные рассеянным голосом слова: «Кто там? Войдите».
Шагнув через порог, девушка в изумлении остановилась, оглядываясь по сторонам. Полки протянулись по всем стенам, оставляя свободными лишь дверь, которая, должно быть, вела во внутренние покои, да еще одно место, где были развешены разные карты, по большей части в несколько слоев, а также то, что напоминало схемы, изображающие ночное небо. Эгвейн узнала наименования некоторых созвездий: Пахарь и Воз-с-Сеном, Лучник и Семь Сестриц, – но прочие были ей незнакомы. Вокруг громоздились стопки книг и бумаг, были разложены отдельные листы и свитки – повсюду, где для них нашлось место, а меж стопок, иногда даже венчая их, стояли всякие странные вещицы. Необычные фигуры из стекла или металла, сферы, соединенные трубками, и окружности, окольцовывающие круги поменьше, размещались среди костей и черепов всевозможных видов и форм. Нечто походившее на чучело бурой совы, размером не больше девичьей ладони, восседало на предмете, напоминавшем выбеленный череп ящерицы, вот только таковым он никак быть не мог, ибо в длину этот череп был больше, чем рука Эгвейн от запястья до локтя, а искривленные зубы по величине не уступали ее пальцам. Подсвечники, расставленные в странном порядке, хорошо освещали одни книги и бумаги и оставляли в темноте другие, а некоторые свечи стояли так, что возникало опасение, не загорятся ли документы. Эгвейн чуть не подскочила, когда сова вдруг повернула к девушке голову и моргнула.
– Ах да, – промолвила Верин, которая сидела за столом, так же заваленным книгами, бумагами, как и вся комната. Айз Седай бережно держала в руках потрепанный и порванный по краям бумажный лист. – Это ты. Да. – Заметив, как Эгвейн косится на сову, Верин рассеянно добавила: – Она истребляет мышей. Те грызут и портят бумагу. – Она обвела рукой комнату, и этот жест заставил ее вспомнить про лист, что был у нее в руках. – Вот, весьма занимательно. Розел из Эссама утверждала, будто после Разлома Мира уцелело более сотни страниц, а кому было знать, как не ей, ведь писала она об этом всего двести лет спустя, однако до нас, насколько мне известно, дошел один лишь этот обрывок. Вероятно, только один-единственный экземпляр, вот этот самый. Розел писала, что манускрипт сей хранит тайны, от которых содрогнулся бы мир, и потому она не станет говорить о них напрямую. Я читала и перечитывала эту страницу тысячу раз, пытаясь разгадать, что же она имела в виду.
Крошечная сова вновь подмигнула Эгвейн. Девушка постаралась отвести от птицы взгляд.
– Что же там говорится, Верин Седай?
Верин моргнула, что было весьма похоже на то, как это делала сова.
– Что говорится? Учти, это дословный перевод, и звучит он практически так, словно бард декламирует возвышенным слогом. Вот, слушай. «Сердце Мрака. Ба’алзамон. Имя, что таится внутри имени, закутанного в покров имени. Тайна, что сокрыта внутри тайны, упрятанной под пологом тайны. Предавший Надежду. Ишамаэль предает всю надежду. Правда жжет и опаляет. Надежда рушится перед правдой. Ложь – наш щит. Кто способен выстоять против Сердца Мрака? Кто может встать лицом к лицу с Предавшим Надежду? Душа тени, Душа Тени, он…» – Верин умолкла и вздохнула. – На этом текст обрывается. Как бы ты его истолковала?
– Не знаю, – произнесла Эгвейн. – Но мне он не нравится.
– А разве должен, дитя мое? Должно ли это тебе нравиться, или же ты должна это понимать? Я почти сорок лет изучала этот отрывок, но я его все равно не понимаю. И он мне не нравится. – Верин аккуратно уложила страничку в папку из жесткой кожи с шелковой подкладкой, затем небрежно впихнула папку куда-то в стопку бумаг. – Но ты здесь не за этим. – Что-то бормоча себе под нос, она принялась рыться на столе, порой едва успевая удержать от падения ту или иную груду книг или рукописей. В конце концов Коричневая сестра явила на свет тоненькую стопочку перевязанных узловатым шнурком страниц, исписанных мелким, похожим на паутинное плетение почерком. – Вот, дитя мое. Здесь все, что известно о Лиандрин и женщинах, которые с ней ушли. Имена, возраст, из каких они Айя, где родились. Все, что мне удалось разыскать в наших записях. Указано даже то, как они показали себя во время обучения. Здесь также собрано то, что нам известно о похищенных ими тер’ангриалах, – впрочем, знаем мы не очень-то много. Главным образом только их описания. Не знаю, пригодится ли хоть что-то из этих сведений. Я в них не обнаружила ничего полезного.
– Может, кто-то из нас что-нибудь отыщет? – Неожиданно для самой Эгвейн на нее нахлынула волна подозрения. «Если только она что-то не упустила». Похоже, Амерлин доверяла Верин лишь потому, что вынуждена была ей доверять. А если сама Верин – из Черной Айя? Эгвейн тряхнула головой, отгоняя подозрительные домыслы. Вместе с Верин девушка проделала весь путь от мыса Томан до Тар Валона, и в голове у нее никак не укладывалось, что эта полненькая, погруженная в книги и собственные заметки ученая дама могла вдруг оказаться приспешницей Темного. – Я доверяю вам, Верин Седай. – «А могу ли я доверять?»
Айз Седай, глядя на Эгвейн, вновь моргнула, затем качнула головой, как будто отбрасывая какие-то свои мысли.
– Тот список, что я тебе дала, может статься, и важен, а может обернуться пустой тратой бумаги, но он – не единственная причина, по которой я тебя позвала. – Верин принялась перекладывать и передвигать бумаги и вещи на столе, чтобы освободить пространство; при этом некоторые из шатких стопок стали еще выше. – От Анайи я узнала, что ты можешь быть сновидицей. Последней сновидицей, четыреста семьдесят три года назад, оказалась Корианин Недеал, и, по-моему, судя по имеющимся записям, подобного звания она мало заслуживала. Будет весьма интересно, если ты станешь настоящей сновидицей.
– Она проверяла меня, Верин Седай, но не смогла доподлинно удостовериться, предсказывал ли будущее хоть один из моих снов.
– Предсказание будущего, дитя мое, лишь часть того, что под силу сновидице. Быть может, это наименьшее, на что она способна. Анайя предпочитает развивать способности девушек помалу, не спеша, что, по моему мнению, чересчур медленно. Взгляни-ка сюда. – На освобожденном участке стола Верин прочертила пальцем ряд параллельных линий, ясно различимых среди пыли, покрывающей натертую старым пчелиным воском столешницу. – Допустим, эти линии представляют собой миры, которые могли бы существовать в случаях, если бы были приняты иные решения, если бы события в главных, поворотных пунктах Узора пошли по-другому.
– Миры, которых можно достичь при помощи Портальных камней, – сказала Эгвейн, дабы продемонстрировать, что по дороге от мыса Томан она не пропускала мимо ушей лекции Верин. Но как сказанное Айз Седай может быть связано с тем, является она сновидицей или нет?
– Очень хорошо. Однако Узор может представлять собой гораздо более сложный рисунок, чем этот, дитя мое. Колесо собирает наши жизни в общую ткань, образуя Узор эпохи, но и сами эпохи тоже вплетаются в Кружево, в Великий Узор. Однако кто знает, составляет ли это хотя бы десятую часть всего мирового плетения? В Эпоху легенд некоторые, по-видимому, полагали, будто существуют еще и другие миры – достичь которых нам куда трудней, чем добраться до миров Портальных камней, если в такое возможно поверить, – миры, лежащие приблизительно так. – И Верин прочертила еще несколько линий, пересекая ими первоначальный набор параллелей. Какое-то время она пристально рассматривала получившийся рисунок. – Основа и уто́к ткани. Возможно, Колесо Времени плетет еще более обширный Узор, где сами миры являются его нитями. – Выпрямившись, Верин вытерла пыль с пальцев. – Впрочем, для нас это никакого значения не имеет. Во всех этих мирах, в чем бы они между собой ни различались, некоторые вещи остаются неизменными. Одна из них такова: во всех мирах Темный заключен в узилище.
Помимо воли Эгвейн шагнула ближе к столу, чтобы взглянуть на линии, начерченные Верин.
– Во всех мирах? Как такое возможно? Неужели вы говорите, что в каждом из миров – свой Отец Лжи? – Мысль о существовании столь многих Темных заставила ее содрогнуться.
– Нет, дитя мое. Есть один-единственный Создатель, и он одновременно пребывает во всех мирах. И также есть лишь один Темный, тоже существующий одновременно во всех этих мирах. Если Темный освободится из той тюрьмы, которую устроил Создатель в каком-то из миров, то он станет свободен во всех мирах. До тех пор пока в одном из миров он пребывает в узилище, он остается узником и во всех иных мирах.
– По-моему, это бессмыслица, – запротестовала Эгвейн.
– Это парадокс, дитя мое. Темный является воплощением парадокса и хаоса, разрушителем причины и логики, уничтожителем равновесия, ниспровергателем порядка.
Сова, вдруг взмахнув крыльями, бесшумно перелетела на большой белый череп, лежащий на полке позади Айз Седай, и, то и дело мигая, уставилась оттуда на обеих женщин. Этот череп Эгвейн приметила, едва войдя в комнату, из-за его закрученных рогов и вытянутой морды, и смутно подивилась, гадая, у какой породы баран имеет столь огромную голову. Теперь же она обратила внимание на округлость черепа, на высоту лба. Это вовсе не бараний череп, это череп троллока.
Эгвейн судорожно вдохнула:
– Верин Седай, но какое отношение все это имеет к тому, сновидица я или нет? Темный скован стенами Шайол Гул, и я не хочу допустить даже мысли о том, что он вырвался. – «Однако печати на его узилище ослабевают. Теперь об этом знают даже послушницы».
– Какое отношение? Вообще-то, никакого, дитя мое. За исключением того, что все мы так или иначе обязаны противостоять Темному. Сейчас он заключен в узилище, однако Узор не привел бы в мир Ранда ал’Тора без всякого предназначения. Дракон Возрожденный встанет лицом к лицу с Повелителем Могил; едва ли можно это оспорить. Разумеется, если Ранд проживет достаточно для этой встречи. Темный будет пытаться деформировать Узор, если сумеет. Кстати, мы не слишком далеко ушли в сторону?
– Простите меня, Верин Седай, но если это, – Эгвейн указала на проведенные в пыли линии, – не имеет никакого отношения к тому, сновидица я или нет, зачем вы рассказываете мне об этом?
Верин воззрилась на девушку так, будто та нарочно прикидывается непроходимой тупицей:
– Никакого отношения? Безусловно, тут имеется связь, дитя мое. Дело в том, что, помимо Создателя и Темного, есть и третья неизменная вещь. Существует особый мир, он лежит внутри  каждого из имеющихся миров – одновременно внутри их всех. Или, быть может, окружает все миры разом. Сочинители в Эпоху легенд называли его Тел’аран’риод , Незримый мир. Существует иной перевод, который, вероятно, точнее: Мир снов. Многие люди – простые обыватели, не смеющие и помыслить о направлении Силы, – иногда мельком видят в своих снах Тел’аран’риод, а через него даже улавливают проблески тех, иных миров. Поразмысли-ка о том необычном, что ты видела в своих снах. Однако знай, дитя мое: сновидица – истинная сновидица – способна по собственной воле войти в Тел’аран’риод.
Эгвейн хотела было сглотнуть, но в горле словно застрял ком. «Войти в него?»
– Но я… Верин Седай, не думаю, что я сновидица. Анайя Седай меня проверяла…
– И ничего не подтвердила, но и не опровергла, – прервала девушку Верин. – И Анайя до сих пор полагает, что ты вполне можешь оказаться сновидицей.
– Наверное, рано или поздно выяснится, сновидица я или нет, – пробормотала Эгвейн. «Свет, я ведь хочу ею быть, разве нет? Я хочу учиться! Хочу узнать все».
– У тебя нет времени ждать, дитя мое. Амерлин доверила тебе и Найнив дело огромной важности. Для его выполнения ты обязана использовать любое средство, какое только сможешь. – Из-под беспорядочной кучи бумаг и прочего на столе Верин вытащила красный деревянный ящичек. Он был достаточно велик, чтобы туда поместилась пачка бумажных листов, однако Айз Седай лишь чуть приоткрыла крышку и достала оттуда вырезанное из камня кольцо, испещренное полосками и пятнами синего, коричневого и красного цвета. Разноцветное кольцо было слишком большим, чтобы носить его на пальце. – Вот, дитя мое.
Эгвейн отодвинула бумаги, чтобы взять кольцо, и глаза ее округлились от удивления. Оно действительно выглядело как каменное, однако на ощупь кольцо казалось тверже стали, а по весу – тяжелее свинцового такого же размера. Вдобавок само кольцо было так перекручено, что если бы девушка провела пальцем по его краю, то палец прошел бы вокруг кольца дважды, как по внутренней поверхности, так и по внешней; следовательно, это кольцо имело лишь одну сторону. Желая в этом убедиться наверняка, Эгвейн дважды пробежала пальцем по краю кольца.
– Корианин Недеал, – сказала Верин, – владела этим тер’ангриалом бо́льшую часть своей жизни. Теперь он переходит к тебе.
Эгвейн чуть не выронила кольцо: «Тер’ангриал? Я буду владеть тер’ангриалом?»
Верин, казалось, ее потрясения не замечала.
– Согласно оставленным ею сведениям, кольцо облегчает проникновение в Тел’аран’риод. Корианин утверждала, что оно действует для тех, кто данным талантом не обладает, а также для Айз Седай, пока та во сне касается кольца. Разумеется, есть и свои опасности. Тел’аран’риод не похож на другие сны. То, что там происходит, по-настоящему реально. Ты не заглядываешь мельком в тот мир, а действительно в нем находишься. – Верин приподняла рукав платья, обнажив бледный шрам во все предплечье. – Как-то раз, несколько лет тому назад, я сама попробовала использовать кольцо. Исцеление, которое провела Анайя, не сработало так хорошо, как должно было. Помни о том. – И Айз Седай спустила рукав, скрыв шрам.
– Я буду осторожна, Верин Седай. – «Реально? Мои сны и без того ужасны. Я не желаю видеть снов, после которых остаются шрамы! Я спрячу кольцо в мешок, а тот запихну в уголок потемнее, да там и оставлю. Я…» Но Эгвейн жаждала знаний. Она хотела стать Айз Седай, а ведь среди Айз Седай чуть ли не пятьсот лет не было сновидиц. – Я буду очень осторожна.
Девушка засунула кольцо в поясной кошель и туго-туго затянула тесемки, а затем взяла бумаги, которые ей отдала Верин.
– Не забывай: хранить кольцо нужно в тайне, дитя мое. О нем не должны знать. Ни послушнице, ни даже кому-то из принятых не положено владеть подобной вещью. Но тебе оно может очень пригодиться. Береги его от чужих глаз.
– Да, Верин Седай. – Вспомнив про шрам на руке у Верин, Эгвейн едва ли не пожелала, чтобы прямо сейчас явилась какая-нибудь Айз Седай и забрала у нее это кольцо.
– Вот и славно, дитя мое. А теперь ступай. Уже поздно, и тебе завтра рано вставать, помогать с завтраком. Хорошенько выспись.

Эгвейн ушла, и Верин еще какое-то время продолжала сидеть и смотреть на закрывшуюся за девушкой дверь. Позади тихонько ухнула сова. Придвинув к себе красный ящичек, Верин полностью откинула крышку и, нахмурившись, стала разглядывать то, что находилось внутри.
Уложенные один на другой листы были заполнены ровными строчками, выведенными четким почерком; черные чернила ничуть не выцвели, а ведь минуло едва ли не пятьсот лет. Записи Корианин Недеал, все, что та узнала за пятьдесят лет изучения этого специфического тер’ангриала. Скрытной женщиной была эта Корианин. Львиную часть своих знаний она утаила от всех, доверив только этим страницам. Единственно случай да привычка перебирать старые бумаги в библиотеке привели Верин к записям Недеал. Насколько Верин сумела разузнать, ни одна Айз Седай, кроме нее, ведать не ведала об этом тер’ангриале; Корианин ухитрилась удалить из архивов всякие упоминания о нем.
Верин еще раз задумалась, не стоит ли ей сжечь рукопись, – точно так же она ранее размышляла о том, отдавать страницы Эгвейн или нет. Однако уничтожить знание, какое бы то ни было знание, было для нее кощунством. А с другой стороны… «Нет. Лучше оставить пока все как есть. Чему быть, того не миновать». И Верин позволила крышке ящичка захлопнуться. «Теперь вспомнить бы, куда я засунула ту страничку?»
Хмурясь, Верин принялась разыскивать кожаную папку в стопках книг и грудах рукописей. Мысли об Эгвейн вылетели у нее из головы.

Глава 22. Цена кольца

От покоев Верин Эгвейн успела отойти всего ничего, как столкнулась с идущей ей навстречу Шириам. Наставница послушниц озабоченно хмурилась.
– Если б кто-то не припомнил, что с тобой разговаривала Верин, я бы тебя и вовсе не отыскала, – заметила Айз Седай с легким раздражением в голосе. – Ступай за мною, дитя мое. Ты всех задерживаешь! А это что за бумаги?
Эгвейн сжала стопку листов чуть сильнее. Постаравшись придать голосу разом и уважения, и кротости, она ответила:
– Верин Седай полагает, что мне надобно изучить эти документы, Айз Седай.
Как быть, как ей поступить, если Шириам попросит их посмотреть? Какой предлог найти для отказа, какое объяснение дать тому, что в руках у нее страницы, где собраны все известные сведения о тринадцати женщинах из Черной Айя и об украденных ими тер’ангриалах?
Впрочем, Шириам, едва спросив о бумагах, казалось, тут же о них забыла.
– Ладно, это не важно, – заметила она. – Ты нам нужна, все тебя ждут.
Взяв Эгвейн под руку, наставница послушниц заставила девушку идти быстрее.
– Нужна, Шириам Седай? Зачем меня ждут?
Та досадливо покачала головой:
– Ты что же, забыла, что тебя собираются возвести в ранг принятой? Завтра, явившись в мой кабинет, ты уже будешь носить кольцо, хотя я сомневаюсь, что оно сильно тебя утешит.
Эгвейн чуть не встала как вкопанная, но Айз Седай поторопила ее, свернув на узенькую лестницу, пролеты которой, изгибаясь, уходили вниз в толще библиотечных стен.
– Уже сегодня? Неужели? Но я едва не засыпаю на ходу, Айз Седай, я не мылась и… Я думала, у меня есть несколько дней. Чтобы настроиться. Подготовиться.
– Проходящий час ни одной женщине не слуга, – заметила Шириам. – Колесо плетет так, как угодно Колесу, – и тогда, когда  Колесо желает. Кроме того, как ты намерена подготовиться? Ты уже знаешь все необходимое. Знаешь больше, чем известно было твоей подруге Найнив. – И она протолкнула Эгвейн через крошечные двери у подножия лестницы и потащила ее еще через один переход, выходивший к пандусу, который, выгибаясь в сторону, спускался все ниже и ниже.
– Я слушала лекции, – запротестовала Эгвейн, – и помню их, но… нельзя ли мне сперва ночку поспать?
Изгибающемуся пандусу, казалось, не будет конца.
– Престол Амерлин решила, что откладывать нет смысла. – Шириам улыбнулась Эгвейн краем губ. – Точнее, выразилась она так: «Если уж собираешься выпотрошить рыбину, то нет нужды дожидаться, покуда она протухнет». К сему времени Илэйн уже прошла через арки, и Амерлин намерена сегодня же вечером провести под ними и тебя. Не скажу, что вижу причину для подобной спешки, – добавила она вполголоса, – но, когда Амерлин повелевает, мы подчиняемся.
Эгвейн молча позволила вести дальше себя под уклон, чувствуя, как живот стягивает в узел. Найнив совершенно не расположена была делиться своими ощущениями о тех моментах, когда она сама проходила испытание, чтобы стать принятой. Она наотрез отказывалась говорить на эту тему, произнесла лишь с гримасой: «Ненавижу Айз Седай!» К моменту, когда пандус наконец завершился широким коридором где-то глубоко под Башней, в скальном основании острова, Эгвейн дрожала всем телом.
Коридор был вполне обычный и ничем не украшен; только светлый камень скалы, в которой его прорубили, был выровнен, в остальном же он остался нетронут, и в самом конце прохода располагались единственные двери темного дерева – высокие и широкие, как крепостные ворота, и такие же простые, если не считать превосходно отполированных и мастерски подогнанных друг к другу досок. Тем не менее эти громадные двери были столь умело уравновешены, что Шириам почти без усилия – хватило легкого толчка – отворила одну створку и потом протащила Эгвейн за собой в просторный зал под куполообразным потолком.
– Заждались уже! – воскликнула резким тоном Элайда, стоявшая немного в стороне. С ее плеч свисала шаль с красной бахромой, а на столе рядом с Айз Седай блистали серебром три большие чаши.
Фонари на высоких стойках ярко освещали зал и то, что находилось в самом его центре под куполом. Три закругленные серебряные арки, высокие настолько, что под ними можно было свободно пройти во весь рост, стояли на толстом серебряном кольце-основании, и в местах, где на него опирались боковины арок, они соприкасались друг с другом. Там, где арки соединялись с кольцом, на голом камне пола сидели скрестив ноги Айз Седай, и у всех троих на плечах лежали бахромчатые шали. Аланна была из Зеленой Айя, однако ни Желтую сестру, ни Белую Эгвейн не знала.
Окруженные сиянием саидар, три Айз Седай неотрывно смотрели на арки, и внутри серебристой конструкции замерцало и начало нарастать ответное свечение. Стоявшее в центре зала сооружение представляло собой тер’ангриал, и с какой бы целью оно ни было создано в Эпоху легенд, в нынешние времена через него должны были проходить послушницы, которые желали получить звание принятых. Внутри этого тер’ангриала Эгвейн повстречается со своими страхами. Трижды. Белое свечение в арках более не мерцало; оно оставалось внутри, словно было ограничено самими арками, однако сияние заливало внутреннее пространство конструкции и делало его непроницаемым для взора.
– Спокойнее, Элайда, – невозмутимо промолвила Шириам. – Скоро мы со всем управимся. – Она повернулась к Эгвейн. – На этом этапе послушницам предоставляются три попытки. Отказаться войти ты можешь дважды, но в случае третьего отказа ты будешь изгнана из Башни навсегда. Таковы обычные условия, и ты действительно имеешь право отказаться, однако не думаю, что Престол Амерлин будет довольна, если ты так поступишь.
– Не следовало давать ей такую возможность. – В голосе Элайды прозвучала сталь, и выражение ее лица едва ли было мягче. – Меня не волнует, каков там ее потенциал. Ее стоило бы выставить вон из Башни. Или, раз уж так сделать нельзя, нужно было отправить ее мыть полы на протяжении следующих десяти лет.
Шириам бросила на Красную сестру пронзительный взгляд:
– В отношении Илэйн ты не проявляла подобной непреклонности. Ты настояла на своем участии в ритуале, Элайда, – вероятно, из-за Илэйн, – и ты исполнишь, что от тебя требуется, и для этой девушки; исполнишь все, как положено, или же уйдешь, а замену тебе я найду.
И две Айз Седай принялись сверлить друг друга взглядами, пока Эгвейн, к своему удивлению, не увидела, как их окутало сияние Единой Силы. В конце концов Элайда тряхнула головой и громко фыркнула:
– Раз уж это надо исполнить, давайте приступать. Предоставим жалкой девчонке возможность отказаться и на том покончим. Уже поздно.
– Я не откажусь. – Голос Эгвейн дрогнул, но девушка сумела справиться с собой и высоко вскинула голову. – Я хочу, чтобы продолжали.
– Хорошо, – произнесла Шириам. – Хорошо. А сейчас я скажу тебе две вещи – о них ни одна женщина не узнает, пока не встанет на то место, где сейчас находишься ты. Начав, ты должна продолжать до конца. Откажешься в ходе испытания – и ты будешь точно так же изгнана из Башни, как и в том случае, когда в третий раз откажешься пройти под арками. Второе: чтобы добиваться чего-то, чтобы бороться с чем-то, должно познать опасность.
Шириам говорила эти слова таким тоном, словно подобное наставление произносить ей доводилось неоднократно. В глазах ее светилось сочувствие к Эгвейн, однако выражение лица было почти таким же суровым, как у Элайды. Сочувствие испугало Эгвейн даже больше, нежели суровость.
– Некоторые женщины вошли туда и никогда не вышли, – продолжала Шириам. – Когда тер’ангриалу дали время успокоиться, их – там – не было. И больше их не видели. Чтобы выжить, ты должна быть стойкой. Дрогнешь, оступишься – и… – (Эгвейн вздрогнула: недосказанное ясно читалось по лицу Шириам.) – Это твой последний шанс. Откажись сейчас, и твой отказ будет считаться первым. После этого у тебя останется еще две попытки. Если согласишься сейчас, то возврата не будет. В отказе нет ничего позорного. В первый раз я сама не смогла войти. Выбирай.
«Никогда оттуда не вышли? – Эгвейн нервно сглотнула. – Я хочу стать Айз Седай. И прежде я должна стать принятой».
– Я согласна.
Шириам кивнула:
– Тогда готовься.
Эгвейн недоуменно моргнула, затем вспомнила – входить под арки полагалось обнаженной. Она наклонилась, собираясь положить на пол перевязанную стопку бумаг, врученных ей Верин, – и заколебалась. Если она оставит бумаги здесь, Шириам или Элайда – любая из них сможет просмотреть их, пока сама Эгвейн будет находиться внутри тер’ангриала. Возможно, обнаружится и тот маленький тер’ангриал, что лежит у нее в кошеле. Если бы она отказалась продолжать, то смогла бы спрятать бумаги и пестрое кольцо или передать их Найнив. У девушки перехватило дыхание. «Я не могу отказаться сейчас. Я уже начала».
– Уже решила отказаться, дитя мое? – нахмурив брови, спросила Шириам. – Зная, к чему это теперь приведет?
– Нет, Айз Седай, – поспешно отвечала Эгвейн. Она быстренько разделась и свернула одежду, затем накрыла ею сверху поясную сумку и бумаги. Придется обойтись так.
Внезапно заговорила сидевшая возле тер’ангриала Аланна:
– Там нечто вроде… резонанса. – Она ни на миг не сводила взгляда с арок. – Некий отклик, почти эхо. Не пойму откуда.
– Какая-то помеха? – резко спросила у Аланны Шириам. Судя по голосу, она тоже была удивлена. – Я не пошлю туда женщину, если там что-то неладно.
Эгвейн с тоской посмотрела на свою сложенную одежду. «Свет, ну пожалуйста, пусть скажет „да“, пусть это какая-то помеха. Что-нибудь, что даст мне шанс спрятать эти бумаги, не отказываясь войти».
– Нет, – сказала Аланна. – Походит на то, будто мошка-кусака зудит над ухом, когда пытаешься сосредоточиться, но мешать оно не мешает. Я бы и упоминать об этом не стала, просто никогда не слышала, чтобы такое случалось прежде. – Она покачала головой. – Ну вот, исчезло.
– Возможно, – сухо произнесла Элайда, – другие полагали, что такие пустяки не стоят упоминания.
– Давайте-ка продолжать. – Судя по тону, Шириам более не собиралась терпеть никаких проволочек. – Идем.
Бросив последний взгляд на свое платье и спрятанные под ним бумаги, Эгвейн вслед за Шириам двинулась к аркам. Каменный пол под босыми ногами казался девушке ледяным.
– Кого ты привела с собой, сестра? – церемонно произнесла Элайда.
Продолжая размеренный шаг, Шириам отвечала:
– Ту, кто пришла кандидатом к Принятию, сестра.
Ни одна из трех Айз Седай, сидящих вокруг тер’ангриала, не шевельнулась.
– Готова ли она?
– Она готова отринуть все, чем была, и, пройдя через свои страхи, добиться Принятия.
– Знает ли она свои страхи?
– Она никогда с ними не сталкивалась, но таково ее желание.
– Так пусть она встретится с тем, чего страшится. – Несмотря на торжественный тон, в голосе Элайды проскользнули довольные нотки.
– Первый раз, – произнесла Шириам, – за то, что было. Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой.
Сделав глубокий вдох, Эгвейн шагнула вперед, через арку – в свечение. Свет поглотил ее всю целиком.

– Тут к нам Джайм Доутри заглянул. Странные новости привез из Байрлона торговец.
Эгвейн подняла взгляд от колыбели, которую она качала. В дверях стоял Ранд. На мгновение голова у нее закружилась. Женщина перевела свой взгляд с Ранда – мой муж  – на ребенка в колыбели – моя дочь  – и вновь изумленно посмотрела на Ранда.
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
Это была не ее собственная мысль, а некий бесплотный голос, прозвучавший то ли внутри ее головы, то ли откуда-то извне, не то мужской, не то женский, и притом бесстрастный и неузнаваемый. Почему-то это не показалось ей странным.
Изумление, на миг охватившее Эгвейн, миновало, и теперь она удивлялась только тому, что она почему-то размышляет о чем-то совершенно нелепом и ненужном. Конечно же, Ранд был ее мужем – ее красивым и любящим мужем, а Джойя была ее дочуркой – самой прелестной и милой малышкой в Двуречье. Тэм, отец Ранда, отправился пасти овец, якобы давая Ранду возможность поработать в сарае, но на самом деле – чтобы у того было побольше времени поиграть с Джойей. Сегодня во второй половине дня из деревни собирались прийти родители Эгвейн. А быть может, явится и Найнив, желая убедиться, не мешает ли материнство Эгвейн продолжать занятия, ведь однажды ей суждено заменить Найнив на посту деревенской Мудрой.
– Какие новости? – спросила Эгвейн. Она снова принялась покачивать колыбель, а подошедший Ранд склонился к завернутой в пеленки малютке и начал строить ей рожицы. Эгвейн тихонько рассмеялась. Нежная любовь к дочери так переполняла Ранда, что нередко он не слышал и половины того, что ему говорили. – Ранд? Что за новости? Ранд?
– А? Что? – Улыбка сошла с его лица. – Странные новости. Война. Какая-то большая война, она охватила чуть ли не весь мир; так говорит Джайм. – (Да, и в самом деле странные новости; обычно вести о войнах доходили до Двуречья лишь тогда, когда сами войны давным-давно заканчивались.) – Он говорит – все воюют против какого-то народа, который прозывается то ли шокин, то ли санчан, то ли еще как-то наподобие того. Никогда о таком народе не слышал.
Эгвейн знала – ей показалось, что знает… Какова бы ни была мелькнувшая мысль, она уже исчезла.
– С тобой все в порядке? – спросил Ранд. – В этих краях нас ничто не потревожит, душа моя. Двуречье войны всегда обходят стороной. Мы находимся так далеко от всех, что никому до нас дела нет.
– Я и не тревожусь. Джайм еще что-нибудь рассказывал?
– Ничего такого, чему стоит верить. Нес всякую чушь, прямо как Коплин. Говорил, торговец ему поведал, мол, народ тот использует в бою Айз Седай, а потом заявил, будто они предлагают по тысяче золотых марок каждому, кто выдаст им Айз Седай. А любого, кто их укрывает, они убивают. Вот же чепуха! Ну да ладно, нас это никак не затронет. Ведь все это от нас очень далеко.
Айз Седай. Эгвейн коснулась виска.
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
Она заметила, как Ранд тоже приложил ладонь ко лбу.
– Голова заболела? – спросила Эгвейн.
Он кивнул, вдруг устремив свой взор в одну точку.
– Порошок, что мне дала Найнив, последние несколько дней, кажется, не помогает.
Эгвейн колебалась. Эти головные боли Ранда беспокоили ее. Теперь они с каждым приступом становились все сильней. И хуже всего было то, чего она поначалу не замечала, чего она почти хотела и вовсе не замечать. Всякий раз, как у Ранда начинала болеть голова, случались странные вещи. Сорвавшаяся с ясного неба молния в щепки расколола тот огромный дубовый пень, который Ранд два дня кряду пытался выкорчевать, расчищая вместе с Тэмом участок нового поля. Грозы, приближения которых Найнив, слушая ветер, не улавливала. Вспыхивающие в лесной чаще пожары. И чем сильнее становились его головные боли, тем хуже было все, что за ними следовало. Никто не связывал эти происшествия с Рандом, даже с Найнив, – чему Эгвейн была несказанно рада. Ей даже думать не хотелось о том, что это может означать.
«Да это просто дурацкая ерунда, – сказала она себе. – Я должна знать, если я хочу ему помочь». Ведь у нее была своя собственная тайна, да такая, что Эгвейн охватывал страх даже при попытке задуматься о ней и разгадать, что же все это означает. Найнив учила ее различать травы, готовила Эгвейн к тому, что придет день – и девушка вместо нее станет Мудрой. Снадобья Найнив зачастую чуть ли не чудеса творили: раны заживали, едва ли оставляя шрамы, больные, которые, как все полагали, одной ногой стояли в могиле, возвращались к жизни. Но вот уже трижды Эгвейн удавалось излечить кое-кого из тех несчастных, от кого отступалась Найнив, сочтя их случай безнадежным. Трижды садилась Эгвейн возле постели умирающего, чтобы утешать в его последний час, подарить ему тепло своих рук, и видела потом, как тот поднимался со смертного ложа. Найнив упорно допытывалась у Эгвейн, к какому способу лечения прибегала девушка, какие травы применяла, какие настои, в каких сочетаниях. Но Эгвейн так и не набралась мужества признаться, что она не делала ровным счетом ничего.
«Но ведь очевидно же, что я что-то сделала. Один раз могло быть случайностью, но чтобы три раза… мне необходимо с этим разобраться. Я должна этому научиться. – Мысль эта породила шум у нее в голове, как будто слова эхом отдавались внутри черепа. – Раз у меня получилось что-то сделать для них, то и своему мужу я помочь смогу».
– Дай-ка я попробую, Ранд, – сказала Эгвейн.
Она встала и в тот же миг через открытую дверь увидела стоящую перед домом серебряную арку, – арку, которую заполняло белое свечение. Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой.  Эгвейн проделала два шага к двери и только тогда смогла остановиться.
Она замерла на месте, оглянулась на Джойю, гукающую в своей колыбели, на Ранда, все так же потирающего рукой голову и взирающего на нее, словно задавшись вопросом, куда это она направляется.
– Нет, – промолвила Эгвейн. – Нет, ведь это именно то, чего я хочу. Этого я и хочу! Почему у меня не может быть и этого тоже?
Она не понимала собственных слов. Разумеется, это была именно та жизнь, какой она хотела, это и была ее жизнь.
– Чего ты хочешь, Эгвейн? – спросил Ранд. – Если я могу достать для тебя эту штуку, я ведь достану, ты знаешь. А не достану, так сам сделаю.
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
Она сделала еще один шаг, к самому порогу. Серебряная арка манила ее. Что-то ждало ее по ту сторону. Что-то, чего она желала сильней чего бы то ни было в мире. Нечто, что она обязана была сделать.
– Эгвейн, я…
Позади нее раздался какой-то приглушенный стук. Обернувшись через плечо, Эгвейн увидела, что Ранд, опустившись на колени, согнулся, обхватив руками голову. Никогда раньше боль не донимала его так жестоко. «Что же случится после такого-то приступа?»
– О Свет! – задыхаясь, простонал Ранд. – Свет! Как больно! Свет, никогда не было так больно! Эгвейн!
Будь стойкой. 
Что-то ждало ее. Нечто такое, что она должна, обязана исполнить. Эгвейн сделала шаг. Как же тяжело ей дался этот шаг, прежде ничто в жизни не давалось ей так тяжко. За порог, к арке. За ее спиной смеялась Джойя.
– Эгвейн! Эгвейн, я не могу… – Ранд, осекшись на полуслове, громко застонал.
Стойкой. 
С одеревеневшей спиной Эгвейн продолжала идти вперед, но она не могла сдержать слез, катящихся по щекам. Стоны Ранда перешли в вопль, заглушивший смех Джойи. Краем глаза Эгвейн заметила, как к дому со всех ног бежит Тэм.
«Он не сможет помочь, – подумала девушка, и слезы превратились в душераздирающие рыдания. – Тэм ничего не сумеет сделать, а я могла бы. Могла».
Эгвейн ступила в свет, и он поглотил ее.

Содрогаясь и не переставая всхлипывать, Эгвейн вышла из той же арки, в какую вошла, и едва увидела перед собой лицо Шириам, как память вернулась к ней, обрушившись, словно водопад. Элайда медленно опорожнила над головой девушки серебряную чашу, и холодная чистая вода смыла с лица Эгвейн слезы. Однако рыдания ее продолжались; Эгвейн не верилось, что они когда-либо прекратятся.
– Ты омыта от того греха, который могла совершить, – провозгласила Элайда, – и от тех, что совершены против тебя. Ты омыта от того злодеяния, которое могла совершить, и от тех, что совершили против тебя. Ты явилась к нам омытая и очищенная душой и сердцем.
«О Свет, – подумала Эгвейн, чувствуя, как у нее по плечам стекает вода, – хоть бы так и было! Сможет ли вода смыть то, что я натворила?»
– Ее звали Джойя, – сказала она Шириам между рыданиями. – Джойя. Хуже не бывает того, что я сейчас… что я…
– Есть цена за то, чтобы стать Айз Седай, – отвечала ей Шириам, но в глазах ее вновь блеснуло сочувствие, более глубокое, чем прежде. – Всегда есть цена.
– Это на самом деле было? Или я видела сон? – Слезы душили девушку, горло перехватило, не дав договорить. «Неужели я бросила его умирать? И ребенка своего бросила?»
Обняв Эгвейн за плечи, Шириам повела ее вокруг кольца арок.
– Все женщины, которых я видела выходящими оттуда, задавали похожий вопрос. Ответа никто не знает. Высказывались предположения, что, возможно, некоторые из тех, кто не возвратился, решили остаться там, потому что нашли более счастливое для себя место и проживают там свои жизни. – Ее голос стал тверже. – Если происходящее там реально и они остались по собственному выбору, то надеюсь, что живут они там не столь уж счастливо. Я не испытываю никакой симпатии к тем, кто сбегает от ответственности. – Голос ее чуть смягчился. – Лично я считаю, что все это происходит не на самом деле. Однако опасность – реальна. Не забывай этого. – Шириам остановилась перед следующей заполненной свечением аркой. – Ты готова?
Переминаясь с ноги на ногу, Эгвейн кивнула, и Шириам убрала свою руку.
– Второй раз – за то, что есть. Путь обратно появится, но лишь единожды. Будь стойкой.
Эгвейн задрожала.
«Нет, что бы там ни ждало меня, страшнее уже пережитого ничего быть не может. Не может».
И она вступила в сияние.

Эгвейн удивленно рассматривала свое платье – из голубого шелка, украшенное жемчугом, но совершенно пропыленное и изодранное. Девушка подняла голову – и осознала, что очутилась среди руин великолепного когда-то дворца. То был королевский дворец в Кэймлине, столице Андора. Поняв это, девушка едва не вскрикнула.
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
Не таким хотела она видеть этот мир, не таким, при одной мысли о котором наворачиваются слезы, но все ее слезы выплаканы уже давно, и мир оставался таким, каков был. Руины – иного увидеть она и не ожидала.
Не боясь, что сильней порвет свое платье, но стараясь быть неслышной, как мышка, Эгвейн взобралась на кучу щебня и оглядела изгибы улиц Внутреннего города. Вокруг везде, насколько хватало глаз, виднелись одни развалины и царило опустошение, здания выглядели так, словно их терзали безумцы, густые клубы дыма поднимались в местах, где еще продолжались пожары. По улицам сновали, что-то выискивая, отряды вооруженных людей. И рыскали троллоки. Люди шарахались от троллоков, а чудовища рычали на них и заходились в громком гортанном хохоте. Но люди и троллоки знали друг друга и действовали заодно.
Широким шагом по улице двинулся мурддраал, его черный плащ лишь слегка покачивался при ходьбе, даже когда порывы ветра прогоняли мимо сор и клубы пыли. И люди, и троллоки равно ежились и пятились под его безглазым взглядом.
– Ищите! – Голос мурддраала звучал так, словно крошилось что-то давно мертвое. – Не стойте тут, трепеща! Найдите его!
Изо всех сил стараясь не шуметь, Эгвейн соскользнула вниз по груде разбитых и расколотых камней.
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
Девушка замерла, испугавшись, что шепот издало отродье Тени. Однако почему-то она была уверена, что это не так. Глянув через плечо и страшась увидеть мурддраала, стоящего там, где она только что была, Эгвейн поспешила вернуться в разрушенный дворец, по пути перебираясь через упавшие стропила, протискиваясь между массивными обломками рухнувшей каменной кладки. Один раз она даже наступила на женскую руку, торчавшую из-под горы расколотой штукатурки и кирпичей, составлявших прежде внутреннюю стену дворца – а быть может, и пол верхнего этажа. Руке она уделила не больше внимания, чем кольцу Великого Змея на одном из пальцев. Эгвейн приучила себя не замечать мертвых, погребенных в этой мусорной свалке, в которую троллоки и приспешники Темного превратили Кэймлин. Для мертвых она сделать уже ничего не могла.
С трудом продравшись сквозь узкую расщелину, образованную куском рухнувшего потолка, девушка очутилась в комнате, наполовину погребенной под обломками верхнего этажа. На полу лежал Ранд, придавленный поперек живота тяжелой балкой, ноги его были скрыты глыбами камней, завалившими полкомнаты. Лицо Ранда было покрыто пылью и потом. Когда Эгвейн подошла к Ранду, тот открыл глаза.
– Ты вернулась. – Он выдавливал слова из горла с хрипом и скрежетом. – Я боялся, что… А-а, не важно… Ты должна помочь мне.
Девушка устало опустилась на пол:
– Я бы с легкостью подняла эту балку с помощью Воздуха, но, стоит ей сдвинуться с места, остальные обломки повалятся на тебя. На нас обоих. Ранд, мне не справиться со всем этим.
Его горький, исполненный боли смех оборвался, едва начавшись. У него на лице вновь заблестел пот. Ранд через силу заговорил:
– Балку я и сам сдвинуть смог бы. Ты ведь это знаешь. И ее я бы перенес, и те камни, что лежат сверху, вообще все. Но тогда мне нужно дать себе волю, а я не могу этому довериться. Не могу довериться… – Он умолк, с хрипом переводя дыхание.
– Не понимаю, – медленно промолвила Эгвейн. – Дать себе волю? Чему ты не можешь довериться?
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
Эгвейн энергично потерла виски ладонями.
– Безумию, Эгвейн. Я ведь… и вправду… держу его… в узде. – От его рваного, задыхающегося смеха ее пробрало морозом по коже. – Но борьба забирает у меня все силы. Если я дам ему выход, хоть немного, хоть на миг, безумие одолеет меня. И тогда мне уже будет не важно, что я творю. Ты должна мне помочь.
– Как, Ранд?! Я уже все испробовала, что умела. Скажи, как мне поступить, и я это сделаю.
Рука его упала на пол, совсем рядом с кинжалом, что лежал в пыли с обнаженным клинком.
– Кинжал, – прошептал Ранд. Затем его рука, мучительно проделав обратный путь, вновь вернулась на грудь. – Вот сюда. В самое сердце. Убей меня.
Девушка уставилась на Ранда, потом посмотрела на кинжал – так, будто оба они предстали перед ней ядовитыми змеями.
– Нет! Ранд, этого я не сделаю. Не смогу! Как можешь ты просить меня о таком?
Рука Ранда опять поползла к кинжалу. Вновь он едва не достал клинок пальцами. Со стоном Ранд потянулся и коснулся кинжала кончиком пальца. Но Эгвейн, пока он не сумел повторить попытку, пинком отбросила кинжал подальше от юноши. Ранд обмяк и зарыдал.
– Скажи мне почему, – настаивала Эгвейн. – Зачем ты просишь меня… убить тебя? Я Исцелю тебя, я сделаю все, чтобы вытащить тебя отсюда, но убить тебя не смогу. Так почему же?
– Они могут обратить меня, Эгвейн. – Его дыхание было таким натужным, что Эгвейн захотелось расплакаться. – Если они схватят меня… Мурддраал… Повелители ужаса… Они смогут обратить меня к Тени. И если безумие овладеет мной, я не смогу с ними бороться. Не смогу осознать, что они делают, пока не окажется слишком поздно. И когда они отыщут меня, то, если во мне будет тлеть хотя бы искорка жизни, они все-таки сумеют добиться своего. Умоляю, Эгвейн. Во имя любви к Свету. Убей меня.
– Я… я не могу, Ранд. Помоги мне Свет, я не могу!
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
Девушка оглянулась и увидела серебряную арку, заполненную белым светом, она занимала почти все свободное пространство между кучами битого камня.
– Эгвейн, помоги мне.
Будь стойкой. 
Девушка встала и сделала шаг в сторону арки. Та была прямо перед ней. Еще шаг – и…
– Прошу тебя, Эгвейн! Помоги мне. Мне его не достать. Во имя любви к Свету, Эгвейн, помоги мне!
– Я не могу тебя убить, – прошептала девушка. – Не могу. Прости меня.
Она шагнула вперед.
– ПОМОГИ МНЕ, ЭГВЕЙН!
Свет испепелил ее.

Шатаясь, Эгвейн вышла из арки, не замечая своей наготы и не волнуясь по этому поводу. Ее сотрясла дрожь, и она прижала ладони к губам.
– Я не смогла бы, Ранд, – прошептала девушка. – Не смогла бы. Пожалуйста, прости меня.
«Да поможет ему Свет. Прошу тебя, Свет, помоги Ранду».
Холодная вода пролилась ей на голову.
– Ты омыта от ложной гордости, – провозгласила Элайда. – Ты омыта от ложного честолюбия. Ты явилась к нам омытая, чистая душой и сердцем.
Как только Красная сестра отвернулась, Шириам бережно обняла Эгвейн за плечи и повела девушку к последней арке.
– Еще одна, дитя мое. Еще одна, и все.
– Он сказал, они могут обратить его к Тени, – пробормотала Эгвейн. – Сказал, что мурддраал и Повелители ужаса могут заставить его.
Шириам запнулась и быстро глянула вокруг. Элайда уже почти возвратилась к столу. Те Айз Седай, которые окружали тер’ангриал, пристально смотрели на него и как будто не обращали никакого внимания на все остальное, что происходило в купольном зале.
Наконец Шириам очень негромко молвила:
– Неприятная тема для разговора, дитя мое. Ступай. Осталась еще одна.
– Они могут? – с настойчивостью в голосе спросила Эгвейн.
– По обычаю, – сказала ей Шириам, – то, что происходит внутри тер’ангриала, обсуждать не принято. Страхи женщины касаются только ее, и никого более.
– Так им это под силу?
Шириам вздохнула, вновь глянула на других Айз Седай и, понизив голос до шепота, быстро заговорила:
– Есть кое-что, известное лишь немногим, дитя мое, даже в Башне. Сейчас это знание тебе ни к чему, да и вообще лучше не знать об этом, но я расскажу тебе. В способности направлять… кроется и своя слабость. То, что мы учимся открывать себя Истинному Источнику, означает, что мы можем оказаться… открыты и для кое-чего иного.
Эгвейн вздрогнула.
– Успокойся, дитя мое. Использовать эту уязвимость – задача не из простых. Насколько мне известно, подобного не случалось – и да ниспошлет Свет, дабы не случалось и впредь, – со времен Троллоковых войн. Для этого необходимо, чтобы тринадцать Повелителей ужаса – иначе говоря, тринадцать способных направлять Силу пособников Тьмы – сплетали потоки через тринадцать мурддраалов. Понятно? Совсем не легко такое проделать. Ныне нет Повелителей ужаса. Это тайна Башни, дитя мое. Если о ней станет известно, то нам ни за что не убедить людей, что им ничто не грозит. Только тот, кто способен направлять Силу, может быть обращен подобным образом. Таково слабое место нашей силы. Все остальные – все равно что в крепости укрыты; только их собственные поступки и намерения могут обратить их к Тени.
– Тринадцать, – промолвила Эгвейн едва слышно. – Столько же было и покинувших Башню. Лиандрин и еще двенадцать с нею.
Выражение лица Шириам стало жестким.
– Тебя это не касается. Выкинь подобные мысли из головы. – И она, перестав говорить шепотом, обычным голосом громко произнесла: – Третий раз – за то, что будет. Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой.
Эгвейн не отрываясь смотрела на сияющую арку, устремив взгляд куда-то вдаль сквозь светящуюся пелену. «Лиандрин и еще двенадцать женщин. Тринадцать приспешниц Темного, обладающих способностью направлять Силу. Да поможет Свет всем нам». И она шагнула в сияние под аркой. Свет заполнил ее, он проникал сквозь нее. Свет прожигал ее до костей, опалял душу. В льющемся сиянии девушка обратилась в яркую белую вспышку. «Свет, помоги мне!» Не было ничего, кроме света. Кроме света и боли.

Эгвейн смотрела в стоящее перед ней высокое зеркало и не понимала, что удивляет ее больше: собственное гладкое, без признаков возраста лицо или же полосатый палантин, свисающий с плеч. Палантин Престола Амерлин.
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
«Тринадцать».
Она покачнулась, ухватилась за раму зеркала, чуть не опрокинув его и себя вместе с ним на выложенный голубой плиткой пол своей гардеробной.
«Что-то неправильно», – подумала девушка.
Ощущение неправильности не имело никакого отношения к внезапному головокружению Эгвейн, или, по крайней мере, вовсе не из-за головокружения она испытывала подобное чувство. То было нечто иное. Но она понятия не имела, что именно.
Сбоку от Эгвейн и на полшага позади нее стояла Айз Седай – с такими же высокими скулами, как у Шириам, но с темными волосами и с карими глазами. Она внимательно смотрела на Эгвейн, а на ее плечах лежал палантин хранительницы летописей, шириной с ладонь. Нет, эта женщина не Шириам. Раньше Эгвейн ее никогда не встречала; однако девушка была уверена, что знает ее не хуже самой себя. С некоторой неуверенностью она соотнесла облик женщины с ее именем. Белдейн.
– Мать, вам нездоровится?
«Ее палантин – зеленый. Это значит, что она возвышена из Зеленой Айя. Хранительницу всегда избирают из той же Айя, что и Амерлин, которой она служит. Следовательно, если я Амерлин – если? – то и я тоже принадлежала к Зеленой Айя». Эта мысль потрясла Эгвейн. Причем потрясло ее не то, что она была из Зеленой Айя, а то, что ей пришлось прийти к этому выводу путем мысленных рассуждений. «Свет, что-то неправильно со мною».
Путь обратно появится ли… 
Голос в ее сознании затих, утонув под конец в каком-то жужжании.
«Тринадцать приспешниц Темного».
– Со мной все хорошо, Белдейн, – промолвила Эгвейн. Имя это странно отозвалось на языке; ощущение было такое, будто Эгвейн уже многие годы произносила его. – Нам не следует заставлять их ждать.
«Кого заставлять ждать?» Она не знала, только чувствовала безграничную печаль, что тому ожиданию пришел конец, и беспредельное нежелание.
– Мать, скоро они начнут терять терпение.
Голос Белдейн прозвучал неуверенно, словно она чувствовала такое же нежелание, как и Эгвейн, но по иной причине. Если только Эгвейн в своей догадке не ошибалась, то Белдейн, при всем внешнем спокойствии, на самом деле пребывала в ужасе.
– В таком случае лучше приступить к делу.
Белдейн кивнула ей и глубоко вздохнула, потом, ступая по ковру, направилась к двери, где, прислоненный к косяку, стоял символ ее власти – жезл, увенчанный белоснежной каплей Пламени Тар Валона.
– Полагаю, мать, что придется. – Она взяла посох и распахнула двери перед Эгвейн, затем поспешно прошла вперед, так что получилась процессия из двух человек: хранительница летописей шагает впереди Престола Амерлин.
На коридоры, по которым они шли, Эгвейн обращала мало внимания. Она была сосредоточена на собственных мыслях. «Что со мной такое? Почему я ничего не могу вспомнить? Почему столь многое из того, что я… вроде бы припоминаю, кажется неправильным? – Она прикоснулась к семиполосному палантину на своих плечах. – Почему половина меня твердит, что я по-прежнему послушница?»
Путь назад появится лишь ед… 
На сей раз фраза оборвалась на полуслове.
«Тринадцать из Черной Айя».
При этой мысли Эгвейн споткнулась. Сама по себе такая мысль внушала страх, но девушку она заледенила до мозга костей, пуще любого ужаса. От нее повеяло чем-то… личным. Эгвейн захотелось закричать, убежать и спрятаться. Она чувствовала себя так, точно на нее идет охота. «Ерунда. Черная Айя уничтожена». Но и эта мысль тоже показалась ей какой-то странной. Часть ее существа ведала о чем-то именуемом Великим очищением. Другая же часть была уверена, что ничего подобного не происходило.
Смотревшая строго только перед собой, Белдейн не заметила, как запнулась ее спутница. Эгвейн, чтобы поспеть за ней, пришлось прибавить шагу.
«Эта женщина до кончиков ногтей охвачена страхом. К чему, Света ради, она меня ведет?»
Белдейн остановилась перед высокими двустворчатыми дверями темного дерева, в каждую из створок которых было врезано большое серебряное Пламя Тар Валона. Хранительница летописей вытерла о платье ладони, словно они у нее внезапно вспотели, затем распахнула створку двери и повела Эгвейн по прямому пандусу, выложенному таким же белым с серебристыми прожилками камнем, из которого были возведены стены Тар Валона. Даже здесь камень казался светящимся.
По пандусу женщины пришли в большой круглый зал со сводчатым куполом-потолком, имевшим в высоту по крайней мере ярдов тридцать. По кругу зал был окаймлен приподнятым помостом, к нему поднимались ступени, которых не было только там, куда в зал вели этот и еще два пандуса, разделявшие круг на три равные части. Центральную часть зала занимало выложенное на полу изображение Пламени Тар Валона, окруженное расходящимися и расширяющимися цветными спиралями – соответствующими цветам семи Айя. Напротив прохода, к которому выводил пандус, стояло кресло с высокой спинкой, массивное, богато декорированное резьбой в виде виноградных лоз и листьев и раскрашенное в цвета всех Айя.
Белдейн резко и с силой стукнула жезлом об пол, после чего с дрожью в голосе провозгласила:
– Она идет. Блюстительница печатей. Пламя Тар Валона. Престол Амерлин. Она идет.
Послышался шорох юбок – это женщины с шалями на плечах поднялись со своих кресел, расставленных на возвышении по окружности зала. Кресел было двадцать одно, и стояли они сгруппированными по три, каждая тройка была выкрашена краской и обита тканью того же цвета, который имела бахрома на шалях женщин, теперь стоявших возле них.
«Это – Совет Башни, – думала Эгвейн, направляясь к своему креслу. Креслу, предназначенному для Престола Амерлин. – Так оно и есть. Совет Башни и восседающие от каждой Айя. Я же была здесь тысячи раз».
Но ей не удавалось припомнить ни одного раза из этой тысячи. «Что же я делаю на Совете Башни? Свет, да они заживо сдерут с меня кожу, когда обнаружат…» Девушка не вполне понимала, что же такое могут обнаружить собравшиеся здесь сестры, однако молила, чтобы этого не произошло.
Путь обратно появится лишь… 
Путь обратно по… 
Путь… 
Черная Айя ждет.  Эта фраза, по крайней мере, была законченной. Слова эти исходили отовсюду. Почему же никто, кроме нее, будто бы их и не слышит?
Усаживаясь в кресло Престола Амерлин – кресло, которое и само называлось Престолом Амерлин, – Эгвейн поняла, что не имеет ни малейшего представления, что же ей делать дальше. Когда села она, остальные Айз Седай тоже расположились в своих креслах – все, кроме Белдейн, которая стояла рядом с Эгвейн, сжимая жезл и нервно сглатывая. Казалось, все ожидают чего-то от Эгвейн.
– Начинайте, – произнесла она наконец.
Ее слова оказалось достаточно. Со своего места поднялась одна из восседающих от Красных, и Эгвейн испытала потрясение, узнав в ней Элайду. И в то же время Эгвейн давно было известно, что Элайда являлась главой восседающих от Красных, а заодно – ее злейшим врагом. Взглянув на лицо Элайды, пронизывающей зал своим взором, Эгвейн внутренне содрогнулась. Лицо той было суровым, холодным… и торжествующим. Оно сулило нечто такое, о чем лучше не думать.
– Введите его! – громко сказала Элайда.
Со стороны одного из пандусов – не того, по которому пришла Эгвейн, – донесся скрип и шарканье сапог по камню. Появились люди. Дюжина Айз Седай окружала трех мужчин, двое из которых были крепкого сложения стражниками, с сияющей у каждого на груди белой слезой Пламени Тар Валона. Оба тянули цепи, которыми был скован третий мужчина, он спотыкался чуть ли не при каждом шаге, словно был оглушен или находился в полубессознательном состоянии.
Эгвейн подалась вперед в своем кресле. Человеком, закованным в цепи, был Ранд. Веки его были полуприкрыты, голова опущена, он будто спал на ходу, двигаясь лишь тогда, когда его тащили за цепи.
– Этот мужчина, – провозгласила Элайда, – называл себя Драконом Возрожденным.
По залу прокатился неприязненный ропот, словно присутствующие, испытывая отвращение к подобным словам, не были удивлены ими, но отнюдь не желали их слышать.
– Этот мужчина направлял Единую Силу, – продолжила Элайда. Шум в зале сразу же стал громче, и в приглушенном гуле осуждающих голосов слышались и испуганные нотки. – За это есть лишь одно наказание, известное и признаваемое во всех государствах, но объявляемое только здесь, в Тар Валоне, на Совете Башни. Я призываю Престол Амерлин объявить этому мужчине приговор: укрощение.
Элайда обратила сверкающий взор на Эгвейн.
«Ранд. Что же мне делать? Свет, что же мне делать?»
– Отчего же ты медлишь? – требовательно вопросила Элайда. – Такой приговор выносится на протяжении вот уже трех тысяч лет. Почему ты колеблешься, Эгвейн ал’Вир?
Одна из восседающих от Зеленых вскочила на ноги, гнев прорывался сквозь ее спокойствие:
– Стыдись, Элайда! Уважай Престол Амерлин! Относись с почтением к нашей матери!
– Уважение, – холодным тоном отвечала Элайда, – может быть точно так же потеряно, как и завоевано. Так что же, Эгвейн? Не проявляешь ли ты, в конце концов, слабости, не выказываешь ли непригодности для того поста, который занимаешь? Не может ли случиться так, что ты не вынесешь приговора этому мужчине?
Ранд попытался поднять голову, но не смог.
Эгвейн с трудом встала на ноги. Борясь с головокружением, она силилась вспомнить, что она Престол Амерлин и наделена властью приказывать всем этим женщинам, притом что все в ней кричало: «Ты – послушница, чужая здесь, и что-то перепуталось самым кошмарным образом!»
– Нет, – произнесла она дрожащим голосом. – Нет, я не могу! Я не стану…
– Разве она не разоблачила себя? – громко вскричала Элайда, заглушая попытки Эгвейн что-то сказать. – Она осудила себя собственными словами! Взять ее!
Едва Эгвейн открыла рот, чтобы ответить, сзади к ней шагнула Белдейн. А потом жезл хранительницы летописей ударил Эгвейн по голове.
Темнота.
Сначала Эгвейн почувствовала боль в голове. Спиной она ощущала нечто твердое и холодное. Затем до ее слуха донеслись голоса. Кто-то разговаривал шепотом.
– Она все еще без сознания? – Голос скрежетал, будто напильником перепиливали кость.
– Не беспокойтесь, – отвечала женщина откуда-то очень издалека. В голосе ее слышались неуверенность, страх и стремление скрыть и то и другое. – Прежде чем она поймет, что происходит, с ней уже будет покончено. Тогда она будет нашей, и мы распорядимся ею так, как нам вздумается. Может, отдадим ее вам для забавы.
– После того, как вы сами ее используете.
– Разумеется.
Отдаленные голоса затихли где-то совсем в стороне.
Рука Эгвейн скользнула по бедру, касаясь нагой, болью отзывавшейся на прикосновение плоти. Девушка самую чуточку приоткрыла глаза. Обнаженная, вся в синяках, она лежала на шершавом деревянном столе в помещении, напоминавшем по виду заброшенную кладовку. От впившихся заноз мучительно болела вся спина. Во рту ощущался металлический привкус крови.
В одном конце комнаты в кучку сгрудились Айз Седай, они что-то настойчиво обсуждали между собой – приглушенными голосами, в которых, однако, слышалось напряжение. Боль в голове мешала Эгвейн думать, однако ей показалось важным пересчитать женщин. Тринадцать.
Еще одна группа – мужчины в черных плащах и с натянутыми на голову капюшонами – присоединилась к Айз Седай, которые, как казалось, были охвачены страхом, но в то же время всем своим видом пытались показать, будто являются хозяевами положения. Один из мужчин повернул голову и поглядел в сторону стола. На его мертвенно-белом лице под черным капюшоном не было глаз.
Считать мурддраалов Эгвейн нужды не было. Она и так знала. Тринадцать мурддраалов – и тринадцать Айз Седай. Все прочие мысли покинули ее сознание, и девушка, объятая ужасом, закричала. Но, даже сжатая тисками страха, от которого словно раскалывались кости, она дотянулась до Истинного Источника, отчаянно вцепившись в саидар.
– Она очнулась!
– Быть не может! Еще рано!
– Ограждайте ее! Быстрее! Быстрее! Отсеките ее от Источника!
– Поздно! Она слишком сильна!
– Хватайте ее! Живо!
К ее рукам и ногам потянулись чужие руки. Бледные, словно тесто, руки, похожие на живущих под камнями слизняков; и управляли этими руками умы существ с бледными, безглазыми лицами. Эгвейн знала: стоит этим рукам коснуться ее тела – она не сумеет сохранить здравый рассудок. Ее наполнила Сила.
Кожа мурддраалов взорвалась языками пламени, пробивавшимися через ткань черных одеяний, словно бы кинжалы из отвердевшего огня. Пронзительно вопящие Полулюди корчились в жарком пламени, превращаясь в рассыпающийся пепел, точно промасленная бумага. Каменные осколки величиной с кулак отрывались от стен, со свистом проносились через комнату и ударяли в живые тела, исторгая из них визг, крики и хрипы. Воздух бурлил и кружил, метался и завывал, обращаясь в смерч.
Медленно, превозмогая боль, Эгвейн с трудом приподнялась, оторвала себя от стола. Ветер трепал ее волосы, заставлял пошатываться, но девушка продолжала разгонять его в вихри, а сама меж тем ковыляла к выходу. Вдруг перед Эгвейн выросла какая-то Айз Седай – женщина была в синяках, по лицу ее текла кровь, но ее фигуру окружало сияние Силы. Ее темными глазами глядела сама смерть.
Когда Эгвейн увидела лицо женщины, память подсказала ее имя. Гилдан. Приближенная Элайды, ее наперсница, вечно они шептались по углам, а по ночам запирались вдвоем. Эгвейн до боли сжала губы. Пренебрегая камнями и ветром, она крепко стиснула кулак и, собрав все силы, врезала Гилдан промеж глаз. Красная сестра – Черная  сестра – рухнула наземь, будто кости у нее расплавились.
Потирая костяшки пальцев, Эгвейн, шатаясь и спотыкаясь, выбралась в коридор.
«Спасибо тебе, Перрин, – подумала она, – за то, что показал мне, как это делается. Однако ты не сказал мне, как больно бывает тому, кто бьет».
Одолев рвущийся наружу ветер и навалившись на створку всем телом, Эгвейн захлопнула дверь, потом направила Силу. Камни вокруг дверного проема задрожали и растрескались, плотнее обжимая дверную раму. Такая помеха надолго преследователей не удержит, но все, что хоть на минуту замедлит погоню, стоит сделать. Лишние минуты могут означать для нее жизнь. Собрав все свои силы, Эгвейн заставила себя пуститься бегом. Бег был шатким, но все-таки она бежала.
Она решила, что ей надо раздобыть какую-никакую одежду. Женщина одетая выглядит авторитетней, чем женщина в обнаженном виде, а сейчас Эгвейн необходима была любая малость, которая прибавит ей власти. В первую очередь они бросятся искать ее в занимаемых ею покоях, это понятно, но именно в своем кабинете она держала запасное платье и туфли – и там же хранился еще один палантин, – к тому же находился ее кабинет совсем недалеко.
Пустота коридоров, по которым бежала Эгвейн, действовала угнетающе. Пусть в Белой Башне обитало не так много народа, как раньше, но обычно кто-то все-таки попадался на глаза. Однако сейчас единственным звуком, что раздавался в коридорах, было негромкое шлепанье по плиткам пола ее босых ног.
Эгвейн пронеслась через приемную перед своим кабинетом и влетела во внутреннюю комнату, где наконец-то обнаружилась хоть одна живая душа. Прямо на полу, уронив голову на руки, сидела Белдейн. Ее сотрясали рыдания.
Эгвейн остановилась, с подозрением глядя на Белдейн. А та подняла голову и посмотрела на Эгвейн покрасневшими глазами. Сияние саидар хранительницу летописей не окружало, но Эгвейн бдительности не теряла и все равно оставалась настороже. И уверенной в себе. Свечения вокруг себя Эгвейн, разумеется, видеть не могла, однако силы – Единой Силы, – что наполняла ее, было достаточно. Тем более если присовокупить сюда ее секрет.
Белдейн отерла ладонью заплаканное лицо:
– Мне пришлось. Вы должны меня понять. Я была вынуждена. Они… они… – Тут она глубоко, с прерывистым всхлипом вздохнула; а потом из нее полилось потоком: – Три ночи тому назад они схватили меня, сонную, и усмирили. – Тут ее голос едва не сорвался на крик. – Они меня усмирили ! Я больше не могу направлять!
– О Свет! – выдохнула Эгвейн. От потрясения ее уберегла упоенность напором саидар. – Да поможет тебе Свет и утешит тебя, дочь моя. Почему ты мне не сказала? Я бы… – Слова повисли в воздухе, и Эгвейн умолкла, сама сознавая, что ничем она помочь не смогла бы.
– И что бы вы сделали? Что? Да ничего! Вы бессильны перед этим. А они сказали, что смогут вернуть мне способности с помощью могущества… могущества Темного. – Белдейн крепко зажмурила глаза, из-под век выкатились слезы. – Они изувечили меня, мать, они меня заставляли… О-о, Свет, как они меня мучили! Элайда пообещала, что они вновь сделают меня цельной, вновь способной направлять, если только я стану повиноваться. Вот почему мне… Мне пришлось!
– Значит, Элайда в самом деле  из Черной Айя, – мрачно промолвила Эгвейн. У стены стоял узкий платяной шкаф, в нем висело зеленое шелковое платье, приготовленное на тот случай, когда у нее не будет времени вернуться в свои покои и переодеться. Рядом с платьем в шкафу висел полосатый палантин. Эгвейн принялась торопливо, со всей возможной быстротой одеваться. – Что они сделали с Рандом? Куда его увели? Отвечай мне, Белдейн! Где Ранд ал’Тор?
Белдейн вся сжалась, съежилась, обратив свой потускневший, унылый взор будто бы внутрь себя. Губы у нее мелко подрагивали. Наконец она собралась с духом и выдавила:
– На Двор отступников, мать. Его увели на Двор отступников.
Дрожь охватила Эгвейн. Дрожь страха. Дрожь ярости. Элайда ни часу не стала ждать. Двор отступников использовался лишь для трех целей: для казней, для усмирения Айз Седай или же для укрощения мужчины, способного направлять Силу. Но и то, и другое, и третье требовало личного указа Престола Амерлин. «Так кто же тогда носит сейчас палантин?» Кто же, как не Элайда, уж в этом Эгвейн была уверена. «Но как ей удалось так быстро заставить их принять свою власть, ведь меня еще не судили и приговор мне не вынесен? Не бывать другой Амерлин, пока меня не лишили палантина и жезла. И они убедятся, что ничего у них так просто не выйдет. Свет! Ранд!»
Эгвейн направилась к двери.
– Что вы сможете сделать, мать? – рыдала Белдейн. – Что?
Было неясно, имела в виду Белдейн Ранда или же себя.
– Куда больше, чем кто-то предполагает, – сказала Эгвейн. – Белдейн, я никогда не держала в руках Клятвенного жезла.
И под всхлипы Белдейн она вышла из комнаты.
Собственная память по-прежнему играла с Эгвейн в прятки. Она знала: ни одна женщина не могла получить шаль и кольцо без того, чтобы принести Три Клятвы, крепко держа в руках Клятвенный жезл – тер’ангриал, который обязывал женщину неукоснительно блюсти данные обеты так, словно они с самого рождения были запечатлены у нее в самой плоти и крови, врезаны в ее кости. Ни одна женщина не становилась Айз Седай, не связав себя этими клятвами. И все же девушка знала: как-то, неким неясным для нее образом именно такое с ней и случилось, а уж вспоминать и доискиваться до сути, почему так произошло, она нисколько не собиралась.
Эгвейн бежала по переходам Башни, и каблуки ее туфель цокали по камню. Что ж, по крайней мере, теперь она понимала, отчего опустели коридоры. Все Айз Седай, кроме, наверное, тех, кого она оставила в кладовой, все принятые и послушницы, все до единой, и даже все слуги уже собрались, как положено по обычаю, во Дворе отступников, дабы воочию увидеть, как претворяется в жизнь воля Тар Валона.
И наверняка Двор оцепят Стражи, чтобы пресечь любую возможную попытку, какую кто-нибудь мог бы предпринять для освобождения мужчины, приговоренного к укрощению. Проделать подобное решились остатки армий Гвайра Амаласана – в самом конце того, что некоторые называют Войной Второго Дракона, и эти события имели место незадолго до того, как возвышение Артура Ястребиное Крыло породило иные поводы для беспокойства Тар Валона. За много-много лет до этого такую же попытку предприняли и сподвижники Раолина Проклятие Тьмы. Были ли у Ранда какие-то последователи или нет, припомнить Эгвейн не сумела, но Стражи о таких случаях не забывали, как и о мерах предосторожности.
Если Элайда – или какая-то другая женщина – и в самом деле надела палантин Амерлин, Стражи запросто могут не допустить Эгвейн к Двору отступников. Она понимала, что силой пробиться туда сумеет. Это нужно проделать быстро, ибо какой смысл, если Ранда укротят, пока она провозится, обматывая и пеленая Стражей потоками воздуха. Даже Стражи не устоят, если она нашлет на них молнии или обрушит погибельный огонь да расколет землю у них под ногами. «Погибельный огонь?» – подивилась про себя Эгвейн. Однако не будет ничего хорошего и в том, если она, чтобы спасти жизнь Ранду, сокрушит власть и мощь Тар Валона. Ей нужно сохранить и то и другое.
Срезая путь, ведущий к Двору отступников, Эгвейн свернула в сторону, стала подниматься по лестницам и взбегать по пандусам, становящимся все уже и круче, по мере того как она взбиралась все выше, и наконец она толчком распахнула настежь люк и вылезла на покатую макушку башни, на ее крышу, выложенную почти белой черепицей. Отсюда, поверх других крыш, мимо остальных башен, Эгвейн смогла заглянуть в широкий зев колодца Двора отступников.
За исключением расчищенного от зевак пространства в самой середине, весь двор был заполнен толпой. Зрители выглядывали из всех окон, теснились на балконах и даже высыпали на крыши, однако Эгвейн сумела разглядеть одинокую фигуру, издалека казавшуюся совсем маленькой. Мужчина, закованный в цепи, стоял покачиваясь в центре свободного от людей участка. Ранд. Его окружали двенадцать Айз Седай, перед ним стояла еще одна – у которой, в чем Эгвейн не сомневалась, красовался на плечах семиполосный палантин, хотя отсюда девушка и не могла его различить. «Элайда». В голову Эгвейн закрались слова, которые должна была произносить обвинительница: «Сей мужчина, покинутый Светом, прикасался к саидин, к мужской половине Истинного Источника. И потому мы схватили его. Но всего ужасней – этот мужчина направлял Единую Силу, зная, что саидин запятнана Темным, запятнана из-за мужской гордыни, запятнана из-за мужского греха. И потому мы заковали его в цепи».
С яростной решимостью Эгвейн выбросила из головы оставшуюся часть обвинительной речи. «Тринадцать Айз Седай. Двенадцать сестер и Амерлин. По традиции столько Айз Седай нужно для укрощения. Столько же, как и для…» И эти мысли она прогнала прочь от себя. Ни на что другое времени у нее не оставалось, только на то, зачем она сюда пришла. Вот еще бы суметь придумать, как это сделать.
На таком расстоянии, прикидывала Эгвейн, она могла бы поднять Ранда при помощи Воздуха. Выхватить Ранда из кольца обступивших его Айз Седай и перенести прямо к себе. Вполне возможно. Даже если у нее хватит силы, даже если она на полпути не уронит Ранда, что сулит ему гибель, перенос все равно будет медленным, и в это время Ранд превратится в беспомощную мишень для лучников, а сияние саидар выдаст местонахождение самой Эгвейн любой Айз Седай, которая обратит свой взгляд в ее сторону. Да и любой мурддраал тогда заметит Эгвейн, если уж на то пошло.
– Свет, – пробормотала она, – иного пути, кроме как начать войну в Белой Башне, нет. И все равно я готова на это пойти.
Эгвейн собрала Силу, разделила нити, направила потоки.
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
В последний раз Эгвейн слышала эти слова так давно, что, вздрогнув от неожиданности, поскользнулась на гладкой черепице и еле удержала равновесие на самом краю крыши. До земли внизу была сотня шагов. Девушка глянула через плечо.
Там, на верхушке башни, под наклоном к Эгвейн, но перпендикулярно скату черепичной крыши, стояла серебряная арка, наполненная сияющим светом. Арка мерцала и подрагивала; в белом свечении мелькали ярко-красные и желтые росчерки.
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
Арка истончилась, став почти полностью прозрачной, и потом вновь обрела плотность, превратившись опять в твердую на вид.
Охваченная смешанными чувствами, Эгвейн обратила взгляд на Двор отступников. Ей должно хватить времени. Наверняка должно. Ей требовалось-то несколько минут – может, всего лишь десять, и еще немного удачи.
У нее в голове, как будто просверлив себе дорогу, зазвучали чужие голоса – не тот непостижимый бестелесный глас, что предупреждал ее быть стойкой, а голоса женщин, которые вроде как были ей знакомы:
…не в силах больше удерживать. Если она сейчас не выйдет… 
Держите! Чтоб вам сгореть, держите, а не то я выпотрошу всех вас, как осетров! 
…выходит из-под контроля, мать! Мы не можем… 
Голоса стихали, превращаясь в гул, который сменился тишиной, а потом опять заговорило что-то неведомое:
Путь обратно появится лишь единожды. Будь стойкой. 
Есть цена за то, чтобы стать Айз Седай. 
Черные Айя ждут. 
Громко закричав от ярости, от осознания утраты, Эгвейн бросилась к арке, колеблющейся, словно марево во время жары. Она едва ли не желала промахнуться, сорваться навстречу смерти.
Свет раздирал ее на части, клочок за клочком, полосовал клочки, распускал их по волоску, расщеплял волоски, обращая их в сущее ничто. Все расплывалось, уносимое светом. Навсегда.

Глава 23. Связанная судьбой

Свет раздергивал ее на части, клочок за клочком, полосовал клочки, распускал их по волоску, что разлетались прочь, сгорая. Разлетаясь прочь и сгорая навсегда. Навсегда.

Из серебряной арки Эгвейн шагнула ожесточенной и выстуженной гневом. Ледяного холода гнева желала она, дабы противостоять ожогам памяти. Тело ее помнило, как горело и пылало, но иные воспоминания пронзили и обожгли ее намного глубже и сильнее. Гнев же был холоден, словно смерть.
– И это все, что мне приуготовлено? – требовательным тоном спросила девушка. – Снова и снова бросать его в беде? Предавать его, подводить его – каждый раз, опять и опять? Именно это меня ждет?
Внезапно Эгвейн сообразила, что все происходит не так, как должно бы, если верить тому, как ей описывали церемонию. Да, здесь теперь была Амерлин, присутствовали и сестры от каждой Айя, все – при положенных шалях, однако все они с тревогой взирали на девушку. Возле тер’ангриала сейчас сидели только две Айз Седай, и по их напряженным лицам градом катился пот. Тер’ангриал гудел, едва не вибрировал, и белый свет внутри арок разрывали яркие цветные сполохи.
Свечение саидар, вспыхнув, на краткий миг объяло Шириам, когда она положила ладонь на голову Эгвейн, отчего девушку пронзило новым холодком.
– Она в порядке. – В голосе наставницы послушниц слышалось облегчение. – Цела и невредима. – Шириам этого будто и не ожидала.
Казалось, напряжение покинуло и тех Айз Седай, которые стояли напротив Эгвейн. Элайда глубоко выдохнула и поспешила за последней чашей. Лишь те Айз Седай, что сидели возле тер’ангриала, расслабляться не стали. Жужжание в арках стихало, а свечение внутри их начало мерцать, указывая тем самым на то, что тер’ангриал переходит к состоянию покоя, однако эти Айз Седай выглядели так, будто отвоевывали у него каждый дюйм на этом пути.
– Что… что случилось? – спросила Эгвейн.
– Молчи, – сказала ей Шириам, но мягким тоном. – Сейчас помолчи. С тобой все в порядке – это главное, и нам надлежит завершить церемонию.
Торопливо, чуть ли не бегом, от стола вернулась Элайда и передала Амерлин последнюю из серебряных чаш.
Перед тем как встать на колени, Эгвейн несколько мгновений колебалась. «Что же такое произошло?»
Амерлин медленно опорожнила чашу над головой Эгвейн:
– Ты омыта от той, что была Эгвейн ал’Вир из Эмондова Луга. Ты омыта от всех уз, что связывали тебя с миром. Ты явилась к нам омытая, чистая сердцем и душой. Отныне ты – Эгвейн ал’Вир, принятая в Белую Башню. – Последняя капля влаги скатилась по волосам Эгвейн. – Отныне судьба твоя – быть с нами.
Последние слова, казалось, имели особое значение, понятное лишь Эгвейн и Амерлин. Отдав чашу одной из Айз Седай, Амерлин достала золотое кольцо в виде змея, кусающего собственный хвост. Эгвейн с невольной дрожью подняла левую руку. Ее вновь охватила нервная дрожь, когда Амерлин надела кольцо Великого Змея ей на средний палец. Став Айз Седай, Эгвейн сможет носить кольцо на любом пальце, на каком пожелает, или же не надевать его вовсе, если возникнет необходимость скрыть, кто она есть, однако принятым положено было носить кольцо именно так.
Без тени улыбки Амерлин помогла девушке подняться на ноги.
– Приветствуем тебя, дочь моя, – промолвила она, целуя Эгвейн в щеку. Девушка была поражена тем, что ее охватил трепет. Не дитя, а дочь. Раньше ее всегда называли «дитя мое». Амерлин поцеловала ее в другую щеку. – Добро пожаловать.
Отступив на шаг, Амерлин критически оглядела Эгвейн, но заговорила не с ней, а с Шириам:
– Пусть она обсушится и во что-нибудь оденется, а затем удостоверься, что с ней все в порядке. Удостоверься наверняка, тебе понятно?
– Но я в этом совершенно уверена, мать. – Голос Шириам прозвучал удивленно. – Вы же видели, как я обследовала ее.
Амерлин что-то пробурчала и перевела взгляд на тер’ангриал:
– Я желаю знать, что сегодня происходило не так.
И она направилась туда, куда был обращен ее сердитый взор, юбки колыхались из стороны в сторону в такт ее решительным шагам. Большинство остальных Айз Седай присоединились к ней, окружив тер’ангриал – теперь просто серебряную конструкцию из установленных на кольце арок.
– Мать беспокоится о тебе, – заметила Шириам, отведя Эгвейн в сторонку, туда, где лежало толстое полотенце для волос и второе – для тела.
– А на то есть причины? – спросила Эгвейн. «Амерлин желает, чтобы с ее гончей ничего не случилось, пока не загнан олень».
Шириам не ответила. Она лишь слегка нахмурилась и, дождавшись, пока Эгвейн обсушится, вручила ей белое платье, по подолу которого шла кайма из семи цветных полос.
Ощутив укол разочарования, Эгвейн натянула на себя это платье. Теперь она была одной из принятых, с кольцом на пальце и с цветными полосками на платье. «Почему же я не чувствую в себе перемен?»
Подошла Элайда, в руках она держала прежнее платье Эгвейн – платье послушницы, а также ее туфли, пояс и кошель. И те бумаги, что передала девушке Верин, – они были в руках Элайды.
Эгвейн заставила себя подождать, пока Айз Седай не отдаст весь ворох вещей, хотя ее так и подмывало выхватить все самой.
– Благодарю вас, Айз Седай. – Девушка украдкой окинула бумаги взглядом, проверяя, все ли с ними в порядке, но так и не сумела определить, рылся в них кто-то или нет. Шнурок, скреплявший стопку страниц, по-прежнему был завязан на узел. «Откуда мне знать, не успела ли она уже все прочитать?» Ощупав свою поясную сумку-кошель, накрытую платьем послушницы, Эгвейн убедилась, что внутри осталось лежать и то необыкновенное кольцо, тер’ангриал. «По крайней мере, кольцо никуда не делось. Свет, она же могла забрать его, и не знаю, как бы я ее смогла остановить. Нет, я бы шум подняла. Уж возражать-то, думаю, стала бы».
Лицо Элайды оставалось таким же холодным, как и ее голос:
– Я не хотела, чтобы тебя приводили сюда сегодня. Не потому, что я опасалась того, что произошло, ибо подобного никто не мог предвидеть, но из-за того, кто ты такая. Потому что ты – дичок. – Эгвейн попыталась что-то сказать, но Элайда продолжала говорить столь же сурово и неумолимо, точно горный ледник. – О-о, я знаю, Силу направлять ты обучалась при наставничестве Айз Седай, но ты все равно остаешься дичком. Дух дикарки, поступки дикарки. Ты обладаешь громадным потенциалом, иначе не смогла бы там выжить сегодня, но потенциал ничего не изменит. Я не верю, что когда-нибудь ты станешь частью Белой Башни – так, как все прочие из нас составляют единое целое, и не важно, на каком пальце ты носишь кольцо. Для тебя самой было бы лучше довольствоваться лишь тем обучением, которого достаточно, чтобы ты оставалась в живых, а затем вернулась бы в свою глухую деревушку. Гораздо лучше.
Развернувшись на каблуках, Элайда зашагала прочь, к выходу из зала.
«Если она и не из Черной Айя, – угрюмо подумала Эгвейн, – то недалеко от них ушла».
Вслух же она пробурчала, обращаясь к Шириам:
– Могли бы и сказать что-нибудь. Вы ведь могли прийти мне на помощь.
– Послушнице я бы помогла, дитя мое, – спокойно ответила Шириам, и Эгвейн скривилась. Шириам вновь назвала ее «дитя мое», как называла прежде. – Я стараюсь защищать послушниц, когда они в том нуждаются, поскольку сами постоять за себя они не могут. А теперь ты – принятая. Пора тебе научиться самой давать отпор.
Эгвейн пытливо всмотрелась в глаза Шириам, гадая про себя, не померещилось ли ей, не сделала ли та особый упор на своих последних словах. Шириам имела такую же возможность, что Элайда, прочитать тот список имен и решить, что Эгвейн как-то связана с Черной Айя. «Свет, ты уже каждую подозревать готова. Но это всяко лучше, чем оказаться мертвой или же захваченной теми тринадцатью и…» Эгвейн поспешила оборвать нить этих размышлений; она совершенно не желала, чтобы они вообще появлялись у нее в голове.
– Шириам, что произошло сегодня? – спросила она. – И не уходите от моего вопроса. – Брови у Шириам взлетели чуть ли не к самой линии волос, и Эгвейн поспешила исправиться. – Я хотела сказать – Шириам Седай. Простите меня, Шириам Седай.
– Не забывай: ты пока еще не Айз Седай, дитя мое. – Несмотря на сталь в голосе, губ Шириам коснулась улыбка, хотя она тотчас же исчезла, когда Айз Седай продолжила: – Я не знаю, что именно случилось. Знаю одно: я очень испугалась, что ты едва не погибла.
– Кто знает, что происходит с теми, кто не выходит из тер’ангриала? – сказала подошедшая к ним Аланна. Зеленая сестра славилась своим вспыльчивым характером и чувством юмора, и поговаривали, что в разговоре она способна перескочить с одной темы на другую, а потом, и глазом моргнуть не успеешь, вернуться к первой, однако на Эгвейн сейчас она взглянула едва ли не с робостью. – Дитя мое, мне следовало все прекратить, пока у меня была возможность, в ту же минуту, как я впервые заметила это… отражение. И оно вернулось. Вот что случилось сегодня. Оно вернулось в тысячекратном размере. Десятитысячным. Тер’ангриал, казалось, едва ли не был готов наглухо отсечь поток от саидар – или же проплавить собой пол. Приношу тебе свои извинения, пусть даже слов недостаточно. Ими не загладить того, что с тобой чуть не случилось. Да, я говорю так, и благодаря Первой Клятве тебе ясно: я говорю правду. Чтобы выразить свои чувства, я испрошу у матери позволение разделить с тобой работу на кухне. Да, и еще вместе с тобой ходить к Шириам. Если бы я поступила как следовало, твоя жизнь не подверглась бы опасности, и я должна теперь искупить свою вину.
Шириам расхохоталась самым оскорбительным образом:
– Она никогда такого не разрешит, Аланна. Сестра – и на кухне, ни много ни мало… Неслыханно. Немыслимо! Ты поступила так, как полагала верным. Тут нет ни капли твоей вины.
– Вы ни в чем не виноваты, Аланна Седай, – промолвила Эгвейн.
«Зачем Аланне так поступать? Не для того же, наверное, чтобы убедить меня, что она никоим образом не замешана  в том, что что-то пошло не так. А тогда, быть может, для того, чтобы иметь возможность ни на минуту не спускать с меня глаз».
Представшая перед ее мысленным взором картина – как гордая Айз Седай трижды в день по локоть влезает в грязные кастрюли, лишь бы проследить за кем-то, – только убедила Эгвейн, что слишком много воли дает она своему воображению. С другой стороны, столь же немыслимо было бы поступить так, как намеревалась Аланна. В любом случае Зеленая сестра, занятая тем, что происходило с тер’ангриалом, не имела никакой возможности взглянуть на список имен.
«Но если Найнив права, то Аланне, будь она из Черной Айя, вовсе незачем видеть эти имена, чтобы желать погубить меня. Хватит об этом!»
– В самом деле, это не ваша вина.
– Поступи я как должно, – стояла на своем Аланна, – этого никогда бы не произошло. Нечто подобное я видела лишь однажды, несколько лет назад, когда мы попытались задействовать в одном помещении два тер’ангриала, вероятно связанные каким-то образом между собой, имеющие нечто общее. Подобная пара встречается чрезвычайно редко. Они оба расплавились, и все сестры, которые находились от этих тер’ангриалов на расстоянии сотни шагов, потом целую неделю мучились от такой головной боли, что никто из них не мог направить ни единой искорки. Что с тобой, дитя мое?
Эгвейн сильнее сжала пальцы на поясном кошеле, отчего перекрученное кольцо крепко прижалось к ладони сквозь слой плотной ткани. Оно, случаем, не нагрелось?
«Свет, да я же сама это сделала».
– Ничего, Аланна Седай. Айз Седай, вы ничего дурного не совершили. Вам незачем делить со мной наказания. Для этого нет ни одной причины. Ни одной!
– Сказано с излишней горячностью, – заметила Шириам, – но верно.
Аланна лишь покачала головой.
– Айз Седай, – неторопливо проговорила Эгвейн, – что это значит – быть Зеленой Айя?
Глаза Шириам расширились от изумления, а Аланна, не скрываясь, ухмыльнулась.
– Только-только получила кольцо на палец, – промолвила Зеленая сестра, – и уже задумываешься, какую Айя избрать? Во-первых, ты должна любить мужчин. Я не имею в виду – быть в них влюбленной, но любить их. Не так, как Голубые, которым мужчины просто нравятся до тех пор, пока те разделяют их стремления и не мешают в делах. И уж точно относиться к ним не так, как Красные, которые мужчин презирают, будто каждый из них несет ответственность за Разлом Мира. – (Алвиарин, Белая сестра, пришедшая вместе с Амерлин, окинула двух Айз Седай и Эгвейн холодным взглядом и прошла мимо.) – И не так, как принято среди Белых, – со смешком добавила Аланна, – у которых в жизни вообще нет места для каких-либо страстей.
– Я вовсе не это имела в виду, Аланна Седай. Мне хочется знать, каково это  – быть Зеленой сестрой.
Девушка не была уверена, поймет ли ее Аланна, потому как и сама не до конца осознавала, о чем хочет спросить, однако Аланна медленно и задумчиво покивала, словно для нее все было ясно.
– Коричневые ищут знания, Голубые раскрывают причины событий, Белые исследуют проблемы истины посредством неумолимой логики. Разумеется, кое-что из этого делаем мы все. Но быть Зеленой означает держаться наготове. – В голосе Аланны прозвучала нотка гордости. – Во времена Троллоковых войн нас часто называли Боевой Айя. Все Айз Седай помогали сражаться когда и где только могли, но лишь Зеленые Айя были с войсками всегда, участвовали чуть ли не в каждой битве. Мы противостояли Повелителям ужаса. Боевые Айя. И сейчас мы остаемся в готовности к нашествию троллоков на юг, к Тармон Гай’дон, к Последней битве. Там будет наше место. Это и означает быть Зеленой Айя.
– Спасибо, Айз Седай, – сказала Эгвейн. «Выходит, вот такой я была? Или же такой я стану? Свет, как же мне хочется знать, было ли происходившее в тер’ангриале реальным, было ли оно хоть как-то связано с тем, что происходит здесь и сейчас».
К Шириам, Аланне и Эгвейн приблизилась Амерлин, и женщины присели перед ней в глубоком реверансе.
– Как себя чувствуешь, дочь моя? – спросила Амерлин, обращаясь к Эгвейн. На миг ее взгляд упал на бумажный уголок, выглядывавший из-под платья послушницы в руках девушки, но она тут же снова обратила свой взор на лицо Эгвейн. – Надеюсь, еще при жизни я выясню, в чем причина того, что произошло сегодня.
Эгвейн залилась румянцем:
– Со мной все хорошо, мать.
К удивлению девушки, Аланна все-таки обратилась к Амерлин с той самой просьбой, о какой говорила.
– Ни о чем подобном никогда не слышала! – рявкнула Амерлин. – Корабельщик не станет мараться в иле вместе с трюмными мальчишками, пусть даже он самолично и загнал свое судно на отмель. – Она посмотрела на Эгвейн, и в ее взоре отразилось беспокойство. И гнев. – Я понимаю и разделяю твою озабоченность, Аланна. Какой бы проступок ни совершило это дитя, подобного оно не заслужило. Что ж, ладно. Раз это поможет тебе успокоить чувства, ты можешь посетить Шириам. Но все должно остаться строго между вами двоими. Я не допущу, чтобы Айз Седай превращалась в посмешище, пусть даже и в стенах Башни.
Эгвейн уже открыла рот, чтобы во всем признаться и отдать кольцо: «Не нужна мне эта проклятая вещь, в самом деле не нужна», однако ее опередила Аланна:
– А что насчет второго, мать?
– Не делай глупостей, дочь моя. – Амерлин явно рассердилась, а голос ее звучал еще более разгневанно. – И дня не пройдет, как над тобой станут смеяться все, кроме тех, кто решит, что ты спятила. И не думай, что насмешки над тобой потом прекратятся. Байки, подобные этой, имеют обыкновение расползаться. Рассказы о судомойке Айз Седай  станут передаваться из уст в уста повсюду от Тира до Марадона. И это отразится на всех наших сестрах. Нет. Если ты хочешь избавиться от какого-то чувства вины, но не в состоянии справиться с этим как взрослая женщина… Тогда ладно. Я уже сказала тебе: можешь нанести визит Шириам. Будешь уходить сегодня, составь ей компанию. У тебя будет ночь, чтобы решить, есть ли от этого какой-то толк. А завтра займешься делом – ты должна выяснить, что же здесь пошло не так сегодня вечером!
– Да, мать. – Голос Аланны был совершенно бесстрастным.
У Эгвейн тут же пропало всякое желание признаваться. Аланна позволила себе лишь одну мимолетную вспышку разочарования, когда поняла, что Амерлин не отправит ее на кухню вместе с Эгвейн.
«Наказанной она хочет быть ничуть не больше, чем любой человек в здравом уме. Ей необходим повод для того, чтобы находиться рядом со мной. Свет, не могла же она намеренно помешать действию тер’ангриала, ведь сбой случился из-за меня. Может ли она быть из Черной Айя?»
Погруженная в свои мысли, Эгвейн услышала, как кто-то откашлялся, потом еще раз, погромче. Девушка подняла взгляд. Амерлин сверлила ее раздраженным взором, а когда заговорила, то чуть ли не чеканила каждое свое слово.
– Раз уж ты спишь на ходу, дитя мое, думаю, лучше тебе отправиться в постель. – На миг она бросила взор на стопку бумаг, которую едва было видно в ворохе вещей в руках Эгвейн. – Завтра тебе предстоит немало потрудиться, да и во все последующие дни.
Амерлин задержала свой взор на Эгвейн еще на несколько мгновений, а затем, широко шагая, двинулась прочь, прежде чем кто-либо из ее собеседниц успел присесть в реверансе.
Едва Амерлин отошла настолько, чтобы не расслышать ее слов, как Шириам сердито накинулась на Аланну. Зеленая Айз Седай лишь надулась и, ничего не говоря и сверкая глазами, внимала речам Шириам:
– Аланна, ты и впрямь  с ума сошла! Дура ты, и вдвойне дура, если думаешь, будто я, коли мы вместе были послушницами, стану с тобой церемониться. Или ты Драконом одержима, чтобы?.. – Шириам вдруг заметила Эгвейн, и тут же гнев наставницы послушниц, обнаружившей иную мишень, обратился на девушку. – Мне что, послышалось, принятая, или Престол Амерлин велела тебе отправляться в постель? Если хоть словечком обмолвишься о том, что тут услышала, то ты у меня возжелаешь, чтобы я тебя в поле закопала, землю тобой удобрив. Завтра утром, когда колокол пробьет первый час, жду тебя в своем кабинете – и ни мигом позже. Марш отсюда! Сейчас же!
И Эгвейн отправилась восвояси. Голова у нее кружилась. Мысли не давали покоя. «Есть ли здесь хоть кто-то, кому я могу доверять? Амерлин? Она отправила нас выслеживать тринадцать приспешниц Темного из Черной Айя, забыв при сем упомянуть, что именно столько их необходимо, чтобы они обратили к Тени женщину, способную направлять Силу, против ее воли. Кому же мне верить?»
Оставаться одной Эгвейн не хотелось, сама мысль об одиночестве ей была невыносима, и потому она поспешила на половину, отведенную принятым, размышляя о том, что завтра ей нужно будет и самой сюда перебираться. Едва постучав в дверь комнаты Найнив, она сразу же ее распахнула. Найнив она могла довериться во всем. Ей и Илэйн.
Но Найнив сидела на одном из двух своих стульев, а ей в колени уткнулась лицом Илэйн. Плечи девушки вздрагивали от приглушенного плача – того, что настигает, когда не остается сил для бурных рыданий, но боль все еще пылает в душе. Влага также поблескивала и на щеках Найнив. На руке, которой Найнив нежно поглаживала Илэйн по волосам, тускло блестело такое же кольцо Великого Змея, как и на руке Илэйн, вцепившейся в юбку подруги.
Илэйн подняла покрасневшее и опухшее от долгого плача лицо и заметила Эгвейн; сквозь слезы она произнесла, всхлипывая:
– Эгвейн, не могла же я быть таким чудовищем… Просто не могла!
Странное происшествие с тер’ангриалом, опасения Эгвейн, что кто-то смог прочитать полученные ею от Верин бумаги, ее собственные подозрения в отношении каждой женщины, присутствовавшей в том подземном купольном зале, – все это было ужасно, однако эти события пусть грубо, безжалостно, но оградили девушку от того, что случилось с ней внутри тер’ангриала. Те тревоги пришли извне; внутри же засело иное. Слова Илэйн смели заслон, и то, что таилось внутри, обрушилось на Эгвейн, подобно рухнувшему на голову потолку. Ранд – ее муж, и ее дитя – Джойя. Ранд, придавленный балкой, умоляет Эгвейн убить его. Ранд закован в цепи, и его вот-вот укротят.
Неожиданно, сама не осознавая того, что делает, Эгвейн упала на колени рядом с Илэйн, и все те слезы, что должны были пролиться раньше, хлынули неудержимым потоком.
– Найнив, я не смогла ему помочь! – рыдала она. – Я просто бросила его там!
Найнив вздрогнула, словно ее ударили, но уже через миг обняла обеих, и Эгвейн, и Илэйн, мягко прижимая девушек к себе и утешая.
– Тише, тише… – негромким голосом успокаивала их Найнив. – Со временем боль ослабнет. Пусть немного, но станет легче. Придет день – и мы заставим их заплатить свою цену. Не плачьте. Успокойтесь…

Глава 24. Открытия в разведке

Пробившийся сквозь резные ставни солнечный свет медленно прополз по кровати и разбудил Мэта. Он полежал еще немного, хмуро глядя в потолок. Ни одного плана побега из Тар Валона довести до ума ему так и не удалось – сон успел одолеть его раньше, однако решимости Мэт не утратил. И пусть слишком многое в его памяти по-прежнему покрывал туман, сдаваться он не собирался.
Явились две деятельные служанки, которые принесли горячую воду и ломящийся от еды поднос. То и дело посмеиваясь, они принялись твердить ему: он уже выглядит гораздо лучше и очень скоро встанет на ноги, если будет делать, что велят ему Айз Седай. Отвечал им Мэт немногословно, стараясь не показаться желчным или резким. «Пусть думают, что я их слушаться буду». От исходящих от подноса вкусных запахов в животе у него заурчало.
Когда служанки ушли, Мэт отбросил одеяло и выскочил из кровати налить воды для умывания и бритья, задержавшись лишь для того, чтобы сунуть в рот добрую половину куска ветчины. Разглядывая свое отражение в зеркале над умывальником, юноша на какое-то время перестал намыливать лицо. И верно, выглядел он получше.
Щеки у Мэта еще оставались ввалившимися, но уже не так сильно, как раньше. Пропали темные круги под глазами, да и сами глаза больше не казались столь глубоко запавшими. Как будто каждый съеденный им вчера вечером кусок нарос плотью у него на костях. Он даже чувствовал себя окрепшим.
– Такими темпами, – пробормотал Мэт, – я удеру отсюда прежде, чем они поймут, что я задумал.
Но изумление все равно не оставляло юношу, когда, побрившись, он сел и умял разложенные на подносе ветчину, репу и груши – все до последней крошки.
Мэт был уверен: от него ждали, что после завтрака он вновь заберется в постель, однако вместо этого юноша оделся. Потопав, чтобы сапоги сели поудобней, Мэт осмотрел свою запасную одежду и решил ее пока не брать. «Перво-наперво мне нужно понять, как быть и что делать. И если одежку придется оставить…» Стаканчики с игральными костями Мэт засунул в свой поясной кошель. С их помощью он сумеет раздобыть любую одежду, которая ему понадобится.
Открыв дверь, Мэт выглянул наружу. В коридоре было множество дверей, обшитых панелями из бледного золотистого дерева, меж ними висели красочные гобелены, по выложенному белой плиткой полу бежала узкая ковровая дорожка голубого цвета. В коридоре не было ни души. Вовсе никакой охраны. Перекинув плащ через плечо, Мэт поспешил выйти из комнаты. Теперь нужно отыскать путь наружу.
Поплутав немного по ведущим вниз лестницам, коридорам и открытым дворикам, он наконец обнаружил то, что искал, – выход наружу. По пути ему попадались люди: служанки и одетые в белое послушницы, спешившие куда-то по каждодневным делам или с какими-то поручениями, причем двигались они даже быстрее служанок; немногочисленные работники в добротной простой одежде переносили огромные сундуки или тащили другие тяжелые вещи; проносились принятые в своих платьях с многоцветной каймой по подолу. Ему даже встретилось несколько Айз Седай.
Мэта Айз Седай как будто не замечали, с уверенным видом шагая мимо, устремленные к какой-то своей цели, или же бросали на него мимолетные взгляды. Одежда на нем была деревенская, хотя и хорошо пошитая; бродягой он не выглядел, и, судя по встреченным им слугам, было понятно, что мужчин в эту часть Башни допускают. Мэт подозревал, что Айз Седай, наверное, принимали его за одного из работников, и это юношу вполне устраивало – лишь бы никто не требовал от него что-нибудь тяжелое перетаскивать.
К сожалению Мэта, среди женщин, которых он увидел, не оказалось ни Эгвейн, ни Найнив, ни хотя бы Илэйн.
«Собой-то Илэйн хороша, пускай даже нос нередко задирает. И она могла бы подсказать мне, где найти Эгвейн и Мудрую. Не могу же я уйти не попрощавшись. Свет, не станет же никто из них выдавать меня лишь потому, что они собираются стать Айз Седай? Чтоб мне сгореть тогда, дураку! Нет, никогда они так не поступят. В любом случае рискнуть мне стоит».
Но, очутившись на свежем воздухе, под ярким утренним небом, в котором плыли редкие белые облака, Мэт на время выбросил из головы все мысли о женщинах. Перед ним оказался просторный, мощенный плитняком двор с непритязательным каменным фонтаном посередине. На дальней стороне двора находилась казарма, сложенная из серого камня. Здание выглядело громадным валуном в окружении немногочисленных деревьев, растущих из обложенных камнями отверстий в известняковых плитах. Перед длинным низким зданием сидели гвардейцы, они были без мундиров, в рубахах, кто-то чистил оружие или доспехи, кто-то приводил в порядок снаряжение. Вот гвардейцы-то как раз Мэту сейчас и нужны.
И он, поглядывая на солдат, стал прохаживаться по двору, как будто от нечего делать. Занимаясь своими делами, они разговаривали друг с другом и пересмеивались – точь-в-точь как деревенские мужчины после страдной поры. Кто-нибудь из них нет-нет да поглядывал с любопытством на прогуливающегося неподалеку Мэта, но никому в голову не приходило выяснять, вправе ли он тут находиться. Время от времени Мэт задавал кому-то из солдат праздные вопросы. И в конце концов получил ответ, который его интересовал.
– Стража на мосту? – сказал коренастый темноволосый мужчина, старше Мэта от силы лет на пять. В его выговоре был заметен сильный иллианский акцент. Возможно, он и был молод, но его левую щеку пересекал тонкий белый шрам, а руки, смазывающие меч, двигались привычно и со знанием дела. Прежде чем вернуться к своему занятию, он искоса глянул на Мэта снизу вверх. – Я сам состою в мостовой страже и этим вечером опять в караул заступаю. А почему ты спрашиваешь?
– Просто интересно, что там да как, на той стороне реки. – «Кстати, и об этом мне тоже не худо бы разузнать». – Стоит ли в путь отправляться? Не развезло ли дороги? Вроде грязи быть не должно, ведь особо дождей-то не было, если я верно припоминаю.
– Это на какой стороне реки? – безмятежно поинтересовался у Мэта стражник. Его взгляд не отрывался от промасленного лоскута, которым он водил по клинку.
– Э-э… на восточной… На восточном берегу.
– Там не грязь. Белоплащники. – Мужчина наклонился вбок и сплюнул, но голос его не изменился. – Белоплащники норовят сунуть нос в каждую деревню на десять миль окрест. Хоть вреда от них никому пока не было, само их присутствие людям радости не доставляет. Да изменит мне удача, ежели я не думаю, что они хотят вывести нас из себя, делая вид, будто готовы напасть, подвернись им такая возможность. Так что для любого, кто в путь намерен отправиться, там ничего хорошего нет.
– А на западе что тогда?
– То же самое. – Стражник поднял взгляд на Мэта. – Но ты, парень, не перейдешь мост ни на восток, ни на запад. Да покинет меня удача, коли имя твое не Мэтрим Коутон. Прошлой ночью сестра собственной персоной явилась к мосту, где я был на страже. Твое описание она вбивала нам в голову до тех пор, покуда каждый твои приметы назубок не выучил. «Он – гость, – говорила она, – так что вреда ему не чините. Но и город ему покидать не позволяйте, хоть по рукам и ногам вяжите, лишь бы через мост не пропустить». – Глаза стражника сузились. – Ты у них чего украл, что ли? – спросил он полным сомнения голосом. – Не похож ты на тех, кого сестры зовут погостить.
– Ничего я не крал! – негодующе воскликнул Мэт. «Чтоб мне сгореть, запросто отсюда мне не ускользнуть. Мне даже шанса не оставили. Наверняка всем  им обо мне известно». – Я не вор!
– Да, по лицу вижу: не вор. Нет в тебе ничего от вора. Но на того малого, что дня три назад пытался сторговать мне Рог Валир, чем-то ты смахиваешь. Уж так он расписывал и клялся, что тот настоящий, такой весь погнутый и побитый, как положено. А у тебя Рога Валир на продажу нет? Или, может, меч Дракона предложишь?
Услышав про Рог, Мэт дернулся, однако исхитрился спокойным тоном произнести:
– Я был болен.
Теперь на него смотрели и другие стражники. «Свет, да теперь они все знают, что мне не разрешено покидать город». Мэт через силу рассмеялся и сказал:
– Сестры меня Исцелили. – При этих словах кое-кто из стражников нахмурился. Может, они считают, что всем прочим людям положено выказывать Айз Седай куда больше уважения и нельзя сестрами называть? – Наверное, Айз Седай считают, что мне нельзя уходить, пока окончательно не восстановлю свои силы.
Юноша пытался каждому из смотревших на него гвардейцев внушить, что так оно и есть. «Просто человек, который был Исцелен. Ничего больше. И никаких особенных причин волноваться из-за него в дальнейшем».
Иллианец кивнул:
– Да, следы болезни у тебя на лице видны. Пожалуй, в этом причина. Но я никогда не слышал, чтобы так старались удержать в городе какого-то больного.
– Только по этой причине, – твердо заявил Мэт; но они продолжали смотреть на него. – Ну, мне пора. Мне нужны прогулки, они сказали. Гулять побольше и подольше. Чтобы силы восстановить, сами понимаете.
Уходя, Мэт спиной чувствовал, как его провожают взглядами, и нахмурился. Он-то ведь всего-навсего хотел разузнать, насколько широко разослали его описание. Если бы о его приметах были извещены только офицеры, которые командовали караулами у мостов, еще можно было попытаться проскользнуть мимо стражи. Что-что, а пробираться незамеченным туда, куда ему было надо, у Мэта всегда выходило неплохо. И обратно выбираться тоже. Хочешь не хочешь, а подобный талант разовьешь, когда матушка твоя постоянно подозревает, будто ты затеваешь какую-то проказу, а у тебя две сестрицы, готовые на тебя наябедничать. «И вот убедился: половина этой набитой гвардейцами казармы в состоянии меня опознать. Кровь и проклятый пепел!»
Бо́льшую часть владений Башни занимали сады, в которых густо росли деревья – болотный мирт, берестянка и вязы, и вскоре Мэт обнаружил, что шагает по широкой петляющей дорожке, посыпанной гравием. Можно было подумать, что эта тропка проходит где-нибудь в окрестностях обычной деревни, если бы не башни, видневшиеся над кронами деревьев. И не белая громада самой Башни, что высилась позади Мэта и тяготила его так, словно он нес ее на своих плечах. Если с территории Башни и есть какие-то выходы, к которым не приставлена бдительная стража, то их, видимо, следует искать здесь. Если они вообще существуют.
На дорожке впереди Мэт увидел девушку в белом наряде послушницы, шагавшую ему навстречу. Погруженная в собственные мысли, она не сразу заметила Мэта. Когда же девушка приблизилась настолько, что он как следует рассмотрел ее большие темные глаза и то, как заплетены в косу ее волосы, юноша заухмылялся. Он знал ее – так подсказало Мэту воспоминание, всплывшее из туманных глубин памяти, – хотя никак не ожидал встретить здесь. Сам он полагал, что вообще больше никогда не увидит эту девушку. Мэт усмехнулся про себя: «Удача воздает за невезение». Насколько он мог припомнить, эта девушка совсем не прочь была глазки парням строить и возле них увиваться.
– Эльзе! – окликнул ее Мэт. – Эльзе Гринвелл! Помнишь меня? Я – Мэт Коутон. Мы с другом были как-то на ферме твоего отца. Припоминаешь? А ты, как погляжу, решила Айз Седай стать?
Остановившись как вкопанная, девушка уставилась на него.
– Почему ты встал с постели и из комнаты ушел? – без всякого тепла в голосе спросила она.
– Значит, тебе об этом известно? – Мэт шагнул было к ней ближе, но девушка отступила назад, сохраняя дистанцию. Мэт остановился. – Эльзе, моя хворь не заразна. К тому же меня Исцелили. – Ее большие темные глаза показались Мэту куда более проницательными, чем он помнил, и совсем не такими теплыми, как когда-то, но Мэт предположил: это следствие ее обучения на Айз Седай. – В чем дело, Эльзе? Ты так смотришь, будто меня знать не знаешь.
– Я тебя знаю, – промолвила девушка. Держалась она тоже иначе, чем ему помнилось; Мэт подумал, что сейчас Эльзе могла бы поучить сдержанности и манерам Илэйн. – Мне надо… кое-что сделать. Дай мне пройти.
Он состроил презрительную гримасу. Ширины дорожки хватало свободно разойтись шестерым.
– Но я же сказал – это не заразно.
– Пропусти!
Бурча себе под нос, Мэт отступил на краешек посыпанной гравием дорожки. Девушка прошла мимо юноши по другой ее стороне, настороженно следя, чтобы он не приближался. Едва миновав юношу, Эльзе ускорила шаг, беспрестанно оглядываясь на него через плечо, пока не исчезла за поворотом.
«Хотела убедиться, что я не пойду за ней, – угрюмо подумал Мэт. – Сначала стражники, а теперь еще и Эльзе. Удача сегодня не со мной».
Мэт зашагал дальше и вскоре услышал доносящийся откуда-то спереди, в стороне от дорожки, громкий частый стук – как будто дюжины палок бились друг о друга. Заинтересовавшись, он повернул и направился на эти звуки через гущу деревьев.
Вскоре Мэт вышел к обширному участку голой, плотно утоптанной земли, площадка имела не менее пятидесяти шагов в ширину, а в длину была почти вдвое больше того. Вокруг нее, под деревьями, на расстоянии друг от друга располагались деревянные стойки, где стояли боевые посохи и лежали учебные мечи, сделанные из неплотно связанных вместе длинных деревянных пластин; еще Мэт разглядел там несколько настоящих мечей, боевых топоров и копий.
Рассредоточившись по площадке парами, мужчины, большинство из которых были раздеты по пояс, лупили друг друга тренировочными мечами. Некоторые двигались столь плавно, что, казалось, едва ли не танцевали друг с другом, перетекая из стойки в стойку, от удара к парированию единым движением. На первый взгляд они ничем, за исключением мастерства, не отличались от прочих, но Мэт был уверен: он видит перед собой Стражей.
Те, кто двигался не особо плавно, были моложе, и каждая такая пара вела бой под бдительным надзором воина постарше; эти бойцы, даже стоя неподвижно, казалось, излучали опасную грацию.
«Стражи и ученики», – решил Мэт.
Он не был единственным зрителем. Не далее десяти шагов от него стояло с десяток женщин с лицами Айз Седай, на которых не отражалось возраста, и столько же принятых в белых платьях с разноцветной каймой. Все они наблюдали за парой учеников – те, обнаженные по пояс, с блестящими от пота телами, вели схватку под руководством Стража, весьма смахивающего на каменную глыбу. В руке наставник держал трубку с коротким чубуком, которой он направлял действия своих подопечных, и вокруг него вились сизые шлейфы табачного дыма.
Усевшись со скрещенными ногами у ствола болотного мирта, Мэт выковырял из земли три больших камешка и принялся лениво ими жонглировать. Нет, слабости юноша совсем не чувствовал, но так хорошо было просто посидеть. Если есть выход с территории Башни, то он никуда не денется, пока Мэт немного отдохнет.
Не прошло и пяти минут, а он уже понял, за кем следили Айз Седай и принятые. Одним из учеников массивного Стража был высокий гибкий парень, двигающийся с кошачьей грацией. «И симпатичный, как девица», – подумал Мэт, поморщившись. Все женщины, даже Айз Седай, не сводили с высокого юноши сверкающих глаз.
С учебным мечом высокий парень обращался почти столь же ловко, как Стражи, и нередко удостаивался за свое умение одобрительных замечаний учителя, которые тот произносил скрипучим голосом. И не сказать, что его соперник, юноша постарше Мэта, с рыжевато-золотистыми волосами, был недоучкой. Вовсе нет, насколько видел Мэт, хотя он никогда и не утверждал, будто разбирается в мечах и владеет ими. Каждую молниеносную атаку партнера золотоволосый встречал и отбивал раньше, чем оружие из скрепленных пластин успевало ударить его, и даже порой сам начинал атаку. Но красавчик-противник всякий раз отражал его выпады и за один удар сердца опять переходил в нападение.
Мэт перекинул камешки с руки на руку и по-прежнему продолжал подбрасывать их в воздух. У него появилась мысль, что едва ли он захотел бы выйти на бой с кем-то из этих парней. И уж точно не с мечом в руках.
– Прекратить бой! – Голос Стража прозвучал подобно грохоту высыпающихся из ведра камней. Тяжело дыша, бойцы опустили тренировочные мечи. Их волосы, пропитавшиеся по́том, влажно блестели. – Можете отдохнуть, пока я докурю трубку. Но недолго – табака у меня на донышке.
Теперь, когда парни прекратили свой танец, Мэт сумел хорошенько рассмотреть юношу с рыжевато-золотистыми волосами и выронил камни на землю.
«Чтоб мне сгореть, ставлю на кон свой кошелек, что это брат Илэйн. А если второй – не Галад, то я готов съесть свои сапоги».
Половина разговоров, что вела Илэйн во время путешествия от мыса Томан, как казалось, была о достоинствах Гавина и недостатках Галада. О, и у Гавина Илэйн находила кое-какие недостатки, но незначительные; для Мэта упомянутые ею качества были того сорта, которые никто, кроме родной сестры, вообще не посчитал бы пороками. Галад же, судя по описаниям Илэйн, представлялся таким, каким своего сына желала бы видеть любая мать. Как решил Мэт, едва ли ему захотелось бы проводить время в компании с Галадом. Всякий раз при упоминании Галада Эгвейн заливалась румянцем, хотя, по-видимому, думала, что ее смущения никто не замечает.
Когда Гавин и Галад прекратили схватку, в группе глазеющих на парней женщин поднялось волнение, и показалось, будто вот-вот они все в едином порыве устремятся к ним. Но Гавин заметил Мэта, что-то тихо сказал Галаду, и оба они зашагали мимо женщин. Айз Седай и принятые повернулись, провожая их взглядами. Когда парни приблизились, Мэт с усилием поднялся на ноги.
– Ты – Мэт Коутон? – с широкой ухмылкой спросил Гавин. – Я был уверен, что признал тебя по тому описанию, что давала Эгвейн. И Илэйн тоже. Насколько понимаю, ты был болен. Сейчас тебе лучше?
– Со мной все в порядке, – ответил Мэт. Он размышлял, не надо ли ему именовать Гавина милордом или кем-нибудь в этом роде. Обращаться к Илэйн «миледи» он не пожелал – вообще-то говоря, она того и не требовала – и решил, что не станет с ее братом блистать учтивостью и всякие церемонии разводить.
– Ты пришел на учебный двор учиться владению мечом? – спросил Галад.
Мэт покачал головой:
– Нет, просто прогуливаюсь. Да и в мечах я мало что понимаю. Я бы скорее положился на хороший лук или добрый посох. С ними-то я знаю, как обращаться.
– Если проводишь много времени рядом с Найнив, – произнес Галад, – тебе, чтобы защитить себя, понадобятся и лук, и посох, а заодно  и меч. И то не знаю, хватит ли этого.
Гавин с любопытством взглянул на брата:
– Галад, считай, что ты пошутил.
– У меня есть чувство юмора, Гавин, – нахмурившись, сказал Галад. – Ты полагал, его у меня нет только потому, что меня не тянет насмехаться над людьми.
Тряхнув головой, Гавин обернулся к Мэту:
– Тебе стоит поучиться обращению с мечом. В наши дни подобные навыки каждому могут пригодиться. Твой друг Ранд ал’Тор носил весьма необычный меч. Ты о нем что-нибудь слышал?
– Я давно уже не видел Ранда, – быстро ответил Мэт. При упоминании Ранда взор Гавина, всего на миг, стал очень внимательным. «Свет, он  знает о Ранде? Не может быть. Он бы тогда сразу объявил меня приспешником Темного, просто потому, что я друг Ранда. Но что-то он знает». – А мечи, знаешь ли, не всегда самое главное. Думаю, я любому из вас смог бы задать жару с моим посохом против ваших мечей.
Гавин закашлялся, очевидно, чтобы удержать смех. С подчеркнутой вежливостью он заметил:
– Должно быть, ты весьма искусен.
На лице Галада явственно читалось, что он услышанному не верит.
Наверное, причиной стало то, что оба они явно думали, будто парень вконец заврался. Возможно, повлиял принявший неудачный оборот разговор с гвардейцем. Или же дело в том, что Эльзе, которая едва ли не липла к парням, не захотела с ним знаться, а все те женщины глазели на Галада, как кошки на крынку со сметаной. Что Айз Седай, что принятые – не важно, все равно они оставались женщинами. Все эти объяснения промелькнули в голове Мэта, но он сердито отбросил их, особенно последнее. Он собирался сделать это ради того, чтобы позабавиться. Ну а заодно и деньжатами разжиться. Не придется даже ждать, когда ему вновь улыбнется удача.
– Ставлю две серебряные марки, – заявил Мэт, – против двух от каждого из вас – на то, что побью вас сразу обоих. По-моему, ставка – честнее не бывает. Вас – двое, я – один, так что два к одному – вполне справедливый расклад.
При виде испуганного выражения на их лицах Мэт едва не расхохотался.
– Мэт, – промолвил Гавин, – не надо никаких ставок. Ты же после болезни. Когда окрепнешь, вот тогда давай и устроим схватку.
– Едва ли пари будет честным, – сказал Галад. – Я не приму твоей ставки – ни сейчас, ни потом. Ты ведь из той же деревни, что и Эгвейн? Я… Мне бы не хотелось ее расстроить.
– Она-то тут при чем? Ударьте меня разок одним из своих мечей, и я вручу каждому из вас по серебряной марке. Если же я возьму над вами верх и вы сами сдадитесь, то с вас каждого по две марки. Думаете, не справитесь?
– Это глупо, – сказал Галад. – У тебя не будет ни шанса и против одного обученного мечника, не говоря уже о том, чтобы выстоять против двоих. Я не соглашусь на такое преимущество.
– Ты так думаешь? – раздался грохочущий голос. К ним, хмуря густые черные брови, подошел тот громадный Страж. – По-твоему, вы двое настолько хороши во владении мечом, чтобы одолеть парня с палкой?
– Это будет нечестно, Хаммар Гайдин, – сказал Галад.
– Он же после болезни, – добавил Гавин. – Зачем все это?
– По местам, – проскрежетал Хаммар, кивком указав через плечо на площадку. Кинув на Мэта сочувственные взгляды, Галад и Гавин повиновались приказу. Страж с сомнением оглядел Мэта с головы до пят. – Парень, ты уверен в себе? Не поспешил ли? А то вот посмотрел сейчас на тебя поближе и вижу – лучше бы тебе еще в постели полежать.
– Я как раз оттуда выбрался, – сказал Мэт, – и я справлюсь. Должен справиться. Что-то не хочется мне две свои марки потерять.
Хаммар в удивлении приподнял брови:
– Ты и впрямь намерен сделать ставку, паренек?
– Мне нужны деньги, – засмеялся Мэт.
Смех его разом оборвался, когда он повернулся к ближайшей стойке с посохами, и колени у него при этом едва не подломились. Мэт выпрямил ноги так быстро, что решил: любой, кто заметил его заминку, подумает, что юноша просто запнулся. У стойки он ненадолго задержался, чтобы выбрать оружие, и остановился в конце концов на шесте около двух дюймов толщиной и почти на фут выше своего роста.
«Я должен выиграть. Раз уж я, дурень такой, открыл рот, то теперь мне нужно победить. Не могу позволить себе лишиться двух марок. Если их не будет, с чего тогда начинать? Целая вечность уйдет на то, чтобы найти деньги, которые мне нужны».
Когда Мэт повернулся обратно, обеими руками держа перед собой посох, Гавин с Галадом уже поджидали его на площадке. «Я должен выиграть».
– Удача, – прошептал Мэт. – Пора метнуть кости.
Хаммар бросил на юношу странный взгляд:
– Говоришь на древнем наречии, парень?
В ответ Мэт лишь молча взглянул на Стража. Он почувствовал, как его пробрало холодом до самых костей. С трудом заставив себя поднять ногу и сделать первый шаг, Мэт двинулся на тренировочную площадку.
– Не забудьте про ставку! – громко сказал он. – По две серебряные марки с каждого против двух моих.
Принятые, когда поняли, что происходит, стали переговариваться приглушенными голосами. Айз Седай наблюдали за происходившим в молчании. В осуждающем молчании.
Гавин и Галад разошлись по разные стороны от Мэта, держа дистанцию и не поднимая пока оружия в боевую позицию.
– Никаких ставок, – сказал Гавин. – Никакого пари.
Одновременно с ним Галад произнес:
– Я не стану отнимать у тебя деньги подобным способом.
– А я вот намерен отнять ваши, – ответил Мэт.
– По рукам! – прорычал Хаммар. – Если у них не хватает духу ответить на твою ставку, парень, я сам покрою проигрыш.
– Замечательно, – сказал Галад. – Если он настаивает на пари – по рукам!
Гавин поколебался мгновение, а потом проворчал:
– Ладно, тогда по рукам. Давайте положим конец этой комедии.
Только первого движения Мэт и ждал. В тот миг, как Галад устремился к нему, Мэт сдвинул хват на посохе и крутанулся на месте, ударив концом посоха высокого парня по ребрам, отчего тот споткнулся, сдавленно хрюкнув. Шест отскочил от Галада, и Мэт продолжил разворот, обратив свое оружие против Гавина, едва тот оказался в пределах досягаемости. Посох опустился, стремительно поднырнул под учебный меч Гавина и подсек тому ногу сильным ударом по лодыжке. Пока Гавин падал, Мэт успел довершить разворот и врезал Галаду по запястью поднятой правой руки, отправив учебный меч противника в полет. Словно не чувствуя боли в запястье, Галад текучим движением бросился за своим оружием, сделал прыжок с перекатом и вскочил на ноги, сжимая меч обеими руками.
Оставив его пока без внимания, Мэт наполовину повернулся, перехватывая посох, и на всю его длину хлестнул наотмашь себе за спину. Гавин, едва начавший подниматься, с глухим стуком получил концом посоха сбоку по голове, и густые волосы лишь отчасти смягчили сильный удар. Гавин рухнул как подкошенный.
Краешком глаза Мэт заметил Айз Седай, кинувшуюся на помощь упавшему брату Илэйн. «Надеюсь, с ним ничего не случилось. Все должно быть хорошо. Бывало, я и сильней расшибался, а тут-то – все равно что с забора упасть». Мэту еще оставалось с Галадом справиться, а судя по тому, как Галад удерживал равновесие, балансируя на носках, и как выверенно поднял меч, Мэта воспринимать он начал всерьез.
И именно в этот момент у Мэта стали подкашиваться ноги. «О Свет, сейчас не время для слабости!» Но Мэт чувствовал, как оно вновь наползает – то чувство потери сил и такого голода, словно он не ел несколько дней. «А если я ждать стану, пока он сам ко мне не приблизится, то упаду тут ничком». С трудом заставив колени выпрямиться, он шагнул вперед. «Удача, не покинь меня!»
И с первого удара Мэт понял, что везение, или мастерство, или то нечто, которое до сих пор его вело, по-прежнему оставалось с ним. Громко клацнуло дерево, и Галад сумел отразить первую атаку, парировал и второй удар, и третий, и следующий, но его лицо застыло от напряжения. Он был искусным фехтовальщиком, в ловкости владения мечом мало в чем уступавшим Стражам, и ему приходилось пускать в ход каждую унцию своего мастерства, чтобы избежать шеста Мэта. Он не атаковал; все, что он мог, – защищаться. Галад все время отходил в сторону, стараясь не позволить оттеснить себя назад, но Мэт все напирал, а посох так и мелькал, сливаясь в пятно. И Галад сделал шаг назад, потом отступил еще и еще; деревянный клинок – слабая защита против боевого посоха.
Голод грыз Мэта, будто внутри у него поселилась злобная ласка, и не одна. Пот катился со лба, щипля глаза, и силы Мэта начали таять, словно бы утекая вместе с потом. «Нет, не сейчас. Мне нельзя давать слабину. Я должен победить. Сейчас». Взревев, он бросил все без остатка силы в последний натиск.
Посох стремительным движением миновал меч Галада и нанес быструю череду ударов – сначала по колену, затем по запястью, по ребрам, а в завершение конец посоха, точно копье, с силой ткнулся ему в живот. Галад со стоном сложился пополам, силясь не упасть. Посох дрожал в руках Мэта, готовый добить противника, тычком раздробив ему горло. Галад грузно осел наземь.
Мэт, осознав, что́ едва сейчас не совершил, чуть не выронил посох. «Победить, а не убить. Свет, о чем я думаю?» Машинально Мэт опустил конец посоха на землю, и едва он так сделал, юноше пришлось вцепиться в него, чтобы устоять на ногах. Голод опустошал его, словно нож, выскабливающий из костей мозг. Внезапно до него дошло, что за поединком наблюдали не только Айз Седай и принятые. Все тренировки, все учебные бои прекратились. И Стражи, и их ученики стояли и смотрели на Мэта.
Подошел Хаммар и встал рядом с Галадом, который до сих пор, постанывая, лежал на земле и пытался подняться. Страж возвысил голос, почти закричав:
– Кто был величайшим мастером клинка всех времен?
Из глоток десятков учеников вырвался рев:
– Джеаром, Гайдин!
– Да! – выкрикнул Хаммар и повернулся, чтобы убедиться, что его всем слышно. – За свою жизнь Джеаром сражался более десяти тысяч раз – в битвах и в поединках один на один. И побежден был лишь единожды. Фермером, вооруженным посохом! Запомните это. Запомните, что вы сейчас видели. – Он опустил взгляд на Галада и понизил голос. – Раз ты до сих пор не можешь встать, парень, то все кончено.
Хаммар поднял руку, и Айз Седай с принятыми поспешили окружить Галада.
Мэт, скользнув руками по шесту, опустился на колени. Никто из Айз Седай в его сторону даже не взглянул. Из принятых на него посмотрела одна – пухленькая девушка, какую он охотно пригласил бы потанцевать, если бы она не собиралась стать Айз Седай. Окинув юношу хмурым взглядом и фыркнув, она снова отвернулась и стала внимательно следить за Айз Седай, которые хлопотали возле Галада.
Мэт с облегчением отметил, что Гавин уже был на ногах. Пока Гавин к нему подходил, Мэт, опираясь на посох, поднялся с земли. «Незачем им знать. Мне ни за что отсюда не смыться, если они решат нянчиться со мной сутками напролет». Рыжевато-золотистые волосы на виске Гавина потемнели от крови, но не было видно ни ссадины, ни синяка.
Гавин вложил в ладонь Мэту две серебряные марки и сухо промолвил:
– Думаю, в следующий раз я стану слушать. – Заметив взгляд Мэта, Гавин прикоснулся к своей голове. – Они Исцелили меня, но там не было ничего страшного. От Илэйн мне не раз доставалось и посильнее. А ты хорошо владеешь посохом.
– Да не так хорошо, как мой папа. Сколько я помню, в схватках с посохом на Бэл Тайн он каждый год побеждал, кроме раза или двух, когда выигрывал отец Ранда. – Во взгляде Гавина вновь вспыхнул огонек заинтересованности, и Мэт пожалел, что упомянул Тэма ал’Тора; Айз Седай и принятые до сих пор плотно теснились вокруг Галада. – Я… Должно быть, я его очень сильно поранил. Я этого не хотел.
Гавин поглядел в ту сторону – Галада даже видно не было за двумя кольцами женских спин; белые платья принятых, смотревших поверх плеч склонившихся над юношей Айз Седай, образовывали внешний круг – и рассмеялся:
– Ты его не убил – я слышал, как он стонет. Так что он давно бы уже стоял на ногах, но они не собираются упускать такой шанс, раз он попал к ним в руки. Свет, из них четверо – из Зеленой Айя!
Мэт озадаченно взглянул на Гавина: «Из Зеленой Айя? При чем здесь это?» Но тот покачал головой:
– Да не важно. Просто будь спокоен: худшее, о чем нужно переживать Галаду, – это как бы не оказаться вдруг Стражем при Зеленой Айз Седай, пока у него в голове не прояснилось. – Гавин засмеялся. – Нет, они так не поступят. Но готов побиться об заклад на те две мои марки, которые у тебя в руке, что некоторые из них были бы не прочь так сделать.
– Марки не твои, а мои, – заметил Мэт, засовывая монеты в карман куртки.
Из объяснений Гавина Мэт мало что понял. За исключением того, что Галад в порядке. Все, что Мэт знал о взаимоотношениях Стражей и Айз Седай, сохранилось лишь в обрывках воспоминаний о Лане и Морейн, и в них не было ничего такого, на что, судя по всему, намекал Гавин.
– Как думаешь, они не будут против, если я попрошу у него свой выигрыш? – спросил Мэт у Гавина.
– Скорее всего, будут, – сдержанно заметил подошедший к ним Хаммар. – Особой симпатии эти Айз Седай к тебе сейчас не питают. – Он фыркнул. – Думается, даже Зеленым Айз Седай стоит вести себя поприличнее девчонок, только-только вырвавшихся из-под материнского фартука. Он не настолько  хорош собой.
– Конечно нет, – согласился Мэт.
Гавин ухмылялся, глядя на них, пока Хаммар не окинул паренька сердитым взглядом.
– Вот, – промолвил Страж, вложив в ладонь Мэту еще две серебряные монеты. – Потом я у Галада заберу его долг. Откуда ты, парень?
– Манетерен. – Мэт застыл, услышав, какое слово сорвалось у него с языка. – То есть я хотел сказать – из Двуречья. Переслушал древних преданий. – Но и Хаммар, и Галад смотрели на него и молчали. – Я… я, пожалуй, пойду к себе, посмотрю, не найдется ли чего перекусить.
И хотя колокол не пробил еще даже середину утра, они оба кивнули Мэту, как будто сказанное показалось им вполне разумным.
Прихватив посох – поставить оружие на место ему никто не приказал, – Мэт медленно зашагал прочь от площадки, пока деревья не скрыли его от людей на учебном дворике. Когда Мэт понял, что его наконец-то никто не видит, он тяжело оперся на посох, как будто только он, один-единственный, позволял ему держаться на ногах. И он совсем не был уверен, что дело не обстоит именно так.
Мэту мнилось: стоит распахнуть куртку – и вместо желудка он увидит разрастающуюся дыру, готовую поглотить его целиком. Но он едва замечал голод. У себя в голове Мэт продолжал слышать голоса. «Говоришь на древнем наречии, парень?» «Манетерен». От этих слов его бросило в дрожь.
«Да поможет мне Свет, я сам себя закапываю все глубже. Мне нужно отсюда выбраться. Но как? – Мэт заковылял обратно в сторону Башни, точно дряхлый-дряхлый старик. – Как?»

Глава 25. Вопросы

Лежа поперек кровати Найнив и подперев подбородок руками, Эгвейн наблюдала за тем, как Найнив расхаживает туда-сюда. Илэйн растянулась перед камином, в котором еще оставалось полным-полно пепла, после того как вчера вечером в нем горел огонь. В очередной раз она изучала подготовленный Верин список имен, въедливо вчитываясь в каждое слово. Прочие страницы, с перечнем тер’ангриалов, лежали на столе. Испытав потрясение после первого прочтения списка предметов, девушки больше его не обсуждали, хотя обо всем остальном говорили немало. И немало спорили тоже.
Эгвейн подавила зевок. Утро еще только подобралось к середине, но ни одной из подруг так и не удалось как следует выспаться. Вставать им приходилось рано. Нужно было помогать на кухне, заниматься завтраком. Хватало и уймы других дел, о которых Эгвейн не хотелось и думать. Те недолгие часы короткого сна, которые ей удавалось урвать, полны были неприятных сновидений. «Возможно, Анайя и помогла бы мне понять эти сны, те из них, которые требовали объяснения, но… Но что, если она – из Черной Айя?» Вчера вечером девушка всматривалась в каждую присутствовавшую в том купольном зале женщину, гадая, кто из них – Черная Айя, и потому теперь Эгвейн было сложно заставить себя доверять кому-либо еще, кроме двух своих подруг. Но все же ей очень хотелось, чтобы нашелся какой-то способ истолковать вчерашние сны.
Кошмары, связанные с тем, что случилось минувшим вечером внутри тер’ангриала, понять особого труда не составляло, хотя Эгвейн и просыпалась от них в слезах. Снились ей и шончан, женщины в платьях с вышитыми на груди молниями, надевающие ошейники на длинную череду других женщин, у которых на руках были кольца с Великим Змеем, и заставляющие их насылать молнии на Белую Башню. От этого сновидения Эгвейн вскочила вся в холодном поту, но оно тоже должно быть всего лишь кошмаром. Как и сон, в котором белоплащники связывали руки ее отцу. Кошмар этот был, наверное, вызван тоской по дому. Но вот другие…
Эгвейн снова взглянула на подруг. Илэйн все еще читала, а Найнив по-прежнему расхаживала по комнате ровным шагом.
Снился Эгвейн и сон про Ранда: он тянется к мечу, сработанному будто бы из кристалла, а на него падает сверху тонкая сеть, которую юноша даже не замечает. И еще снилось о Ранде: он стоит на коленях в чертоге, где иссушающий ветер гоняет по полу пыль, и создания, будто бы сошедшие со знамени Дракона, только намного меньшие, парят на этом ветру и проникают юноше под кожу. Еще был сон о том, как Ранд спускается в громадную дыру-нору в черной горе, в пещеру, наполненную красноватыми отблесками, словно от пылающих внизу огромных огней, и даже сон, где он противостоит шончан.
В отношении последнего сновидения она не была уверена, но про остальные знала: они должны что-то значить. В недалеком прошлом, когда Эгвейн не сомневалась, что Анайе можно доверять, еще до того, как девушка покинула Башню, до того, как узнала, что Черная Айя – реальность, она понемногу и осторожно расспрашивала Анайю – впрочем, с такими предосторожностями, что Айз Седай наверняка приняла ее расспросы за обычное любопытство, какое девушка выказывала и к прочим темам, – и ответы на вопросы открыли ей, что сны, которые сновидица видит о та’верен, почти всегда важны и значимы, и чем сильнее та’верен, тем чаще «почти всегда» превращается в «безусловно».
Но Мэт и Перрин также были та’верен, и сны о них тоже посещали Эгвейн. Странные сны, и постичь их смысл было еще труднее, чем в случае сновидений о Ранде. Перрин снился с соколом на плече, и Перрин с ястребом, причем почему-то Эгвейн была убеждена, что и ястреб, и сокол были самками, и вот ястребица держала в своих когтях поводок. И эта самая ястребица пыталась застегнуть поводок на шее Перрина. Даже сейчас воспоминание об этом видении заставляло девушку содрогаться – ей очень не нравились сны про поводки. А тот сон про Перрина – подумать только, он был с бородой! – где юноша возглавлял неисчислимую стаю волков, что растянулась, насколько хватало глаз. Сновидения про Мэта были еще неприятней. Мэт кладет на чашу весов свой левый глаз. Мэт повешен на древесном суку, и его шея туго стянута веревкой. Еще приснился сон про Мэта и шончан, но этот девушка готова была выбросить из головы как обычный кошмар. Он и должен быть обыкновенным кошмаром. Так же, как и сон, где Мэт говорил на древнем наречии. Это видение явилось из-за того, что она слышала в ходе Исцеления Мэта.
Эгвейн вздохнула – и вздох превратился в очередной зевок. После завтрака она вместе с подругами ходила проведать Мэта, узнать, как он себя чувствует, но в комнате его не было.
«Может, он уже настолько оправился, что побежал на танцы. Свет, теперь мне еще, чего доброго, приснится, как он танцует с шончан! Больше никаких снов, – твердо сказала себе Эгвейн. – Не сейчас. Поразмыслю о них, когда буду не такой уставшей».
И девушка принялась раздумывать о кухнях, о близящемся времени обеда, за которым последует ужин, а завтра утром – опять завтрак, и котлы с горшками, и мытье, и чистка, и так каждый день и до бесконечности. «А если теперь я всегда буду чувствовать себя разбитой и уставшей?» Поерзав по кровати, Эгвейн снова взглянула на подруг. Илэйн по-прежнему не сводила глаз со списка имен. А вот шаги Найнив стали медленней. «Теперь в любой миг Найнив снова так скажет. В любой миг».
Найнив остановилась, пристально глядя на Илэйн:
– Отложи списки. Мы их раз двадцать перечитали и не нашли ни единого слова, которое может хоть чем-то помочь. Верин дала нам какой-то мусор. Вопрос в том: это все, что у нее нашлось, или же она намеренно всучила эту чепуху?
«Как я и предполагала. Наверное, через полчаса она снова скажет эти слова». Эгвейн хмуро посмотрела на свои ладони, радуясь, что усталые глаза не в состоянии видеть их ясно. Кольцо Великого Змея выглядело совершенно неуместным на ее руке, кожа на которой сморщилась от долгого пребывания в горячей мыльной воде.
– Знать их имена – полезно, – произнесла Илэйн, не отрываясь от чтения. – Описания внешности тоже могут пригодиться.
– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – огрызнулась Найнив.
Эгвейн вздохнула и, сложив перед собой руки, опустила на них подбородок. Когда этим утром, так рано, что солнце еще даже не показалось над горизонтом, она вышла из кабинета Шириам, в темном и холодном коридоре уже ждала своей очереди Найнив. Она держала в руке свечу, и в тусклом неверном свете Эгвейн не удалось хорошенько рассмотреть лицо подруги, однако девушка была уверена: выглядит Найнив так, будто готова грызть камни. И притом понимает: даже грызи она камни, ничего в ближайшие несколько минут не изменится. Вот почему Найнив так раздражена.
«Удары по своему самолюбию она воспринимает так же болезненно, что и любой мужчина, которого я встречала. Но она не должна вымещать свое раздражение на нас с Илэйн. Свет, если уж Илэйн смогла это пережить, то и она сумеет, должна суметь. Ведь больше она не Мудрая».
По всей видимости, Илэйн не обращала внимания, раздражена Найнив или нет. С задумчивым видом и нахмурившись, она глядела куда-то вдаль.
– Лиандрин была единственной Красной. Все прочие Айя потеряли по две сестры, – заметила она.
– Ох, помолчи, дитя, – сказала Найнив.
Илэйн помахала левой рукой, демонстрируя подруге кольцо Великого Змея, потом многозначительно глянула на Найнив и продолжила:
– Среди них нет и двух, родившихся в одном городе, и всего двое – родом из одной страны. Амико Нагойин – самая молодая среди них, лет на пятнадцать старше нас с Эгвейн. А Джойя Байир могла бы быть прабабушкой нашим прабабушкам.
Эгвейн не нравилось, что одну из Черной Айя зовут так же, как и ее дочь.
«Глупая девчонка! У людей иногда бывают одинаковые имена, а дочери у тебя нет и не было. Все то было не по-настоящему!»
– И о чем это нам говорит? – Голос Найнив был чересчур спокоен; она готова была взорваться, точь-в-точь как доверху нагруженный фейерверками фургон. – Что за тайны ты там углядела, которые я упустила? Видно, старею я, глаза плохо видят, совсем подслеповата стала!
– Это говорит о том, что все слишком уж аккуратно, – спокойно, не повышая тона, отвечала Илэйн. – Каковы шансы, что эти тринадцать женщин были выбраны исключительно потому, что они являются приспешницами Темного? Возможно ли списать на случайность, что все они – разного возраста, родом из разных стран, принадлежали к различным Айя? Не могло ли оказаться среди этих тринадцати ну, скажем, трех Красных, или четырех уроженок Кайриэна, или просто двух женщин примерно одного возраста, если это воля случая? Значит, было из кого выбирать и подбирали их с каким-то умыслом, иначе откуда взяться такому разнообразию? А стало быть, Черная Айя до сих пор орудует в Башне или таится где-то еще, в каком-то месте, о котором мы не ведаем. Вывод можно сделать только такой.
Найнив с яростным ожесточением дернула себя за косу:
– Свет! Думаю, ты права. Ты действительно отыскала нечто такое, что мне не удалось. Свет, а я так надеялась, что они все ушли с Лиандрин.
– Нам неизвестно даже то, она ли у них предводительствует, – заметила Илэйн. – Ей вполне могли приказать… избавиться  от нас. – Девушка скривила губы. – Боюсь, мне в голову приходит лишь одна причина, почему они так сильно расстарались в стремлении избежать любой видимой системы, в желании показать, что их действия не подчиняются никакой схеме. Думаю, означать это может только то, что какой-то замысел, какая-то система у Черной Айя есть .
– Если они действуют согласно системе, – твердо сказала Найнив, – мы ее обнаружим. Илэйн, если так рассуждать ты научилась, глядя, как твоя мать управляет своим двором, то я рада, что наблюдала ты внимательно.
Илэйн ответила ей улыбкой, от которой на щеках у девушки появились ямочки.
Эгвейн пристально посмотрела на старшую подругу. Кажется, Найнив наконец-то перестает вести себя как медведь, у которого разболелся зуб. Она подняла голову:
– Если только они не хотят внушить нам, будто скрывают какой-то хитрый замысел, чтобы мы зазря потратили уйму времени, охотясь не пойми за чем, когда на самом деле ничего такого в помине нет. Я не утверждаю, будто никакого плана в их действиях нет; я лишь говорю, что чего-то определенного мы точно пока не знаем. Давайте искать, но, полагаю, и о других вещах мы забывать не должны.
– Стало быть, ты все-таки соизволила проснуться, – промолвила Найнив. – Я уж решила, ты там спишь уже.
Но и при этих словах Найнив продолжала улыбаться.
– Она права, – произнесла Илэйн с отвращением. – Я построила мостик из соломы. Даже хуже чем из соломы – из желаний. Ты, Найнив, пожалуй, тоже права. Какой прок от всей этой… этой чепухи? – Она вытянула листок из лежащей перед ней стопки. – У Рианны черные волосы с белой прядкой над левым ухом. Мне совершенно не хочется оказаться рядом с ней настолько близко, чтобы разглядеть эту прядку. – Девушка вытащила еще одну страницу. – Чесмал Эмри – одна из наиболее талантливых целительниц за многие годы. Свет, можете себе представить, как вас Исцеляет кто-то из Черной Айя? – (Третий листок.) – Мариллин Гемалфин обожает кошек и всегда готова помочь раненым животным. Кошки! Тьфу! – Она сгребла все листки в кучу, сминая их в кулаках. – Все это  – бесполезная ерунда.
Найнив опустилась на колени рядом с Илэйн и мягко высвободила бумажные листы из рук девушки.
– Может, так, а может, и нет. – Она тщательно разгладила страницы у себя на груди. – Ты ведь отыскала в них то, на что нам стоит обратить внимание. Будем понастойчивее и, возможно, найдем еще что-нибудь. Кроме того, есть и другой список.
И обе – и Найнив, и Илэйн, – нахмурив брови, устремили свои взгляды на Эгвейн: карие глаза и голубые глаза с одинаковой тревогой взирали на нее.
Сама Эгвейн старалась не смотреть на стол, где лежали остальные страницы. Ей не хотелось о них думать, но и отделаться от мыслей о списке тер’ангриалов она не могла. В ее сознание он словно впечатался.
Предмет. Стержень из светлого кристалла, гладкий и абсолютно прозрачный, длиной в фут и диаметром в дюйм. Назначение – неизвестно. Последнее исследование проводила Корианин Недеал. Предмет. Фигурка обнаженной женщины, высотой в одну ладонь, изготовлена из алебастра. Назначение – неизвестно. Последнее исследование проводила Корианин Недеал. Предмет. Диск, на вид – из обычного железа, однако не тронутый ржавчиной, имеет три дюйма в диаметре, с обеих сторон украшен превосходно выгравированным рисунком в виде туго закрученной спирали. Назначение – неизвестно. Последнее исследование проводила Корианин Недеал. Предмет… Слишком много предметов, и более половины из тех, возле описания которых стоит пометка «назначение неизвестно», последней исследовала Корианин Недеал. А точнее – ровно тринадцать из них.
Эгвейн почувствовала дрожь, как от холода, и поежилась.
«Ну вот, дошло до того, что мне даже думать об этой цифре неприятно».
Если же вынести в отдельный список предметы, о свойствах или действии которых имелись какие-то сведения, пусть и не для всех из них было выяснено реальное предназначение, то перечень этот, по мнению Эгвейн, особых надежд тоже не внушал. Деревянный резной еж, не крупнее фаланги большого пальца. Такая простая вещица и, по всей видимости, безобидная. Любая женщина, пытавшаяся направить Силу через него, засыпала. Полдня мирного сна без сновидений, но и этого примечания хватило, чтобы кожа у Эгвейн покрылась мурашками. Еще три предмета из списка тем или иным образом были связаны со сном. После этого девушка едва ли не с облегчением прочитала, что рифленый стержень из черного камня, в целый ярд длиной, испускал погибельный огонь, – и рядом стояла пометка: «ОПАСЕН И ПОЧТИ НЕ ПОДДАЕТСЯ КОНТРОЛЮ», написанная почерком Верин и с таким сильным нажимом, что бумага в паре мест порвалась. Эгвейн по-прежнему не имела ни малейшего понятия, что такое погибельный огонь, но, хотя от названия, несомненно, веяло опасностью, он столь же очевидным образом не был связан ни с Корианин Недеал, ни со сновидениями.
Найнив встала и положила расправленные страницы на стол, затем, немного помедлив, принялась раскладывать остальные страницы. Она задумчиво провела пальцем по одному из листов, потом по другому.
– Вот этому Мэт бы порадовался, – произнесла она излишне легкомысленным и игривым тоном. – Предмет. Резная гроздь из шести игральных костей, с нанесенными точками-очками и соединенных уголками, менее двух дюймов в поперечнике. Назначение – неизвестно, за исключением того, что при направлении через эту гроздь Силы, по-видимому, каким-то образом перестают действовать или искажаются законы вероятности. – И Найнив принялась зачитывать вслух: – «Подброшенные монеты всякий раз падают одной и той же стороной вверх, а при одном тесте встали на ребро сто раз подряд. Тысяча бросков игральных костей – и комбинация „пять корон“ выпадала тысячу раз». – Она с напускной веселостью рассмеялась. – Мэту такое понравилось бы.
Эгвейн вздохнула, поднялась с кровати и, одеревенело шагая, подошла к камину. Илэйн встала на ноги и вместе с Найнив молча наблюдала за действиями подруги. Подтянув рукав платья почти до плеча, Эгвейн осторожно просунула руку в дымоход. Пальцы ее нащупали на дымовой заслонке комок шерстяной ткани, и вот она извлекла на свет туго скатанный подпаленный чулок, в носок которого было завернуто что-то твердое. Стерев с предплечья пятно сажи, девушка поднесла чулок к столу и вытряхнула его содержимое. Перекрученное кольцо из испещренного пятнышками и полосками камня прокатилось по столешнице и, остановившись, легло поверх страницы со списком тер’ангриалов. Несколько мгновений девушки не сводили с кольца глаз.
– Возможно, – наконец вымолвила Найнив, – Верин попросту упустила тот факт, что столь многие из этих предметов последней исследовала Корианин. – Однако голос ее звучал так, словно она сама по-настоящему не верит собственным словам.
Илэйн кивнула, но тоже с сомнением.
– Как-то раз она шла куда-то под дождем и насквозь промокла, я увидела ее и принесла плащ. Она была настолько глубоко погружена в какие-то свои мысли, что, по-моему, дождя и не замечала, пока я не накинула плащ ей на плечи. Она и в самом деле вполне могла упустить из виду это обстоятельство.
– Может, и так, – сказала Эгвейн. – А если нет, то она должна понимать, что я все это замечу, едва прочитав список. Не знаю. Иногда я думаю, что Верин подмечает куда больше, чем может показаться. Но наверняка не знаю.
– Что ж, будем подозревать и Верин, – сказала Илэйн и вздохнула. – Если она – Черная Айя, то им в точности известно, какое дело мы делаем. И Аланну. – Илэйн искоса бросила на Эгвейн неуверенный взгляд.
Эгвейн рассказала подругам обо всем, что произошло. За исключением того, что с ней случилось внутри тер’ангриала во время испытания; об этом она не могла заставить себя говорить, точно так же как Найнив и Илэйн ничего не рассказывали о своих испытаниях. Но она поделилась с подругами в подробностях тем, что произошло в купольном зале, и тем, что Шириам поведала ей об ужасной уязвимости, связанной со способностью направлять Силу, и о каждом слове, сказанном Верин, важном или же таковым не казавшемся. Единственное, что им с трудом удалось принять, касалось Аланны: Айз Седай такого просто не делают. Ни одна женщина в здравом уме не стала бы так поступать, а уж Айз Седай – в последнюю очередь.
Эгвейн сердито глянула на подруг, словно вновь услышав эти их слова:
– Кроме того, считается, что Айз Седай не лгут, но слова Верин и матери, по-видимому, очень даже согласуются с тем, что они говорят нам. Тогда, выходит , они – не Черные Айя.
– Мне Аланна нравится, – заявила Найнив, дернув себя за косу и пожав плечами. – Ох, ну ладно. Возмож… Да нет, точно – она и впрямь вела себя странно.
– Ну спасибочки, – заметила Эгвейн, а Найнив лишь ответила ей удовлетворенным кивком, словно не уловив сарказма подруги.
– В любом случае Престолу Амерлин об этом известно, а ей намного легче присматривать за Аланной, чем нам.
– А что насчет Элайды и Шириам? – спросила Эгвейн.
– Элайда мне никогда не нравилась и никогда не понравится, – ответила Илэйн. – Но и поверить, будто она на самом деле Черная Айя, не могу. А Шириам? Невозможно.
Найнив фыркнула:
– Такое должно быть невозможным для любой из них. Ничто не говорит о том, что, когда мы найдем их, все они окажутся из числа тех, кто нам не нравится. Нет, я не имею в виду, что надо подозревать – подозревать в таком! – всех женщин до единой. Нам нужно основываться на чем-то большем, а не на том, что они, возможно, увидели нечто, чего видеть им не следовало.
Эгвейн быстро кивнула, соглашаясь с ней, как и Илэйн, и Найнив продолжила:
– Амерлин мы расскажем обо всем этом, но не станем придавать большего значения, чем оно заслуживает. Если она вообще когда-нибудь заглянет к нам, как обещала. И если она придет и ты, Илэйн, будешь с нами, то помни – о твоем участии ей неизвестно.
– Уж об этом я не забуду, – с жаром ответила Илэйн. – Но стоит придумать какой-то другой способ передавать ей весточки. Моя мать устроила бы все куда лучше.
– Нет, гонцам нельзя доверять, – сказала ей Найнив. – Будем ждать. Если только вы обе не считаете, что одной из нас следует поговорить с Верин. Едва ли эту идею можно счесть правильной.
Илэйн помолчала, затем едва заметно кивнула. Эгвейн принялась кивать раньше подруги и делала это энергичней: будь то по рассеянности или нет, но Верин упускала из виду слишком многое, чтобы на нее можно было положиться.
– Хорошо. – Судя по голосу, Найнив явно была довольна. – Даже к лучшему, что мы не можем говорить с Амерлин когда захотим. Тогда мы сами принимаем решения, не дожидаясь на каждом шагу ее указаний и разрешений.
Она провела пальцами по страницам, где перечислялись украденные тер’ангриалы, словно вновь всё перечитывая, затем взяла в руку испещренное полосками каменное кольцо:
– И первое решение касается этого вот. Это первая попавшая к нам вещь, которая действительно хоть как-то связана с Лиандрин и прочими. – Найнив нахмурила брови, разглядывая кольцо, затем сделала глубокий вдох. – Сегодня ночью я отправлюсь спать, взяв с собой это кольцо.
Ни секунды не колеблясь, Эгвейн забрала кольцо из руки Найнив. Ей хотелось замешкаться, помедлить, хотелось удержать руки по швам, однако она так не сделала, чему была рада.
– Как все тут твердят, именно я могу оказаться сновидицей. Не знаю, дает ли мне это какое-либо преимущество, но Верин предупреждала: использовать кольцо опасно. И кто бы из нас ни воспользовался им, ей понадобится любое преимущество, какое только удастся найти.
Найнив сжала косу в кулаке и открыла рот, словно собираясь протестовать. Но когда она наконец заговорила, то сказала:
– Ты уверена, Эгвейн? Мы ведь даже не знаем, вправду ли ты являешься  сновидицей, а направлять я способна сильнее, чем ты. Все же я считаю, что…
Эгвейн перебила ее:
– Ты направляешь поток сильнее, если сердишься. Ты уверена, что сумеешь рассердиться во сне? Успеешь ли разозлиться до того, как потребуется направлять Силу? Свет, нам даже неведомо, возможно ли вообще направлять Силу во сне. Да, ты права: кольцо – единственная ниточка, что мы имеем. И если кому-то из нас нужно использовать кольцо, то это должна быть я. Может статься, я действительно сновидица. Кроме того, ведь мне Верин отдала кольцо.
Найнив явно хотелось продолжить спор, но в конце концов она с неохотой кивнула:
– Хорошо. Но мы с Илэйн останемся с тобой. Не знаю, что мы сможем сделать, только если что-то пойдет не так, мы, возможно, сумеем тебя разбудить или… Мы будем с тобой.
Илэйн тоже кивнула.
Теперь, заручившись согласием подруг, Эгвейн вдруг почувствовала слабость в желудке. «Я подбила их на эту затею. Вот если бы только мне самой не хотелось, чтобы они меня отговорили». И тут Эгвейн заметила стоящую в дверях женщину – на ней было белое платье послушницы, а волосы были заплетены в длинные косы.
– Эльзе, тебя что, никто стучаться не научил? – спросила у той Найнив.
Эгвейн сжала кулак, пряча в нем каменное кольцо. У нее возникло очень странное чувство, что Эльзе глядела именно на кольцо.
– У меня для вас сообщение, – спокойно ответила Эльзе. Ее изучающий взгляд пробежался по столу с разбросанными по нему бумагами, затем она перевела взор на трех девушек рядом со столом. – От Амерлин.
Эгвейн обменялась изумленными взглядами с Найнив и Илэйн.
– Ну и что за сообщение? – требовательно спросила Найнив.
Эльзе выгнула бровь, словно ее позабавил такой тон:
– Вещи, которые оставили Лиандрин и прочие, помещены в третью кладовую по правую руку от главной лестницы, на втором подвальном этаже под библиотекой.
Еще раз окинув взглядом разложенные на столе бумаги, Эльзе удалилась, не особо торопясь, но и не слишком медля.
Эгвейн показалось, что дыхание у нее остановилось.
«Мы ни на кого не решаемся положиться, а из всех женщин Амерлин доверилась Эльзе Гринвелл?!»
– Этой глупой девчонке вообще доверять нельзя! Она разболтает все первому же, кто готов будет ее слушать! – воскликнула Найнив и устремилась к двери.
Эгвейн, подхватив юбки, бросилась вперед, обгоняя подругу. Туфли ее заскользили по плитке, которой был выложен пол галереи, но девушка мельком уловила белую фигуру, успевшую спуститься по ближайшему пандусу и уже исчезавшую за изгибом перехода. Эгвейн кинулась за ней. «Чтобы оказаться так далеко впереди, Эльзе должна была тоже бежать. Почему она пустилась бежать?» Белое платье мелькнуло уже на другом пандусе, ведущем вниз. Эгвейн последовала за ним.
У подножия пандуса фигура в белом остановилась и повернулась к ней, и Эгвейн в замешательстве замерла. Кем бы она ни была, уж точно это не Эльзе. Женщина, облаченная в белый шелк и серебро, вызвала у Эгвейн чувства, которых она никогда не испытывала. Незнакомка была выше Эгвейн ростом, несказанно красивее, а стоило взглянуть в ее черные глаза, как Эгвейн почувствовала себя маленькой, костлявой и какой-то не слишком чистой. «И скорее всего, эта женщина способна направлять гораздо больше Единой Силы, чем я. Свет, и ко всему тому она наверняка умнее, чем все мы трое, вместе взятые. Нечестно, что одной женщине…» Внезапно Эгвейн осознала ход своих мыслей и к чему те ведут. Покраснев, девушка заставила себя мысленно встряхнуться. Никогда прежде Эгвейн не чувствовала себя… низшей… по сравнению с другой женщиной и теперь отнюдь не намеревалась уступить подобному чувству.
– А ты смелая, – промолвила женщина. – Отважно бросилась бежать – одна, при этом зная, как часто здесь случаются убийства. – Судя по тону, незнакомка была будто бы довольна.
Эгвейн выпрямилась и поспешно оправила на себе платье, надеясь, что женщина не заметит ее возни, хотя и понимала, что надежда эта тщетна, и досадуя, что незнакомка видела, как она неслась со всех ног, точно малый ребенок. «Прекрати!»
– Прошу прощения, я ищу послушницу, – сказала Эгвейн. – По-моему, она тут проходила. У нее большие темные глаза и темные волосы, заплетенные в косы. Сама она пышнотелая и довольно миловидная. Вы не видели, куда она пошла?
Высокая женщина с веселым удивлением оглядела Эгвейн с головы до ног. Девушке показалось, будто взгляд незнакомки на миг задержался на ее сжатом кулаке, где она по-прежнему прятала каменное кольцо.
– Не думаю, что вам удастся ее догнать, – ответила женщина. – Я ее видела, и бежала она весьма живо. Полагаю, сейчас она уже далеко отсюда.
– Айз Седай… – начала Эгвейн, но спросить, куда убежала Эльзе, ей не дали.
То ли гнев, то ли досада полыхнула в тех черных глазах.
– Я уделила вам достаточно времени. Моего внимания требуют дела поважнее. Ступайте! – И женщина жестом указала Эгвейн в ту сторону, откуда та прибежала.
Повеление было отдано столь беспрекословным и властным голосом, что Эгвейн повернулась и двинулась вверх по пандусу. И лишь пройдя три шага, она осознала, что делает. Разозленная девушка резко развернулась. «Айз Седай она или нет, но я…»
На галерее никого не было.
Нахмурившись, Эгвейн отказалась от мысли проверить комнаты за ближайшими дверями – там никто не жил, не считая разве что мышей, – и побежала вниз по пандусу, оглядываясь по сторонам и проследив взором всю кольцевую галерею. Она даже посмотрела поверх перил вниз, на маленький Сад принятых, обвела взглядом и прочие галереи, выше и ниже. Увидела она только двух принятых в платьях с полосами на подолах: одной из них оказалась Фаолайн, другой – девушка, знакомая Эгвейн лишь в лицо, но не по имени. Но нигде не было женщины в белом с серебром одеянии.

Глава 26. За замко́м

Эгвейн, качая головой, вернулась к дверям, которым не уделила внимания немногим раньше. «Куда-то же она подевалась». Обнаружившиеся за первой дверью предметы меблировки, накрытые пыльными чехлами, выглядели бесформенными грудами, и воздух казался затхлым, как будто комнату долгое время не проветривали. Эгвейн поморщилась: на запыленном полу виднелись мышиные следы. И больше ничего. То же самое оказалось и за двумя другими дверями, поспешно открытыми ею. Впрочем, это и неудивительно. В галереях для принятых было намного больше пустых комнат, чем жилых.
Осмотрев третью комнату, Эгвейн, стоя в дверях, оглянулась: по пандусу позади нее спускались Найнив и Илэйн, причем без особой спешки.
– Она прячется? – удивленно спросила Найнив. – Там?
– Я упустила ее, – ответила Эгвейн, повторно оглядывая оба конца уходящей за поворот галереи. «Куда же она ушла?» Эгвейн имела в виду отнюдь не Эльзе.
– Если бы я подумала, что Эльзе способна тебя опередить, – улыбнулась Илэйн, – то тоже погналась бы за ней, но она всегда казалась мне такой пышнотелой и вовсе не резвой.
Но улыбка ее была все же озабоченной.
– Потом нужно непременно найти ее, – сказала Найнив, – и убедиться, что ей хватит ума держать язык за зубами. Как может Амерлин доверять этой девчонке?
– Мне казалось, что я уже почти догнала ее, – медленно произнесла Эгвейн, – но это оказалась другая женщина. Найнив, я оглянулась на мгновение. А она исчезла. Нет, не Эльзе – ее я вовсе не видела! – а женщина, которую я вначале приняла за Эльзе. Она просто… пропала, и я не понимаю куда.
– Одна из Бездушных? – прошептала Илэйн, затаив дыхание. Она поспешно оглянулась, но галерея по-прежнему была пуста – никого, кроме них.
– Нет, не она, – твердо сказала Эгвейн. – Она… – «Нет, не стану им рассказывать, что она заставила меня почувствовать себя шестилетней девчонкой, в разорванном платье, с грязным лицом и сопливым носом…» – Она – не Серый Человек. Это поразительная женщина, высокая, черноволосая и черноглазая. Вы обратили бы на нее внимание и в многотысячной толпе. Никогда не видела ее раньше, но думаю, что она – Айз Седай. Она точно Айз Седай.
Некоторое время Найнив как будто ждала продолжения, а потом нетерпеливо проговорила:
– Увидишь ее снова – покажешь мне. Если на то есть причина. У нас нет времени стоять здесь и разглагольствовать. Я намереваюсь посмотреть, что там, в той кладовой, до того как Эльзе сболтнет об этом кому-нибудь не тому. Вдруг они были беспечны и в чем-то сплоховали? Если так, то не позволим им исправить свою оплошность.
Шагая между Найнив и Илэйн, Эгвейн вдруг осознала, что по-прежнему сжимает в кулаке каменное кольцо: «Тер’ангриал Корианин Недеал!» Девушка с отвращением затолкала его в свою поясную сумку и накрепко стянула завязки. «До тех пор, пока я не лягу спать с этой треклятой… Но ведь это именно то, что я решила».
Но запланировано все только на сегодняшний вечер, так что сейчас беспокоиться об этом смысла не имело. По мере продвижения через Башню Эгвейн зорко высматривала женщину в белом и серебряном. Сама не зная почему, но девушка испытывала облегчение оттого, что не находит ее. «Вот уж спасибо, но я вполне взрослая и самостоятельная женщина». Но все же она была очень рада, что никто из тех, кого они встретили, даже отдаленно не походил на ту особу. Чем больше Эгвейн думала об этой женщине, тем явственнее ощущала, что в ней есть что-то такое – неправильное, дурное. «Свет, я начинаю искать Черных Айя даже у себя под кроватью. Вот только может статься, там-то  они и сидят».
Библиотека находилась немного в стороне от высокой толстой колонны собственно Белой Башни. Бледный камень, из которого была сложена библиотека, густо испещряли голубые прожилки, отчего здание смахивало на застывшие разбивающиеся волны, замершие на излете. В утреннем свете эти волны нависающей громадой напоминали дворец, и Эгвейн знала наверняка, что комнат в голубоватом валу не меньше, чем в каких-либо чертогах. Но все эти комнаты, располагавшиеся ниже тех этажей с лабиринтом коридоров, где находились апартаменты Верин, были заставлены стеллажами, заполненными, в свою очередь, книгами, рукописями, манускриптами, свитками, картами и рисунками, которые собирали сюда со всех стран мира на протяжении более чем трех тысяч лет. Даже огромные библиотеки в Тире и Кайриэне не владели столь впечатляющими фондами.
Библиотекари – все из Коричневых сестер – оберегали бумажные сокровища и ведущие в библиотеку двери настолько бдительно, что никто не смог бы вынести ни клочка, не объяснив, что взял и зачем. Но столь строгая система охраны не распространялась на те входы, к одному из которых Найнив и повела Эгвейн и Илэйн.
Рядом с библиотекой, в тени высоких деревьев ореха-пекана, имелись и другие, большие и малые двери, устроенные как люки в погреб, со створками вровень с землей. Работникам порой требовался доступ к нижним кладовым, а библиотекарям не нравилось, что взопревшие от пота мужчины ходят туда-сюда через их хранилища. Найнив потянула на себя ручку небольшой дверцы-люка, не шире двери в фермерском доме, и жестом направила подруг вниз по крутой лестнице, уходящей в темноту. Когда Найнив, пропустив Эгвейн и Илэйн, спустилась на несколько ступеней и закрыла над головой створку, вокруг воцарился мрак.
Эгвейн открыла себя саидар – это далось столь легко и непринужденно, что она едва осознала свои действия, – и направила струйку той Силы, что мощным потоком шла через нее. На какое-то мгновение незамутненное ощущение могучего потока, вздымающегося внутри ее, грозило поглотить все прочие чувства. Небольшой шар голубовато-белого цвета вспыхнул во тьме и повис в воздухе над рукой Эгвейн. Девушка сделала глубокий вдох и напомнила себе, почему она идет столь оцепенело, – и это чувство стало ниточкой, связующей с остальным миром. Вернулось ощущение одежды, льняной рубашки, касающейся кожи, ощущение шерстяных чулок, платья. С некоторым сожалением Эгвейн подавила желание зачерпнуть больше, позволить саидар поглотить себя.
Одновременно с ней Илэйн сотворила собственную светящуюся сферу, и сияние этой яркой пары порождало больше света, чем дали бы два фонаря.
– Какое… прекрасное ощущение! – пробормотала Илэйн.
– Будь осторожна, – ответила Эгвейн.
– Я осторожна. – Илэйн вздохнула. – Просто такое чувство… Я буду осторожной.
– Сюда! – коротко скомандовала Найнив и, слегка задев подруг, прошла вперед и повела девушек вниз. Она не отходила от них далеко, потому что ни на кого не сердилась и вынуждена была полагаться на тот свет, который излучали шары Эгвейн и Илэйн.
Пыльный боковой коридорчик, в который они вошли, встретил девушек чередой деревянных дверей, протянувшихся вдоль серых каменных стен. Длиной он оказался шагов в сто и привел в широкий основной коридор, тянущийся по всему пространству под библиотечными помещениями. Яркий свет вырывал из тьмы затоптанные отпечатки подошв на пыльном полу, в основном грубых сапог, какие носят мужчины; большинство следов припорошила пыль. Потолок здесь был выше, и некоторые двери размером не уступали амбарным. В конце коридора находилась большая лестница шириной в полкоридора, по ней сносили в подвал громоздкие вещи. Рядом с этой лестницей виднелся еще один пролет, что вел дальше, вниз. Найнив, не замедляя шага, начала спускаться.
Эгвейн торопливо последовала за ней. Голубоватое свечение лишило красок лицо Илэйн, но Эгвейн оно все равно показалось бледнее обычного.
«Здесь можно кричать во все горло, пока не охрипнешь, и никто не услышит».
Внезапно Эгвейн почувствовала, как внутри ее концентрируется заряд молнии или, по крайней мере, потенциал для нее, и чуть не споткнулась. Она еще ни разу до того не направляла двух потоков одновременно; задача показалась совсем не сложной.
Основной коридор второго подвала напоминал во многом предыдущий коридор первого подвального этажа – такой же широкий и пыльный, но с потолком заметно ниже. Найнив поспешила к третьей двери справа и остановилась возле нее.
Дверь не казалась очень большой, но грубые деревянные планки, покрывающие ее, каким-то образом создавали впечатление основательности. Круглый железный замок замыкал длинную тяжелую цепь, продетую в две толстые скобы, одна скоба торчала из двери, а другая оказалась вцементирована в стену. И замок, и цепь выглядели новыми: на них почти не было пыли.
– Замок! – Найнив резко дернула его, но ни замок, ни цепь не поддались. – Кто-то из вас видел тут хоть где-нибудь еще замки?
Она вновь оттянула замок на себя и с такой силой грохнула его о дверь, что он отскочил обратно. Грохот от удара железа по дереву эхом прокатился по коридору.
– Я не видела тут ни одной запертой двери! – Найнив ударила кулаком по шершавому дереву. – Ни одной!
– Успокойся, – произнесла Илэйн, – нет никакой нужды выплескивать свой гнев. Я бы и сама смогла открыть замок, если бы знала, как он устроен внутри. Как-нибудь мы его откроем.
– Я не собираюсь успокаиваться! – взорвалась Найнив. – Я хочу быть яростной! Хочу…
Оставив без внимания остальную часть ее тирады, Эгвейн шагнула вперед и тронула цепь. С тех пор как она покинула Тар Валон, девушка научилась не только молнии вызывать, но и кое-чему еще. Одним из развитых ею умений стало сродство к металлам. Этим дарованием она обязана была Земле, одной из Пяти Сил, которой, как и Огнем, в полной мере владели очень немногие женщины. Владея Землей, Эгвейн могла почувствовать цепь, ощутить цепь изнутри , словно ощупать самые крошечные, мельчайшие частички холодного металла, узоры, в которые они слагаются. Сила внутри ее дрожала в такт вибрациям этих узоров.
– Не мешай мне, Эгвейн.
Девушка оглянулась и увидела Найнив, окутанную сиянием саидар, в руках у нее был ломик, цветом столь близкий к бело-голубому свечению шаров, что казался почти невидимым. Найнив, нахмурившись, посмотрела на цепь, пробормотала что-то об усилии рычага, и ломик внезапно стал вдвое длиннее.
– Отойди-ка, Эгвейн.
Эгвейн отошла.
Продев ломик через цепь, Найнив уперла его конец в стену и разом налегла на стержень со всей силой. Цепь порвалась как ниточка. Судорожно охнув, Найнив удивленно отшатнулась, отступила на пару шагов; ломик загремел по полу. Выпрямившись, Найнив с изумлением смотрела то на ломик, то на цепь. Потом ломик исчез.
– Кажется, я что-то сделала с цепью, – сказала Эгвейн. «И хотелось бы мне знать, что же именно».
– Могла бы и предупредить, – пробормотала Найнив. Она вытянула остатки цепи из скоб и распахнула дверь. – Ну? Весь день стоять тут будете?
Запыленная комната оказалась небольшой, около десяти шагов в длину и ширину, но в ней была лишь груда объемистых мешков, пошитых из плотной коричневой ткани; все они были доверху набиты, снабжены ярлыками и запечатаны Пламенем Тар Валона. Эгвейн и пересчитывать мешки не стала, она и так знала: их ровно тринадцать.
Девушка пододвинула светящийся шар к стене и укрепила его там, не вполне понимая, как ей это удалось, но, после того как она убрала руку, свет не погас.
«Умению что-то делать я обучаюсь, но не понимаю, как я это делаю», – обеспокоилась Эгвейн.
Илэйн, сдвинув брови, посмотрела на нее, будто о чем-то размышляла, а затем также повесила свой светильник на стену. Наблюдая за подругой, Эгвейн решила, что теперь поняла, в чем суть только что проделанного ею трюка. «Илэйн научилась этому у меня, а я – у нее». Эгвейн ощутила внутреннюю дрожь.
Найнив сразу же принялась разбирать мешки и читать ярлыки:
– Рианна. Джойя Байир. Вот за чем мы сюда пришли. – Она осмотрела печать на одном из мешков, затем разломила воск и распустила завязки. – По крайней мере, мы знаем, что до нас здесь никого не было.
Эгвейн выбрала себе мешок и сломала печать, не читая имени на ярлыке. Она не хотела знать, в чьих пожитках роется. Высыпанные на пыльный пол вещи оказались старой одеждой и изношенной обувью, среди этого хлама валялось несколько рваных измятых бумажек, самое место которым где-нибудь под шкафом женщины, которая не слишком беспокоится об опрятности своих комнат.
– Я не нахожу здесь ничего полезного: плащ, который и на тряпки-то не годится, оторванная половина карты какого-то города. Тира, если верить надписи в углу. Три чулка, требующие основательной штопки. – Эгвейн подхватила бархатный шлепанец, пару которому здесь так и не удалось отыскать, и, просунув палец в дыру на носке, помахала шлепанцем перед подругами. – Вот эта никаких подсказок не оставила.
– Амико тоже не оставила ничего интересного, – мрачно отметила Илэйн, обеими руками отбрасывая в сторону одежду из доставшегося ей мешка. – Это тоже годится разве что на тряпки. Подождите, здесь какая-то книга. Кто бы ни складывал сюда все эти вещи, он, должно быть, очень спешил, раз сунул в мешок и книгу. «Обычаи и этикет тайренского двора». Обложка оторвана, но библиотекари были бы рады ей и в таком виде.
Библиотекари точно бы обрадовались даже одной страничке. Поэтому книг никто не выбрасывал, в каком бы состоянии те ни были.
– Тир… – задумчиво произнесла Найнив. Стоя на коленях среди хлама, вываленного из мешка, который она обыскивала, Найнив снова подняла бумажный обрывок, только что отброшенный было в сторону. – Вот перечень торговых судов, плавающих по Эринин, с датами отправления из Тар Валона и предполагаемого прибытия в Тир.
– Это может быть простым совпадением, – медленно промолвила Эгвейн.
– Может быть, – ответила Найнив. Она сложила бумажку и засунула ее себе в рукав, после чего сломала печать на другом мешке.
Каждый мешок был обыскан дважды, и когда девушки наконец закончили, то по углам комнаты громоздились целые горы всякого барахла. Эгвейн уселась на один из выпотрошенных мешков и погрузилась в раздумья, не замечая бившей ее дрожи. Подтянув колени к груди, она еще раз окинула взглядом немногие находки, отобранные ими из хлама и выложенные в ряд.
– Очень много, – сказала Илэйн. – Здесь слишком много всего.
– Слишком много, – согласилась Найнив.
Среди разного барахла отыскалась еще одна рваная книга в кожаном переплете. Она называлась «Наблюдения при посещении Тира», примерно половина страниц в книге отсутствовала. В мешке Чесмал Эмри был обнаружен и другой список торговых судов; листок завалился за подкладку сильно изодранного плаща, куда он вполне мог выпасть сквозь приличных размеров прореху в кармане. В новом списке были перечислены только названия судов, но, согласно первому списку, все они отплыли ранним утром после той ночи, когда Лиандрин и ее сообщницы покинули Башню. Добычей девушек стал еще и бегло набросанный план какого-то большого здания, где одна комната была едва различимо помечена названием «Сердце Твердыни», и страница с наименованиями пяти гостиниц. Слово «Тир» вверху этого листа было замарано, однако хоть с трудом, но вполне читалось. Еще было…
– У каждой что-то да нашлось, – пробормотала Эгвейн. – Все оставили нечто указывающее на путешествие в Тир. Как это осталось незамеченным, если их вещи осмотрели? Почему Амерлин ничего не сказала об этом?
– У Амерлин свои планы, – с горечью промолвила Найнив, – которые она в секрете держит, и ей плевать, что мы из-за ее тайн в пекло угодим! – Она глубоко вдохнула и чихнула: в ходе обыска их троица подняла тучи пыли. – Смотрю я на это, и вот что меня тревожит: очень уж все смахивает на приманку.
– Приманку? – переспросила Эгвейн, но тут же поняла мысль подруги.
Найнив кивнула:
– Приманка. Ловушка. Или ложный след. Но будь то ловушка или попытка отвлечь внимание, все настолько явное, что никого этим не обманешь.
– Если только им не безразлично, увидит нашедший эту приготовленную западню или нет. – В голосе Илэйн явственно слышалось сомнение. – Или, быть может, ловушка нарочно устроена столь явно, чтобы идущий по следу сразу отбросил Тир.
Эгвейн не хотелось верить в то, что Черные Айя могут быть настолько уверены в себе. Она вдруг поняла, что судорожно схватилась за свою поясную сумку и большим пальцем водит по округлости перекрученного каменного кольца, что лежит в ней.
– Может, они хотели посмеяться над тем, кто найдет эти вещи, подразнить его, – произнесла Эгвейн тихо. – Может, думали, что нашедший сломя голову погонится вслед за ними в гневе и гордости.
«А если они знали, что именно мы все это найдем? Неужели рассчитывали на такие наши действия?»
– Чтоб мне сгореть! – прорычала Найнив. Видимо, это был шок: подобные выражения никогда не слетали у нее с языка.
Еще какое-то время девушки молча смотрели на выложенные в ряд трофеи.
– Что же теперь нам делать? – спросила в конце концов Илэйн.
Эгвейн стиснула в кулаке кольцо. Снови́дение тесно связано с Предсказанием; и будущее, и события, происходящие в других местах, – все могло появиться в снах сновидицы.
– Возможно, узнаем после сегодняшней ночи, – сказала Эгвейн.
Найнив посмотрела на нее молча и без всякого выражения, потом выбрала темную юбку, которая выглядела менее дырявой и рваной, и начала укладывать в нее находки.
– Пока что, – промолвила она, – мы отнесем все ко мне в комнату и спрячем. Думаю, времени у нас еще хватает, а иначе мы рискуем на кухню опоздать.
«Опоздать, – подумала Эгвейн. Чем дольше она сжимала сквозь кошель кольцо, тем яснее чувствовала, что времени остается все меньше. – Мы уже отстали на шаг, но вдруг еще не слишком сильно опоздали?»

Глава 27. Тел’аран’риод

Комната, отведенная Эгвейн, располагалась на той же галерее, что и кельи ее подруг, и мало чем отличалась от комнаты Найнив. Кровать была чуть шире, а стол – немного меньше. На маленьком половичке вместо завитков красовались цветы. Вот и все отличия. После конурок послушниц подобная комната представлялась чуть ли не опочивальней во дворце, однако, когда три подруги собрались там поздним вечером, Эгвейн захотелось вернуться в галереи послушниц – без кольца на пальце и без семи полос на подоле платья. И Найнив, и Илэйн выглядели не менее взволнованными и встревоженными, чем она.
Девушкам пришлось изрядно потрудиться на кухне в пору обеда и ужина, а в перерыве они бились над разгадкой, имеет ли какой-то смысл то, что они нашли в кладовой. Не было ли все западней или попыткой увести их поиски по ложному следу? Известно ли Амерлин об оставленных беглянками вещах, а если она знала, почему не упомянула о них? Никаких ответов обсуждение не дало, Амерлин же так и не появилась, и потому спросить у нее они не могли.
После обеда на кухню пришла Верин, так хлопая глазами, будто не вполне понимала, с чего она сюда заявилась. Увидев Эгвейн и ее подруг, стоящих на коленях в окружении котлов и кастрюль, она поначалу словно бы удивилась, потом подошла к усердно трудившимся девушкам и громко – так, что все рядом могли ее услышать, – спросила:
– Нашли что-нибудь?
Илэйн, по самые плечи заползшая в громадный котел для супа, со звоном ударилась головой о его край, вылезая наружу, а ее голубые глаза округлились так, что заняли, казалось, пол-лица.
– Ничего, кроме грязи и пота, Айз Седай, – отозвалась Найнив и дернула себя за косу, оставив на темных волосах хлопья грязной мыльной пены. Девушка поморщилась.
Верин кивнула ей, будто именно такого ответа и ожидала.
– Что ж, тогда продолжайте искать. – Хмурясь, она вновь обвела взглядом кухню, словно была озадачена тем, что очутилась здесь, и удалилась.
Еще на кухню заходила Аланна, уже после полудня, ей понадобились миска крупного зеленого крыжовника и кувшин вина. А потом заглянула Элайда, после нее – Шириам, которая появилась после ужина, как и Анайя.
Аланна спросила у Эгвейн, не хочет ли та побольше узнать о Зеленой Айя, и поинтересовалась, когда же девушки намерены возобновить свое обучение. Принятые имели право сами выбирать, чему именно учиться и как часто посещать занятия, но это вовсе не означало, что они могут вообще не заниматься. Разумеется, первые несколько недель будут напряженными, придется несладко, однако не определиться со своими уроками у них не получится, иначе выбор сделают за них.
Элайда же просто постояла какое-то время с каменным выражением лица, уперев руки в бока и разглядывая девушек. Так же вела себя Шириам, она даже приняла почти такую же позу. Подобным же образом стояла и Анайя, однако взгляд ее был более участлив – пока она не подметила, что девушки посматривают на нее. Тогда лицо ее обрело такое же выражение, какое прежде было у Элайды и Шириам.
Насколько могла судить Эгвейн, ни одно из этих посещений ничего особенного не значило. Наставница послушниц, безусловно, имела резон проверить, сколь усердны ее подопечные, равно как и проследить за трудившимися на кухне послушницами, и у Элайды были причины приглядывать за дочерью-наследницей Андора. Об интересе Айз Седай к Ранду Эгвейн старалась не думать. Что касается Аланны, то она была не единственной из Айз Седай, кто предпочитал набрать на кухне всякой еды на поднос и унести его в свои апартаменты, вместо того чтобы трапезничать вместе с остальными. Половина сестер, живших в Башне, слишком занята своими делами, чтобы спускаться на обеды и ужины, да и неохота им время тратить на поиски кого-нибудь из служанок, чтобы отправить ее на кухню за подносом. А Анайя?.. Что ж, Анайя вполне могла переживать насчет своей сновидицы. Но явно не настолько, чтобы как-то попробовать смягчить наказание, назначенное самой Амерлин. Возможно, это и могло быть причиной ее визита. Могло быть.
Вешая платье в шкаф, Эгвейн в очередной раз повторяла себе, что даже оговорку Верин вполне можно объяснить совершенно заурядным случаем: погруженная в собственные размышления, Коричневая сестра частенько бывала весьма рассеянна. «Если то была оговорка». Сидя на краешке кровати, Эгвейн надела сорочку и начала скатывать чулок по ноге. Белый цвет становился для нее почти так же неприятен, как и серый.
Найнив стояла у камина, держа сумку Эгвейн в одной руке и подергивая себя за косу другой. Илэйн сидела у стола, нервно размышляя вслух.
– Зеленая Айя, – произнесла золотоволосая девушка. Мысленно Эгвейн отметила, что с полудня эти слова были сказаны подругой, наверное, уже раз двадцать. – Я могла бы выбрать себе Зеленую Айя, Эгвейн. Тогда у меня будет три или четыре Стража, и за одного из них я могла бы выйти замуж. Кто, как не Страж, будет лучшим принцем-консортом Андора? Если, конечно, не… – Тут она осеклась и умолкла, залившись румянцем.
Эгвейн почувствовала острый приступ ревности, хотя считала, что давно уже позабыла про нее, а вместе с ревностью – сочувствие.
«Свет, как я смею ревновать, коли меня саму при взгляде на Галада охватывает дрожь и такое ощущение, будто я таю? Ранд был  моим, но он больше не мой. Хотела бы я отдать его тебе, Илэйн, но, думаю, ни для одной из нас он не предназначен. Наверное, для дочери-наследницы это позволительно и не будет ничего необычного, если она выйдет замуж за незнатного человека, лишь бы он был андорцем, но совершенно невозможно выйти замуж за Дракона Возрожденного».
Убеждая себя, что сегодня ей хватает забот поважнее, нежели волноваться о собственной аккуратности, она бросила чулки на пол и сказала:
– Найнив, я готова.
Найнив вручила ей поясную сумку-кошель и длинную тонкую полоску кожи и заметила:
– А не может оно сработать не только для тебя одной? А сразу для двоих? Пожалуй, я могла бы… пойти вместе с тобой.
Вытряхнув каменное кольцо на ладонь, Эгвейн продела через него кожаный шнурок, затем повязала его себе на шею. На фоне ее белой ночной рубашки прожилки и пятнышки голубого, коричневого и красного цвета будто ожили.
– И оставить Илэйн присматривать за нами в одиночку? Когда про нас, может статься, пронюхали Черные Айя?
– Я справлюсь, – решительно заявила Илэйн. – Или разреши мне отправиться с тобой, а на страже останется Найнив. Она когда сердится, то из нас сильнейшая, и будь уверена: если потребуется нас защитить, она не подведет.
– А что, если этот тер’ангриал не сработает для двоих? – Эгвейн покачала головой. – Что, если при попытке использовать его вдвоем он вообще откажет? Мы о том даже не узнаем, пока не проснемся, а значит, зря потеряем ночь. Если мы хотим наверстать упущенное, то ни единой ночи нельзя тратить впустую. Мы и так уже сильно отстали. – Доводы были веские и убедительные даже для нее самой, но Эгвейн не давало покоя еще кое-что, близкое ее сердцу. – Кроме того, я буду чувствовать себя увереннее, зная, что вы вдвоем следите за мной, на случай…
Завершать мысль ей не хотелось. На случай, если кто-то явится, пока она спит. Серый Человек, а то и не один. Черные Айя. Любой из тех, кто превратил Белую Башню из безопасного пристанища в дремучий мрачный лес, полный волчьих ям и силков. Нечто, что войдет к ней, когда она будет лежать в постели совершенно беспомощная. На лицах ее подруг отразилось полное понимание.
Взбив пуховую подушку, Эгвейн растянулась на кровати, а Илэйн поставила стулья по обе стороны ее ложа. Найнив потушила свечи одну за другой и в полной темноте уселась на стул. Илэйн устроилась на другом.
Закрыв глаза, Эгвейн старалась предаться мыслям, навевающим сон, но уж слишком отвлекала та штуковина, что лежала у нее на груди. Отвлекала намного сильней, чем боль, что оставалась после посещения кабинета Шириам. Теперь кольцо будто давило девушке на грудь тяжестью кирпича, и все образы дома и укромных прудов с тихой водой ускользали при всякой мысли о нем. О Тел’аран’риоде. Незримом мире. Мире снов. Поджидающем прямо за порогом сна.
Найнив принялась тихонько напевать. Эгвейн узнала этот безымянный мотив, песню без слов, что напевала ей мать, когда Эгвейн была совсем крохой. Тогда она лежала в кроватке в своей комнате, и там были взбитая подушка, и теплые одеяла, и от мамы пахло розовым маслом, аромат которого смешивался с вкусным запахом выпечки, и… «Ранд, с тобой все хорошо? Перрин? Кто она была?» Сон пришел.

Она стояла среди невысоких холмов, очертаниями похожих на бегущие волны и густо поросших полевыми цветами, а в лощинах и на гребнях холмов виднелись небольшие рощицы лиственных деревьев. Над распустившимися цветами порхали бабочки, мелькая желтыми, синими и зелеными крылышками, а неподалеку перекликались два жаворонка. В меру пушистые белые облака плыли в голубизне неба, а легкий ветерок соблюдал ту тонкую грань между прохладой и жарой, что держится всего несколько редких весенних дней. Слишком хорош был день, такой может быть только во сне.
Взглянув на свое платье, Эгвейн рассмеялась от восторга. В точности тот самый любимый ею оттенок небесно-голубого шелка, отделанные белым разрезы на юбке, – наряд тут же стал зеленым, лишь стоило ей нахмуриться. По рукавам и на груди на платье были нашиты ряды крохотных жемчужин. Вытянув ногу, девушка взглянула на носок своей мягкой бархатной туфельки. Во всей этой гармонии была лишь единственная противоречащая деталь – перекрученное кольцо из многоцветного камня, висевшее на кожаном шнурке у нее на шее.
Эгвейн взяла кольцо на ладонь и ахнула. Оно стало легким как перышко: подбрось его в воздух – и оно наверняка поплывет прочь, словно пушинка чертополоха. Почему-то больше она кольца не боялась. А чтобы оно не болталось все время перед глазами, Эгвейн спрятала кольцо за вырез платья.
– Так вот он каков, Тел’аран’риод, о котором говорила Верин, – промолвила Эгвейн. – Мир снов, мир Корианин Недеал. Он не кажется мне опасным.
Однако Верин утверждала, что он опасен. Из Черной она Айя или нет, но Эгвейн не представляла себе, как хоть одна Айз Седай способна в открытую лгать. «Возможно, она ошибается». Но Эгвейн не верила, что Верин могла так ошибиться.
Просто ради того, чтобы самой удостовериться, девушка открыла себя Единой Силе. Ее наполнила саидар – она была даже здесь. Эгвейн направила тоненький, аккуратный поток, превратила его в ветерок, увлекший бабочек в трепещущие цветные спирали, объединила их в круги, сцепленные друг с другом.
И она тут же отпустила Силу. Бабочки запорхали, как и прежде, не обратив никакого внимания на свое краткое приключение. Мурддраалы и некоторые другие отродья Тени чувствовали, когда кто-то направляет Силу. Оглядываясь по сторонам, девушка совершенно не могла вообразить себе подобных тварей в таком месте, однако то, что она не могла себе этого представить, не означало, что их здесь не было. А ведь Черные Айя захватили все те тер’ангриалы, которые изучала Корианин Недеал. Эта мысль стала для Эгвейн болезненным напоминанием о причинах, почему она здесь оказалась.
– По крайней мере, мне ясно: направлять я могу, – сказала девушка сама себе. – Но я ничего не узнаю, если буду оставаться на одном месте. Возможно, стоит немного здесь осмотреться…
Она сделала шаг…
…и очутилась в сыром, темном коридоре гостиницы. Эгвейн была дочерью хозяина гостиницы; и она была уверена, что это именно гостиница. Не слышалось ни звука, все выходящие в коридор двери были плотно притворены. Едва лишь Эгвейн задумалась, кто бы мог находиться за простой деревянной дверью, что была совсем рядом с нею, как та бесшумно распахнулась.
Комната оказалась пустой, и холодный ветер стонал в ней, врываясь в открытые окна и вороша в камине остывший пепел. На полу свернулась большая собака, и лохматый хвост закрывал ей нос. Собака лежала между дверью и толстым столбом из грубо отесанного черного камня, что торчал из пола посреди комнаты. У столба, привалившись к нему спиной, сидел широкоплечий парень с курчавыми волосами, он был в одном нижнем белье, голова его свесилась, будто он спал. Массивная черная цепь обегала столб и пересекала грудь юноши. Концы цепи он крепко сжимал в руках. Спал парень или не спал, но его могучие мускулы были напряжены, удерживая цепь постоянно натянутой, – он сам приковал себя к столбу.
– Перрин? – с удивлением промолвила Эгвейн и вошла в комнату. – Перрин, что с тобой случилось? Перрин!
Собака подняла голову, выпрямилась и встала.
Это оказалась не собака, а черно-серый волк; его губы раздвинулись, обнажив влажно-белый оскал клыков, и желтые глаза смотрели на девушку так, словно она была мышью. Мышью, которую зверь собирался съесть.
Эгвейн невольно отпрянула, быстро отступила обратно в коридор.
– Перрин! Проснись! Здесь волк! – Верин говорила ей, что все происходящее в Тел’аран’риоде – происходит реально, и в доказательство показывала шрам. Волчьи клыки казались огромными, точно ножи. – Перрин, проснись! Скажи ему, что я твой друг!
Эгвейн обняла саидар. Волк подступил ближе.
Перрин поднял голову, медленно, как бы пробуждаясь ото сна, открыл глаза. На Эгвейн теперь смотрели сразу две пары желтых глаз. Волк изготовился к прыжку, подобрался.
– Прыгун, нет! – крикнул Перрин. – Эгвейн!
Дверь захлопнулась перед самым лицом Эгвейн. Девушку окутала полная тьма.
Она ничего не видела, но ощущала, как у нее на лбу выступили капельки пота. И вовсе не от жары.
«Свет, где же я? Не нравится мне это место. Я хочу проснуться!»
Послышался стрекот. Эгвейн вздрогнула, но тут же поняла, что это сверчок. Басовито проквакала во мраке лягушка, и ей ответил весь лягушачий хор. Как только глаза девушки привыкли к темноте, Эгвейн смутно различила вокруг себя деревья. Звезды скрывались за облаками, а луна висела в небе тонкой корочкой сыра.
Справа от девушки между деревьями светилось и мерцало что-то еще. Костер, который развели на привале.
Она немного поразмыслила и двинулась на свет. Чтобы выбраться из Тел’аран’риода, одного желания проснуться мало, к тому же Эгвейн ничего нужного узнать пока не сумела. Да и сама она была цела и невредима. «Пока что», – унимая дрожь, подумала она. Девушка представления не имела, кто – или что – ожидает ее у костра. «Там может оказаться мурддраал. Вдобавок одета я не так, чтобы бегать по лесу». Последняя мысль и заставила ее решиться; Эгвейн всегда гордилась тем, что понимает, когда поступает глупо и неразумно.
Вдохнув поглубже, девушка подобрала свои шелковые юбки и стала подкрадываться к костру. Возможно, она не отличалась таким прекрасным знанием леса, как Найнив, но понимала достаточно, чтобы не наступать на сухие ветки. И вот наконец, осторожно выглянув из-за ствола старого дуба, Эгвейн посмотрела в сторону костра.
У огня она увидела всего одного человека. Высокий юноша сидел на земле и глядел на языки пламени. Ранд. В этом огне не горели дрова. В нем ничего не горело, насколько девушке удалось разглядеть. Пламя плясало над голым земляным пятачком и, как ей показалось, даже не опаляло почву.
Эгвейн и пошевелиться не успела, как Ранд поднял голову. Девушка удивилась, увидев, что он курит трубку; тонкая ленточка табачного дымка вилась над ее чашечкой. Вид у Ранда был усталый, совершенно измотанный.
– Кто здесь? – громко окликнул он. – Вы так листьями шуршите, что и мертвого разбудите. Выходите, можете уже показаться.
От обиды Эгвейн поджала губы, но все же она вышла из-за дерева вперед. «И вовсе я не шуршала!»
– Ранд, это я. Не бойся. Это сон. Должно быть, я – в твоих сновидениях.
Он вскочил на ноги так неожиданно, что она замерла на месте. Ранд казался ей почему-то крупнее, чем она его помнила. И немного опаснее. Наверное, даже больше чем немного. Его голубовато-серые глаза обжигали, точно замороженное пламя.
– А ты думаешь, я не знаю, что это сон? – Ранд усмехнулся. – И мне известно: от этого все не менее реально. – Он яростно всматривался в темноту, будто выискивая кого-то. – Долго ты еще будешь стараться? – крикнул Ранд в ночь. – Сколько личин еще подошлешь? Моя мать, мой отец, теперь – она! Хорошеньким девушкам не прельстить меня поцелуем, даже если это одна из тех, кого я знаю! Отвергаю тебя, Отец Лжи! Я тебя отвергаю!
– Ранд! – неуверенно окликнула его девушка. – Это же я, Эгвейн!
Словно из ниоткуда, в его руках вдруг возник меч. Клинок – сполох пламени, слегка изогнутый и с выгравированной цаплей.
– Мать дала мне медовый пряник, – произнес Ранд сдавленным голосом, – но от пряника пахло ядом. Отец хотел всадить мне меж ребер нож. Она… она предложила мне поцелуи, и не только. – Лицо Ранда глянцевито блестело от пота; его взгляд буквально опалял девушку. – А с чем пришла ты?
– Ты выслушаешь меня, Ранд ал’Тор, даже если мне придется удерживать тебя.
Эгвейн собрала саидар, направила потоки так, чтобы спряденный воздух удерживал Ранда в сети.
Меч крутанулся в его руках с ревом – с таким пламя норовит вырваться из жаркого жерла открытого кузнечного горна.
Девушка охнула и пошатнулась; ощущение было такое, словно лопнула туго натянутая веревка и ударила ее отлетевшим концом.
Ранд рассмеялся:
– Видишь, я учусь. Когда получается… – Лицо его исказилось, и он стал наступать на Эгвейн. – Я могу вынести любое обличье, кроме этого. Только не ее лицо, чтоб тебе сгореть!
Меч полыхнул в воздухе.
Эгвейн бросилась бежать.
Она не понимала, как так вышло, однако обнаружила себя снова среди невысоких холмов, под солнечным небом, где перекликались жаворонки, играли бабочки. Эгвейн сделала глубокий, прерывистый вдох.
«Я выяснила… И что же? Что Темный, как и раньше, преследует Ранда? Я и раньше об этом знала. То, что Темный, возможно, хочет убить его? Это совсем другое. А вдруг Ранд все же сошел с ума и не понимает, что говорит? Свет, почему я не в силах помочь ему? О Свет, Ранд!»
Стараясь успокоиться, девушка еще раз поглубже вдохнула и выдохнула.
– Единственный способ помочь Ранду – укротить его, – прошептала Эгвейн. – Или выйти ему навстречу и убить его. – Желудок у нее стал сжиматься и скручиваться узлом. – Нет, никогда я так не поступлю. Никогда!
У ног Эгвейн на кустик морошки села малиновка и склонила голову, нахохлившись и с опаской поглядывая на девушку. Эгвейн обратилась к птахе:
– Что ж, никакого толку для меня, видно, не будет, коли я стану тут стоять и разговаривать сама с собой. Впрочем, как и с тобой.
Эгвейн сделала шаг к кусту, и малиновка тотчас вспорхнула, на втором шаге птичка промелькнула темно-красным пятном, на третьем – она исчезла в ветвях.
Остановившись, Эгвейн за шнурок вытянула каменное кольцо из выреза своего платья. Почему оно не меняется? Все вокруг изменялось до сих пор с такой стремительностью, что Эгвейн и дыхание перевести не успевала. Почему теперь ничего не происходит? Если только где-то тут не кроется некий ответ. Девушка неуверенно огляделась. Полевые цветы словно дразнили ее, а в песне жаворонка будто насмешка звучала. По-видимому, это место в значительной мере создано было ее собственным воображением.
Решившись, она сжала тер’ангриал в ладони.
– Перенеси меня туда, где мне следует быть. – Девушка закрыла глаза и сосредоточилась на кольце. В конце концов, оно же из камня; Земля должна позволить ей прочувствовать кольцо. – Давай же. Перенеси меня туда, где я должна быть. – Вновь она обняла саидар, ввела в кольцо струйку Единой Силы. Эгвейн знала: чтобы кольцо сработало, воздействовать на него напрямую Силой не требуется, поэтому она и не пыталась делать с ним нечто подобное. Нужно лишь предоставить ему больше Силы для использования. – Перенеси меня туда, где я смогу найти ответ. Мне нужно знать, чего хочет Черная Айя. Перенеси же меня к ответу.
– Наконец-то ты нашла свой путь, дитя. Здесь есть ответы на все.
Эгвейн разом открыла глаза. Она стояла в огромном зале, его необъятный куполообразный потолок поддерживал целый лес массивных колонн из краснокамня. В воздухе, сияя, висел изготовленный из кристалла меч, он медленно вращался, искрясь и рассыпая вокруг отблески. Хотя и с некоторым сомнением, но Эгвейн решила, что это, наверное, тот самый меч, к которому тянулся Ранд в ее давешнем сне. В том, особом сне. Сейчас же все вокруг представало таким реальным, и девушке приходилось напоминать себе, что это тоже сон.
Из теней между колоннами выступила, ковыляя и опираясь на палку, сгорбленная старуха. Уродство ее казалось неописуемым. Подбородок у нее был острый, костлявый, но еще более костист и остер был у нее нос, и казалось, что ее лицо сплошь составляют поросшие волосками бородавки.
– Кто вы? – спросила Эгвейн. До сих пор в Тел’аран’риоде она встречала только знакомых ей людей, но была уверена, что вряд ли забыла бы женщину с таким обличьем.
– Всего лишь бедная старая Сильви, миледи, – прокудахтала старуха, еще больше изогнувшись не то в реверансе, не то в поклоне. – Вы ведь меня знаете, миледи, бедную старую Сильви, что верно служила вашему семейству все эти годы. Неужели мое старое лицо все еще пугает вас? Не бойтесь, миледи. Когда нужно, оно служит мне не хуже, чем самое хорошенькое личико.
– Да, конечно служит, – промолвила Эгвейн. – Значительное лицо. Славное лицо.
Эгвейн надеялась, что женщина ей поверит. Кто бы ни была эта Сильви, по-видимому, старуха считала, что знает Эгвейн. Возможно, ей известны и ответы.
– Сильви, ты что-то говорила о том, что здесь есть какие-то ответы.
– О, вы пришли за ответами куда надо, миледи. В Сердце Твердыни полно ответов. И тайн. Но благородные лорды не будут рады, если увидят нас здесь, миледи. Нет, совсем не будут. Никто не входит сюда, кроме благородных лордов. И кроме слуг, разумеется. – Она издала лукавый визгливый смешок. – Благородные лорды не подметают полы и не вытирают пыль. Но кто замечает слуг?
– А какие тут тайны?
Оставив вопрос без ответа, Сильви заковыляла прямиком к кристальному мечу.
– Заговоры, – бурчала она себе под нос. – Все они делают вид, будто служат Великому повелителю, а сами строят козни, интригуют, хотят вернуть потерянное. Каждый и каждая полагают, будто больше никто не вынашивает собственных планов. Ишамаэль – дурак!
– Что? – резко воскликнула Эгвейн. – Что ты сказала об Ишамаэле?
Старуха обернулась, одарив девушку кривой заискивающей улыбкой:
– Лишь то, миледи, что обычно говорят бедняки. Называешь Отрекшихся дураками, тем самым отвращая от себя их силу. А потом чувствуешь себя получше, как-то защищенной. Даже Тени тебя не одолеть, ежели ее дурацкой назовут. Попробуйте сами, миледи. Скажите: «Ба’алзамон – дурак!»
Губы Эгвейн тронула слабая улыбка.
– Ба’алзамон – дурак! А ты права, Сильви.
Посмеявшись над Темным, девушка и впрямь почувствовала себя прекрасно. Старуха захихикала. В воздухе позади нее, прямо над плечом, вращался меч.
– Сильви, что это?
– Калландор, миледи. Вы ведь о нем знаете. Меч-Которого-Нельзя-Коснуться. – Она вдруг махнула своей палкой за спину. Раздалось глухое «клац», и, не достав фута до меча, палка остановилась и отлетела обратно. Ухмылка Сильви стала еще шире. – Меч-Который-Не-Меч, хотя очень и очень немногим известно, что́ он такое. Но никто не может прикоснуться к нему, кроме единственного человека. Те, кто поместил здесь меч, позаботились об этом. Однажды Дракон Возрожденный возьмет Калландор и тем докажет миру, что он и есть Дракон. По крайней мере, таково первое из доказательств. Льюс Тэрин вернется, дабы весь мир признал его и преклонился пред ним. Ах, благородным лордам не по нраву, что этот меч находится здесь. Они не желают иметь ничего общего с Силой. Они бы избавились от него, если б могли. Будь это в их власти. Думаю, есть и другие, те, кто забрал бы его, если б мог. Чего не отдал бы один из Отрекшихся, чтобы взять в руку Калландор!
Эгвейн вгляделась в сверкающий меч. Если пророчества о Драконе не лгут, если Ранд и впрямь Дракон, как утверждает Морейн, однажды он завладеет им, хотя, если верить тому, что ей еще известно о Калландоре из пророчеств, она представить не могла, как подобное осуществится.
«Но если есть способ взять его, возможно, Черные Айя знают, как это сделать. Если это ведомо им, то и я сумею понять».
Осторожно Эгвейн потянулась посредством Силы, проверяя, что же держит и защищает меч. Ее щуп тронул… нечто – и остановился. Она распознала, какие из Пяти Сил были пущены здесь в ход. Воздух, Огонь и Дух. Она могла проследить замысловатые плетения, созданные с помощью саидар и запечатленные с изумившей ее мощью. В представшем перед ней плетении имелись бреши, промежутки, сквозь которые можно было провести ее щуп. Когда же Эгвейн попыталась продвинуться через них дальше, то ощущение было такое, словно она пытается головой вперед пройти через самую плотную часть плетения. Когда же она решила прорваться напролом, то ее сразу отбросило, и девушке пришлось распустить щуп. Половина этого барьера была сплетена с использованием саидар, а другая, та его часть, которую она не могла ни ощутить, ни прикоснуться к ней, сотворена была посредством саидин. Сравнение было не вполне точным – установленная преграда была монолитной, – но очень близким к тому. «Каменная стена с равным успехом остановит как слепую женщину, так и ту, которая наделена зрением».
Вдалеке, отражаясь эхом, послышались шаги. Стук сапог.
Эгвейн не взялась бы сказать, сколько человек шагало и с какой стороны они приближались, а вот Сильви вздрогнула и немедленно принялась всматриваться куда-то в просвет между колоннами.
– Снова идет меч разглядывать, – пробормотала она. – Бодрствует или спит, но он жаждет… – Тут она словно вспомнила об Эгвейн и натянула на лицо озабоченную улыбку. – Вам надобно сейчас же уходить, миледи. Нельзя, чтобы он вас здесь обнаружил, он даже знать не должен, что вы тут были.
Эгвейн и сама уже двинулась прочь, в тени между колоннами, но Сильви не отставала, то и дело всплескивая руками и взмахивая палкой.
– Иду я, Сильви, иду. Мне бы еще путь вспомнить. – Эгвейн тронула каменное кольцо. – Унеси меня обратно на холмы. – Ничего не происходило. Тогда Эгвейн направила в кольцо тонкую, как волосок струйку Силы. – Перенеси же меня обратно на холмы.
Ее по-прежнему окружали колонны из краснокамня. Стук сапог приближался, он слышался так близко, что его уже не заглушало собственное эхо.
– Обратный путь тебе неизвестен, – со спокойной откровенностью сказала Сильви, затем продолжила едва ли не шепотом, раболепствуя и в то же время насмехаясь, – старая служанка, которая нутром чует, когда допустимы вольности: – О-о, миледи, в это место слишком опасно забираться, не ведая обратного пути. Идемте же, позвольте бедной старенькой Сильви вывести вас отсюда. Старая бедняжка Сильви благополучно отведет вас в постельку, миледи.
И служанка обвила обе руки вокруг талии Эгвейн, увлекая девушку прочь от меча. Впрочем, особо поторапливать Эгвейн и не требовалось. Стук сапог прекратился; незнакомец – кем бы он ни был, – вероятно, остановился и любовался Калландором.
– Лишь покажи мне дорогу, – прошептала Эгвейн в ответ. – Или расскажи, как выбраться. Незачем меня тащить. – (Пальцы старухи каким-то образом сплелись вокруг каменного кольца.) – Не тронь его, Сильви.
– Благополучно в постельку.
Боль уничтожила мир.

С воплем, от которого свело горло, Эгвейн очнулась и села в полной темноте, чувствуя, как по лицу струится пот. Какое-то время она представления не имела о том, где оказалась, но это ее ничуть не волновало.
– О Свет, – стонала Эгвейн, – до чего же больно! О-о, Свет, как же больно!
Девушка провела руками по телу, ощупывая себя, поскольку была уверена, что кожа ее изранена, исполосована – такое жжение она испытывала, – но не обнаружила ни единой царапины.
– Мы здесь, – прозвучал в темноте голос Найнив. – Мы здесь, Эгвейн.
Эгвейн кинулась в темноту, на голос. Обвив руками шею Найнив, она сразу почувствовала облегчение:
– О-о, Свет, я вернулась! Свет, я вернулась.
– Илэйн! – окликнула третью подругу Найнив.
Через несколько мгновений загоревшаяся свечка слегка развеяла мрак в комнатке. Илэйн чуть помедлила, держа в одной руке подсвечник с горящей свечой, в другой – лучинку, которую она зажгла с помощью кресала и огнива, затем улыбнулась – и все свечи в комнате вспыхнули ярким пламенем. Илэйн сходила к умывальнику и принесла Эгвейн смоченное холодной водой полотенце, чтобы подруга отерла себе лицо.
– Тяжко пришлось? – сочувственно спросила она. – Ты даже не шелохнулась ни разу. Ни словечка не прошептала. Мы не знали, пора тебя будить или нет.
Эгвейн поспешно нашарила кожаный шнурок, сдернула с шеи и швырнула его вместе с кольцом через всю комнату в угол.
– В следующий раз, – произнесла она, едва переводя дыхание, – мы условимся о времени, когда вы меня разбудите. Будите, даже если для этого придется окунать меня головой в таз с водой!
Эгвейн не осознавала, что уже решила для себя: будет и следующий раз. «Сунешь ли ты голову в пасть медведю, только чтобы показать, что не боишься? Повторишь ли это лишь потому, что в первый раз выжила?»
Но все-таки дело было не только в том, чтобы доказать самой себе, что она не боится. Ведь она на самом деле  боялась – и хорошо это понимала. Но пока у Черной Айя остаются те тер’ангриалы, которые изучала Корианин, Эгвейн придется снова и снова возвращаться туда. Эгвейн была уверена: ответ на вопрос, зачем они понадобились Черной Айя, таится в Тел’аран’риоде. Если ей удастся там отыскать какие-то сведения о Черной Айя – вероятно, найдутся и другие ответы, если правдива хотя бы половина рассказанного ей о Снови́дении, – тогда она обязана туда вернуться.
– Только не сегодня ночью, – тихонько промолвила Эгвейн. – Потом.
– Что произошло? – спросила у нее Найнив. – Что тебе… приснилось?
Эгвейн снова улеглась на кровать и принялась рассказывать. Рассказала все, утаив лишь одну деталь: что Перрин говорил с волком. И о волке она тоже умолчала. Из-за того что у нее появились секреты от Илэйн и Найнив, Эгвейн почувствовала себя немножко виноватой, но эти тайны касались самого Перрина, и ему, а не ей решать, когда о них рассказывать, если он того пожелает. Все прочее Эгвейн изложила подругам слово в слово, описала им все. Закончив рассказ, она почувствовала себя опустошенной.
– Говоришь, у него усталый вид? – спросила Илэйн. – А он не ранен был? Эгвейн, поверить не могу, что он способен когда-нибудь причинить тебе боль. Нет, не поверю, что он мог бы.
– Ранду, – сухо заметила Найнив, – придется пока самому о себе заботиться.
Илэйн покраснела и, как всегда, когда смущалась, стала очень хороша собой. Эгвейн вдруг поняла, что хорошенькой Илэйн выглядит все время, даже когда плачет или отскребает грязь от кухонных котлов.
– Калландор, – продолжала Найнив, – и Сердце Твердыни. Последнее было помечено в плане. Думаю, мы знаем, где находятся Черные Айя.
Илэйн вновь обрела самообладание.
– Это не исключает того, что возможна западня, – рассудительно заметила она. – Если это не ложный след, тогда нас ждет ловушка.
Найнив невесело улыбнулась:
– Лучший способ поймать ловца, который поставил западню, – захлопнуть капкан и дождаться, когда он сам явится. Или она – в данном случае.
– Ты намерена отправиться в Тир? – спросила Эгвейн, и Найнив кивнула:
– Судя по всему, Амерлин предоставила нам свободу действий. Мы сами принимаем решения, помните? По крайней мере, мы знаем, что Черные Айя находятся в Тире, и нам известно, кого там искать. А здесь нам остается лишь сидеть и вариться в котле собственных подозрений, косясь на всех и каждого, да гадать, не притаился ли за углом еще один Серый Человек. Я лучше буду гончей, а не кроликом.
– Мне нужно написать матери, – сказала Илэйн. Когда она увидела обращенные на нее взгляды подруг, то в голосе ее явственно зазвучали оборонительные нотки. – Однажды я уже пропала, не дав ей знать, куда я подевалась. Если я снова так поступлю… Вам неизвестно, какой у моей матери характер. Ей ничего не стоит отправить Гарета Брина во главе целой армии воевать с Тар Валоном. Или выслеживать нас.
– Можешь остаться здесь, – заметила Эгвейн.
– Нет. Я не допущу, чтобы вы отправились вдвоем. И здесь оставаться не хочу – чтобы теряться в догадках, не является ли приспешницей Темного сестра, которая меня обучает, или ждать, когда по мою душу заявится очередной Серый Человек. – Илэйн усмехнулась. – И тем паче не стану на кухне горбатиться, когда вы обе отправляетесь навстречу приключениям. Но я обязана оповестить свою мать, что покинула Башню по приказанию Амерлин. Иначе, если до нее какие-то слухи дойдут, она так разъярится… А вот сообщать ей, куда и зачем мы собираемся, я не стану.
– Да уж верно, лучше не стоит, – сказала Найнив. – Вполне возможно, что, прознав о Черной Айя, она явится забрать тебя. По правде говоря, откуда нам знать, через сколько рук пройдет твое письмо, пока к ней попадет, и чьи глаза успеют его прочитать. Если хочешь, чтобы никто ничего не узнал, то лучший способ – никому ничего не говорить.
– Есть еще один нюанс. – Илэйн вздохнула. – Амерлин не знает, что я одна из вас. Нужно найти такой способ отправить послание, чтобы она его никоим образом не прочла.
– Что-нибудь придумаю. – Найнив нахмурила брови. – Пожалуй, лучше отослать его с дороги. Можно отправить письмо из Арингилла, это городок ниже по реке. Если нам хватит времени, отыщем там того, кто собирается в Кэймлин. А если показать грамоту, полученную нами от Амерлин, то она убедит любого. Будем надеяться, что эта грамота подействует и на капитанов судов, если, конечно, у кого-то из вас не найдется монет побольше, чем у меня.
Илэйн печально покачала головой.
Эгвейн даже не шевельнулась. Почти все деньги, которые имелись у подруг, были потрачены по пути от мыса Томан до Тар Валона, и у каждой из девушек осталось разве что по горсточке медяков.
– Когда… – Эгвейн пришлось сделать паузу и прокашляться. – Когда отправляемся? Сегодня ночью?
Пару минут Найнив как будто размышляла, потом покачала головой.
– Тебе нужно поспать после… – произнесла она, указав туда, где валялось отскочившее от стены каменное кольцо. – Дадим Амерлин еще одну возможность навестить нас. Когда мы закончим с завтраком, вы обе соберете все, что хотите взять в дорогу, только много не берите. Не забывайте – Башню нужно покинуть так, чтобы нас никто не заметил. Если до полудня Амерлин с нами не свяжется, то прежде чем пробьет первый час дня, я намерена оказаться на палубе торгового судна. Коли понадобится, я готова запихнуть эту бумагу капитану в глотку. Как вам, неплохо звучит?
– Звучит великолепно, – решительно одобрила Илэйн, а Эгвейн сказала:
– Сегодня или завтра. По мне, чем быстрее, тем лучше.
Она надеялась, что голос у нее звучал столь же уверенно, как и у Илэйн.
– Тогда нам лучше немного поспать, – заметила старшая подруга.
– Найнив… – тихим голосом произнесла Эгвейн. – Я… Мне не хочется оставаться ночью одной. – Для нее было мучительно признаваться в своей слабости.
– И мне, мне тоже не хочется, – сказала Илэйн. – Все время в голове бродят мысли о Бездушных. Почему-то эти существа пугают меня даже сильнее Черной Айя.
– Знаете, – медленно промолвила Найнив, – что-то я тоже не слишком-то хочу оставаться ночью одной. – Она оглядела кровать, на которой лежала Эгвейн. – Похоже, втроем мы на ней поместимся, если никто локти расставлять не будет.
Позже, когда девушки устраивались в кровати, пытаясь улечься посвободнее, Найнив внезапно рассмеялась.
– Что такое? – спросила подругу Эгвейн. – Вроде ты щекотки не так сильно боялась.
– Вот только что вспомнила. Есть один человек, который будет счастлив доставить письмо от Илэйн. Убраться из Тар Валона он тоже был бы ужасно рад. Готова держать пари.

Глава 28. Выход найден

Мэт, в одних только штанах, как раз завершал свой легкий перекус после завтрака – немного ветчины, три яблока, хлеб и сливочное масло, – когда дверь открылась и к нему в комнату, радостно улыбаясь, вошли Найнив, Эгвейн и Илэйн. Мэт поднялся было, чтобы надеть рубашку, но затем решительно уселся обратно. Уж постучаться в дверь они могли бы. Так или иначе, но он был рад видеть их лица. По крайней мере, в первую минуту.
– Что ж, ты и впрямь выглядишь лучше, – промолвила Эгвейн.
– Как будто целый месяц как следует отъедался и отдыхал, – сказала Илэйн.
Найнив приложила ладонь ему ко лбу. Мэт отпрянул и только потом вспомнил, что точно так же она делала там, дома, по меньшей мере лет пять.
«Тогда она была обычной Мудрой, – подумал он. – И кольца этого не носила».
Найнив заметила, как отдернулся юноша, и делано ему улыбнулась:
– По-моему, ты уже совсем встал на ноги. Тебе еще не надоело сидеть в четырех стенах? Помнится, ты и двух дней подряд не мог усидеть дома.
Мэт без большой охоты поразглядывал огрызок последнего яблока, затем бросил его обратно на тарелку. Он едва не принялся облизывать пальцы, но, оказавшись объектом внимания всех трех девушек, сдержался. Они же продолжали смотреть на него. И улыбаться. Мэт поймал себя на том, что решает, которая из них самая хорошенькая, и никак не может сделать выбор. Будь они кем-то другими, а не теми, кем – и чем – ныне стали, он бы любую, да хоть и всех трех, пригласил потанцевать – джигу там или рил. Дома ему частенько доводилось танцевать с Эгвейн, а разок даже получилось и с Найнив, но, казалось, все это случилось давным-давно.
– Одна милашка – весело потанцуешь. Две прелестницы – жди в доме беды. Три красотки – впору в горы бежать. – Он улыбнулся Найнив еще более делано, чем она ему. – Так обычно говаривал мой папа. Неспроста вы пришли, Найнив, ой неспроста. Вы улыбаетесь все, точно кошки, что разглядывают зяблика, запутавшегося в колючем кустарнике, и сдается мне, я тот зяблик и есть.
Улыбки увяли и исчезли. Мэт посмотрел на руки девушек и изумился: ладони у них выглядели так, словно девушки только и делают, что беспрестанно посуду моют. Он был уверен, что за всю свою жизнь дочь-наследница Андора ни единой тарелки не вымыла, и не менее трудно ему было представить за этим занятием Найнив, даже зная, что дома, в Эмондовом Лугу, она сама вела хозяйство. Теперь на пальцах всех трех девушек блестели кольца Великого Змея. Вот это уже нечто новенькое. И сюрпризец не из самых приятных. «Свет, рано или поздно это должно было случиться. Меня это не касается, и ведь за этим-то они сюда и шли. Не мое это дело. Совершенно не мое».
Эгвейн покачала головой, однако, похоже, этот жест был адресован не только Мэту, но и двум другим женщинам.
– Говорила же вам, что с ним нужно говорить прямо. Когда ему надо, он и мула переупрямит, и вдобавок он изворотлив, как кот. Да-да, Мэт, ты именно таков. Ты и сам знаешь, так что брось дуться.
Он мигом нацепил обратно привычную ухмылку.
– Потише, Эгвейн, – сказала Найнив. – Мэт, мы действительно хотим попросить тебя об одолжении, но это совсем не значит, что нас не интересует, как ты себя чувствуешь. Мы хотим узнать о твоем самочувствии, и тебе об этом известно, если, конечно, шерсти у тебя в голове не стало больше обычного. Ты поправился? Выглядишь ты точно намного лучше, если сравнивать с тем, каким я тебя видела в последний раз. Словно и в самом деле миновал целый месяц, а не два дня.
– Я готов пробежать с десяток миль, а после джигу станцевать. – В животе у него заурчало, что напомнило, как долго еще ждать до обеда, но Мэт оставил этот зов без внимания и надеялся, что девушки ничего не заметили. Он и вправду чувствовал себя почти так, будто месяц только отъедался и отдыхал. И еще так, как будто поел вчера всего один раз. – А что за одолжение? – спросил он, с подозрением глядя на девушек. Насколько Мэт помнил, об одолжениях Найнив никогда не просила. Найнив указывала людям, что им следует делать, и ожидала от них, что те бросятся выполнять требуемое.
– Я хочу, чтобы ты доставил мое письмо, – сказала Илэйн, прежде чем успела заговорить Найнив. – Моей матери, в Кэймлин. – Она улыбнулась, и от улыбки на ее щеках появились ямочки. – Я буду тебе крайне признательна, Мэт. – Казалось, от утреннего света, вливающегося в окна, ее волосы вспыхивали золотом.
«Интересно, любит ли она танцевать?» Мэт сразу же поспешил вытолкать эту мысль из головы. А сам заметил:
– Дельце выглядит не слишком трудным, однако путешествие предстоит длинное. Что я с этого получу? – Увидев, каким стало выражение лица Илэйн, Мэт пришел к выводу, что ямочки на щеках редко когда подводили девушку.
Илэйн выпрямилась, стройная и гордая. Мэт почти что увидел позади нее трон.
– Ты же верный подданный Андора? Неужели ты не хочешь сослужить службу Львиному трону и дочери-наследнице?
Мэт негромко заржал.
– Говорила же тебе, что это тоже не сработает, – промолвила Эгвейн. – На него такое не действует.
Илэйн скривила губы:
– Я подумала, что попытаться стоит. На гвардейцев в Кэймлине это всегда действовало. Ты же сказала: если я улыбнусь… – Она резко оборвала свою речь, весьма нарочито стараясь не глядеть на Мэта.
«Что же ты сказала, Эгвейн? – подумал Мэт и взъярился. – Что меня одурачит любая девчонка, стоит ей лишь мне улыбнуться?»
Он постарался сохранить внешнее спокойствие, и удержать на лице ухмылку ему удалось.
– Я бы предпочла обойтись просьбой, – промолвила Эгвейн, – но ты ведь одолжений не делаешь, так, Мэт? Ты хоть раз сделал что-нибудь без того, чтобы тебя не упрашивали, не улещивали или не запугивали?
Он лишь улыбнулся в ответ:
– Эгвейн, я готов танцевать с вами обеими, но на посылках у вас я бегать не стану. – На какой-то миг Мэт подумал, что она покажет ему язык.
– Вернемся к тому, с чего мы собирались начать, – сказала Найнив на удивление чересчур спокойным голосом. Две другие девушки кивнули, и она обратила свой взор всецело на Мэта. Впервые с того момента, как Найнив переступила порог, она выглядела как прежняя Мудрая, способная пригвоздить взглядом любого, и с косой, готовой хлестать из стороны в сторону, словно кошачий хвост.
– А ты, Мэтрим Коутон, стал еще грубее, нежели мне помнится. Ты так долго болел – а мы с Илэйн и Эгвейн заботились о тебе, как о младенце в пеленках, – что я едва о том не позабыла. Но думаю, тебе все равно следует испытывать хоть каплю благодарности. Ты говорил, что хочешь поглядеть на мир, увидеть большие города. Ну и какой город лучше Кэймлина? Делай там все, что пожелаешь, а заодно с этим прояви благодарность и помоги кое-кому.
Из внутреннего кармана своего плаща Найнив достала сложенный пергамент и положила его на стол. На пергаменте красовалась печать: на золотисто-желтом воске была оттиснута лилия.
– Ты не можешь просить еще что-то сверх того, – сказала Найнив.
Мэт с сожалением разглядывал письмо. О том, как он когда-то побывал в Кэймлине, оказавшись там вместе с Рандом, у него почти не сохранилось воспоминаний. Хоть и стыдно было бы сразу же отказать девушкам, но он считал, что так будет лучше. «Если хочешь повеселиться и сплясать джигу, то платить арфисту рано или поздно придется». И, судя по тому, какова была нынче Найнив, чем дольше он будет затягивать с расплатой, тем ему будет хуже.
– Найнив, я не могу.
– Что значит «не могу»? Ты муха на стене или мужчина? Случай услужить дочери-наследнице Андора, повидать Кэймлин, встретиться, по всей вероятности, с самой королевой Моргейз, а ты – «не могу»? Я, право, не пойму, чего еще тебе нужно. И на сей раз, Мэтрим Коутон, не смей юлить, точно сало на сковородке! Или у тебя душа переменилась настолько, что тебе нравится видеть все это вокруг себя? – Она взмахнула левой рукой перед лицом Мэта, едва не стукнув его по носу своим кольцом.
– Пожалуйста, Мэтт, – промолвила Илэйн, а Эгвейн смотрела на юношу в упор, словно он вдруг обзавелся рогами, как у троллока.
Мэт, испытывая неловкость, заерзал на стуле:
– Ну, не то чтобы я не хочу. Я не могу! Амерлин устроила так, что я не смогу выбраться с прок… с острова. Вот сумеете с этой закавыкой разобраться, и тогда, Илэйн, я в зубах твое письмо понесу.
Девушки переглянулись. Порой Мэт подумывал о том, не обладают ли женщины способностью читать мысли друг друга. Его-то мысли им, по всей видимости, как-то читать удавалось, причем когда он менее всего этого хотел. Но на этот раз, к какому бы решению в результате безмолвного обмена взглядами девушки ни пришли, мыслей Мэта они не прочли.
– Изволь объяснить, – резко сказала Найнив. – С какой стати Амерлин понадобилось тебя здесь удерживать?
Мэт пожал плечами, посмотрел ей прямо в глаза и выдал свою лучшую ухмылку сожаления:
– Потому что я болел. Потому что был болен очень долго. Она сказала, что не отпустит меня, пока не будет уверена, что я не уйду невесть куда и не умру там. Хотя, вообще-то, я и не собираюсь. Ну умирать то есть.
Найнив нахмурилась и дернула себя за косу, а потом внезапно обхватила голову Мэта ладонями; его пронзило холодком. «Свет, да это ж Сила!» Не успел юноша додумать свою мысль, как женщина отпустила его.
– Что?.. Что ты сделала со мной, Найнив?
– Я не сделала и десятой части того, чего ты, судя по всему, заслуживаешь, – сказала она. – Ты здоров как бык. Слабее, чем выглядишь, но ты здоров.
– Я же сказал, что здоров, – с беспокойством промолвил Мэт, пытаясь вновь ухмыльнуться. – Найнив, она вела себя совсем как ты. Я про Амерлин. Ухитрилась нависать надо мной, хотя сама на целый фут меня ниже, да еще и запугивать вздумала…
Брови Найнив так поползли вверх, что Мэт решил: по этой дорожке ему дальше идти не стоит. До тех пор, пока разговор не дойдет до Рога. И ему остается только догадываться, что вообще им об этом известно.
– По-моему, меня в любом случае хотят держать здесь из-за того кинжала. Наверное, пока не выяснят точно, как именно он действует. Вы ж знаете, какие они, эти Айз Седай, – сказал Мэт и хихикнул.
Все три девушки неотрывно смотрели на него.
«Зря я им это сказал, чтоб мне сгореть! Они ведь сами хотят стать распроклятыми Айз Седай! Чтоб мне сгореть, но что-то слишком далеко я зашел. Да и разболтался не в меру. Как мне хочется, чтобы Найнив перестала вот так на меня таращиться. Ладно, попробую покороче».
– Амерлин распорядилась, чтобы без ее разрешения я не мог ни через мост перейти, ни на корабль сесть. Теперь понимаете? Это не значит, что я не хочу вам помочь. Я просто не могу.
– Но ты нам поможешь, если мы выведем тебя из Тар Валона? – с настойчивостью в голосе спросила Найнив.
– Если вы вызволите меня из Тар Валона, я готов у себя на закорках саму Илэйн отнести к ее матери.
Теперь уже брови Илэйн начали подниматься вверх, а Эгвейн только покачала головой, пронзительно глядя на Мэта и беззвучно произнося его имя. У женщин порой чувство юмора начисто отсутствует.
Найнив знаком пригласила своих подруг последовать за ней. Подойдя к окнам, девушки повернулись к юноше спиной. Они беседовали так тихо, что до его слуха доносилось лишь приглушенное бормотание. Вроде бы Мэт уловил, как Эгвейн говорила о том, что им «нужна только одна», если они станут держаться вместе. Наблюдая за девушками, Мэт размышлял, действительно ли им удастся обойти приказ Амерлин.
«Если они смогут такое провернуть, я доставлю их проклятое письмо. В самом деле его в зубах понесу».
Машинально, ни о чем не думая, Мэт подхватил с тарелки яблочный огрызок, откусил. Один жевок – и он поспешил выплюнуть горькие семена обратно.
Когда же девушки вернулись к столу, Эгвейн вручила юноше плотную, сложенную в несколько раз бумагу. Мэт с подозрением оглядел девушек и только потом развернул ее. Затем, по мере того как юноша вчитывался в документ у себя в руках, он, сам того не замечая, принялся насвистывать какой-то мотивчик.

То, что делает предъявитель сего, исполняется согласно моему приказу и моей властью. Повелеваю подчиняться и хранить все в тайне. 
Суан Санчей 
Блюстительница печатей 
Пламя Тар Валона 
Престол Амерлин 

Ниже текста стояла печать – Пламя Тар Валона в кружке белого воска, твердого как камень.
Мэт вдруг сообразил, что он насвистывает песенку «Полный золота карман», и перестал свистеть.
– Она настоящая? Вы не?.. Откуда вы ее взяли?
– Она ее не подделывала, если ты об этом, – заметила Илэйн.
– Не забивай себе голову тем, как мы ее раздобыли, – сказала Найнив. – Грамота подлинная. И это все, что тебе нужно знать. Будь я на твоем месте, то не стала бы показывать ее всем и каждому, в противном случае Амерлин отберет этот документ, однако грамота даст тебе возможность миновать караулы гвардейцев и сесть на корабль. Ты сказал, что, если мы дадим тебе такую возможность, ты возьмешь письмо.
– Считайте, что письмо уже в руках Моргейз. – Мэт читал и перечитывал грамоту Амерлин и никак не мог оторваться, но все-таки пересилил себя и положил ее сверху на послание Илэйн. – А случаем, у вас не найдется вдобавок к этому несколько монет? Чуток серебра? Золотая марка или две? На дорогу-то у меня почти хватит, но, как я слышал, ниже по реке все стоит дороже.
Найнив покачала головой:
– Неужели у тебя нет денег? Ты с Хурином играл чуть ли не каждый вечер, пока совсем не разболелся и стал не в силах кости в руках держать. И почему ниже по реке все дороже?
– Найнив, мы-то играли на медяки, а потом Хурин отказывался даже и такие монеты на кон ставить. Ладно, не важно. Я справлюсь. А вы разве не слышали, о чем люди толкуют? В Кайриэне идет гражданская война, и в Тире, по слухам, тоже неладно. Я слышал, в Арингилле комнатушка в гостинице стоит больше, чем у нас дома лошадь.
– Нам было не до этого, – резко отозвалась Найнив и обменялась встревоженными взглядами с Эгвейн и Илэйн, и эти переглядывания опять навели Мэта на размышления.
– Да ничего, я справлюсь.
В гостиницах у доков наверняка играют в кости. Ночь поиграть – и к утру он с полным кошельком уже будет на борту судна.
– Передай это письмо лично королеве Моргейз, Мэт, – сказала Найнив. – И так, чтобы никто не знал, что оно у тебя.
– Я доставлю ей письмо. Сказал же, что доставлю. Можно подумать, я своих обещаний не держу. – Взгляд, каким наградили его Найнив и Эгвейн, заставил Мэта припомнить кое-какие обещания, которые он не сдержал. – Я сделаю. Кровь и… Сделаю!
Девушки остались еще на какое-то время и поболтали с ним, главным образом о родных местах, о доме. Эгвейн и Илэйн расположились на кровати, Найнив устроилась в кресле, а сам Мэт так и сидел на табурете. Разговор об Эмондовом Луге вызвал у Мэта тоску по дому, и, казалось, он опечалил и Найнив, и Эгвейн – как будто они беседовали о чем-то, чего никогда больше не увидят. Юноша был уверен, что глаза у них повлажнели, но когда он попытался сменить тему, они вновь вернулись к ней. Говорили о людях, которых знали, о праздниках – Бэл Тайне и Дне солнца, о танцах после сбора урожая и о пикниках, что устраивают в пору стрижки овец.
Илэйн рассказывала Мэту о Кэймлине, о том, что его ожидает в королевском дворце и к кому нужно там обращаться, а еще немножко о самом городе. Иногда девушка держала себя так, что он едва ли не видел корону у нее на голове. Мужчина будет круглым идиотом, если позволит себе увлечься такой женщиной. Когда гостьи поднялись, собираясь уходить, Мэт искренне пожалел, что они покидают его.
Он встал, вдруг почувствовав себя страшно неловко:
– Послушайте, вы мне оказали услугу вот с этим. – Юноша коснулся лежащей на столе грамоты Амерлин. – Огромную услугу. Я знаю, что вы все собираетесь стать Айз Седай… – он слегка запнулся на этих двух словах, – а ты, Илэйн, однажды станешь королевой, но, если вам когда-нибудь понадобится помощь, если когда-то появится что-то, с чем мне по силам справиться, я приду к вам. Можете на это рассчитывать. Эй, я что-то смешное сказал?
Илэйн зажимала ладонью рот, а Эгвейн явно боролась с душившим ее смехом.
– Нет, Мэт, – спокойно сказала Найнив, хотя губы у нее подрагивали. – Только то, что я давно подметила в мужчинах.
– Чтобы это понять, нужно быть женщиной, – добавила Илэйн.
– Счастливого и безопасного пути тебе, Мэт, – сказала Эгвейн. – И запомни: если женщине нужен герой, он нужен ей сегодня же, а не завтра.
Смех так и рвался из нее.
Мэт потом долго смотрел на закрывшуюся за девушками дверь. По меньшей мере в сотый раз он пришел к заключению: женщины определенно странные существа.
Затем взгляд Мэта упал на письмо Илэйн и сложенную бумагу, что лежала поверх него. Благословенная, малопонятная, невесть-откуда-взявшаяся, но желанная-как-огонь-зимой грамота Амерлин. Он пустился в пляс, выделывая простые коленца на самой середине ковра с вытканными на нем цветками. Увидеть Кэймлин, встретиться с королевой!
«Твои собственные слова освободят меня от тебя, Амерлин. И уведут меня и от Селин подальше».
– Вам меня никогда не поймать, – засмеялся он, имея в виду их обеих. – Никогда вам не поймать Мэта Коутона.

Глава 29. Захлопнуть западню

В углу кухни, отдыхая от круговерти своей работы, развалилась вертельная собака. Бросая на собаку сердитые взгляды, Найнив утерла рукой пот со лба и вновь склонилась над вертелом, выполняя вместо нее работу.
«Ладно хоть позволили крутить эту Светом оставленную ручку. А то с них станется и меня засунуть в собачье оплетенное колесо! Айз Седай! Чтоб им всем сгореть!»
Употребление подобных выражений, пусть и в мыслях, выдавало, насколько девушка расстроена, другим же свидетельством ее раздражения было то, что она бранилась безотчетно. Найнив сомневалась, что пламя покажется ей горячее, даже заползи она целиком в этот длинный камин из серого камня. Она была уверена, что пятнистый пес на нее скалится, да еще вон с какой ехидцей.
Илэйн длинной деревянной ложкой снимала вытопившийся жир с противня под жарки́м, а Эгвейн тем временем точно такой же ложкой поливала соусом мясо. Огромная кухня вокруг шумела, погромыхивала и булькала в обычной своей рутинной суете середины дня. Даже послушницы так привыкли видеть тут принятых, что им и в голову не приходило лишний раз оглядываться на трех девушек. Да и повара не позволяли послушницам отлынивать от работы или таращиться по сторонам. Труд закаляет характер, говаривали Айз Седай, и повара не жалели стараний, дабы воспитать у послушниц крепкий характер. А заодно – и у трех принятых.
Ларас, госпожа кухни, – вообще-то, она была главным поваром, но к другому ее званию, которое употребляли столь многие, за долгие годы так привыкли, что оно превратилось почти что в титул, – подошла проверить жарко́е. И заодно – тех женщин, что над ним потели. Ее обширный торс под складками подбородков был охвачен безупречно белым, без единого пятнышка фартуком, из которого вполне получилось бы пошить три послушнических платья. Свою собственную деревянную ложку с длинной ручкой она несла, словно скипетр. Ложка эта предназначалась не для перемешивания. Мановением ложки Ларас отдавала указания подопечным, и хорошим шлепком той же ложкой она наставляла на путь истинный тех, кто не укреплял свой характер настолько быстро, чтобы удовлетворить госпожу кухни. Внимательно оглядев жаркое, Ларас пренебрежительно фыркнула и обратила свой хмурый взор на трех принятых.
Найнив ответила ей невозмутимым взглядом и продолжила вращать вертел. Выражение лица толстухи ничуть не изменилось, впрочем, как и всегда. Найнив пробовала ей улыбаться, но улыбка нисколько не смягчала лица Ларас. А вот перестать работать, чтобы, пускай и вполне любезно, заговорить с нею, означало катастрофу. Достаточно и того, что приходится сносить взбучки и нагоняи от Айз Седай. Но раз надо научиться использовать свои способности, то с этим ей придется смириться, как бы жестоко ни жгла и ни терзала обида. Нельзя сказать, чтобы ей нравилось то, на что она способна: одно дело – знать, что Айз Седай не являются приспешницами Темного только потому, что направляют Силу, и совсем иное – сознавать, что ты сама можешь ее направлять, – но Найнив необходимо учиться, если она хочет отплатить Морейн. Ненависть к Морейн за все, что та сделала с Эгвейн и с мальчишками из Эмондова Луга, за то, что она расплела, разъединила нити их жизней и манипулировала всеми ими в собственных целях ради каких-то замыслов Айз Седай, была едва ли не единственным, что не позволяло Найнив опустить руки. Но терпеть то, что эта Ларас обращается с нею будто с малолетней лентяйкой-недоумком, вынужденно кланяться и быть на побегушках у этой женщины, которую дома Найнив несколькими меткими словечками поставила бы на место, – вот что заставляло Найнив скрежетать зубами почти так же, как при мысли о Морейн.
«Может, просто совсем на нее не смотреть… Нет! Чтоб мне сгореть, если я опущу глаза перед этой… этой коровой!»
Ларас фыркнула еще громче и отправилась дальше. Вышагивая по свежевымытым серым плитам пола, она по-утиному переваливалась с боку на бок.
По-прежнему согнувшись с ложкой над горшком с вытопленным жиром, Илэйн сверкнула вслед Ларас горящим взором:
– Если эта женщина снова поднимет на меня руку, я пошлю Гарета Брина арестовать ее и…
– Тише ты! – прошептала Эгвейн, не прекращая поливать жаркое и не глядя на Илэйн. – У нее ведь слух как у…
Ларас тотчас же обернулась, будто и вправду услышала их разговор; лицо ее стало еще сумрачней, она уже раскрыла рот. Но не успела издать и звука – на кухню, подобно урагану, ворвалась Престол Амерлин. Даже полосатый палантин у нее на плечах как будто ощетинился. Как ни странно, Лиане на сей раз рядом видно не было.
«Ну наконец-то, – мрачно подумала Найнив. – Нет чтобы пораньше заявиться!»
Но в ее сторону Амерлин даже не обернулась. Она вообще никому не сказала ни слова. Проведя рукой по столешнице, выскобленной до костяной белизны, она бросила взгляд на свои пальцы и поморщилась, будто испачкала их. Ларас в один миг встала подле нее, растянув губы в широкой улыбке, однако бесстрастный взор Амерлин принудил ее проглотить все льстивые слова и держать рот на замке.
Амерлин прошлась по кухне. Посмотрела, как разрезают овсяный пирог. Поглядела на женщин, чистящих овощи. Ухмыльнулась, заглянув в котлы с варившимся супом, затем такой же усмешкой наградила возившихся с котлами женщин, после чего те всецело предались изучению поверхности бульона. Одно лишь нахмуренное лицо Амерлин заставило девушек, выносящих тарелки и блюда в обеденный зал, перейти с ровного шага на бег. Под ее сердито сверкающим взором послушницы заметались, точно мышата, завидевшие кота. К тому моменту, как Амерлин обошла половину кухни, все работающие там женщины теперь трудились вдвойне усерднее и двигались вдвое шустрее. Когда же она завершила свой обход, поднять на нее взгляд осмелилась одна только Ларас.
Встав перед вертелом с жарким, Амерлин уперла руки в бока и уставилась на Ларас. Просто смотрела без всякого выражения, не сводя с нее жесткого, холодного взора своих голубых глаз.
Огромная Ларас сглотнула, отчего ее подбородки заколебались, и принялась оправлять фартук. Амерлин продолжала смотреть не мигая. Потупив взор, Ларас с трудом переступила с ноги на ногу.
– Если мать изволит меня простить, – вымолвила она едва слышно.
Изобразив своим телом нечто напоминающее реверанс, Ларас торопливо удалилась прочь, забывшись настолько, что примкнула к поварихам у одного из суповых котлов и стала помешивать в котле собственной ложкой.
Найнив не смогла сдержать улыбки и, пряча ее, наклонила голову. Эгвейн и Илэйн продолжили свой кухонный труд, то и дело поглядывая на спину Амерлин, которая стояла от них всего в паре шагов.
Не сходя с места, Амерлин оглядывала кухню.
– Если этих так легко запугать, – тихо проворчала она, – не исключено, что им и впрямь слишком долго и слишком многое сходило с рук.
«Действительно – никакого труда не составило обратить их в трепет, – подумала Найнив. – Жалкое оправдание для женщин. А всего-навсего хватило одного взгляда Амерлин!»
Кинув взор поверх накрытого палантином плеча, Амерлин на мгновение уловила взгляд Найнив. Внезапно Найнив осознала, что и сама принялась быстрее вращать вертел. Она успокоила себя: нужно же делать вид, будто я такая же запуганная, как и все прочие.
Затем взгляд Амерлин пал на Илэйн, и она вдруг заговорила, да так громко, что задребезжали развешанные вдоль стен медные горшки и сковородки:
– Есть слова, коих я не потерплю на языке молодой женщины, Илэйн из Дома Траканд. Если, не ровен час, они окажутся во рту у тебя, то я прослежу, чтобы их оттуда выскребли!
Все на кухне вздрогнули.
Илэйн выглядела изрядно озадаченной, а на лицо Эгвейн стало наползать негодование.
Найнив покачала головой – едва заметно, но яростно. «Нет, девочка! Попридержи-ка язычок! Разве ты не понимаешь, что Амерлин делает?»
Однако Эгвейн все же открыла рот и решительно произнесла, хотя и с тем почтением, которое должно проявить:
– Мать, она не хо…
– Молчать! – От рева Амерлин по кухне словно прокатилась новая волна судорог – женщины опять вздрагивали, дергались, подскакивали. – Ларас! Отыщи-ка способ обучить этих двух девчонок, когда и что именно должно им говорить, раз уж ты госпожа  кухни! Тебе это по силам?
Ларас бросилась к двум девушкам, двигаясь вперевалку, однако быстрее, чем когда-либо прежде доводилось видеть Найнив, и схватила Илэйн с Эгвейн за уши, при этом приговаривая:
– Да-да, мать. Сию минуту, мать. Как прикажете, мать.
И она выволокла двух молодых женщин из кухни столь поспешно, будто и сама жаждала скрыться от взгляда Амерлин.
Амерлин теперь стояла на расстоянии вытянутой руки от Найнив, но продолжала обводить взглядом кухню. Молоденькая повариха, державшая в руках миску с соусом, повернулась и случайно наткнулась взглядом на взор Амерлин. Громко взвизгнув, повариха тотчас же умчалась прочь.
– Мне вовсе не хотелось, чтобы в переплет угодила и Эгвейн. – Амерлин едва шевелила губами. Будто сама с собой разговаривала, а никому из тех, кто видел выражение ее лица, и слышать не хотелось, что она там говорит. Найнив еле разбирала ее слова. – Но наверное, это научит ее сначала думать, а потом говорить.
Найнив, потупив взор, продолжала поворачивать вертел, стараясь выглядеть со стороны так, будто и она тоже бормочет что-то себе под нос.
– Я думала, мать, вы глаз с нас не спустите. Чтобы мы могли докладывать обо всем, что отыщем.
– Если я стану каждый день вас навещать, дочь моя, кое у кого наверняка зародятся подозрения. – Амерлин продолжала исследовать взглядом кухню. Большинство женщин, казалось, избегали не то что повернуться к ней, а даже глаз скосить в ее сторону, страшась навлечь на себя ее гнев. – Я собиралась вызвать вас после обеда к себе в кабинет. Как я намекнула Лиане, чтобы отчитать за то, что вы еще не избрали, чему намерены в дальнейшем обучаться, чему посвящать свои занятия. Однако есть новости, не терпящие отлагательств. Шириам обнаружила еще одного Серого Человека. Женщину. Мертвую, точно выловленная неделю назад рыба, и на теле – ни единой раны. Ее оставили прямо на кровати Шириам, словно отдыхать уложили. Не очень-то приятный подарочек для Шириам.
Найнив невольно замерла, и вертел на миг приостановился, но девушка тут же вновь продолжила крутить рукоять.
– У Шириам была возможность просмотреть списки, которые Эгвейн получила от Верин, – произнесла Найнив. – Как и у Элайды. Не хочу обвинять ни ту ни другую, но возможность у них была. И Эгвейн говорила, что Аланна… тоже вела себя как-то странно.
– Тебе Эгвейн так сказала? Аланна – из Арафела. В Арафеле бытуют странные представления о чести и чувстве долга. – Амерлин небрежно пожала плечами, но все же промолвила: – Думается, я могу за ней приглядеть. Сумели вы узнать еще что-то важное, дитя мое?
– Да, кое-что, – мрачно пробурчала Найнив. «А за Шириам кто приглядывать будет? Может статься, она Серого Человека не просто обнаружила, но и… Вообще-то говоря, Амерлин и за Элайдой не худо бы присмотреть. Значит, Аланна и в самом деле…» – Вот не понимаю, с чего вы Эльзе Гринвелл доверяете, однако ваше послание оказалось для нас полезным.
Быстро и коротко Найнив рассказала Амерлин о вещах, найденных ими в кладовой под библиотекой, представив дело так, будто в поисках участвовала лишь она с Эгвейн, а затем добавила, к каким выводам в отношении этих находок они пришли. Найнив не стала упоминать о том, что́ видела Эгвейн в своем сне, – возможно, называть его следовало как-то иначе, ведь Эгвейн настаивала, что все было реально там, в Тел’аран’риоде. Умолчала Найнив и о тер’ангриале, который Эгвейн получила от Верин. Что-то не позволяло Найнив всецело довериться женщине с семиполосным палантином на плечах – как, впрочем, и любой другой женщине, носящей шаль, – и ей казалось, что кое-какие сведения лучше всего будет оставить про запас.
Когда же Найнив завершила свой рассказ, Амерлин так долго молчала, что молодая женщина засомневалась, расслышала ли та сказанное. Она было собралась повторить все это немного громче, но тут Амерлин наконец заговорила, по-прежнему едва шевеля губами:
– Дочь моя, я не посылала никаких сообщений. Вещи, которые оставили Лиандрин и ее товарки, тщательно осмотрели и, не обнаружив среди них ничего важного, сожгли. То, чем пользовались Черные Айя, никто не согласился бы взять. Что касается Эльзе Гринвелл… Помню эту девчонку. Она могла бы пройти обучение, если б взяла на себя такой труд, но ей хотелось лишь одного – расточать улыбки мужчинам на тренировочном дворе для Стражей. Десять дней тому назад Эльзе Гринвелл посадили на торговый корабль и отправили обратно к матери.
Найнив силилась проглотить вставший вдруг поперек горла комок. Слова Амерлин навели ее на мысли о задирах, издевающихся над малышами. Обидчики всегда с презрением относятся к ребятам помоложе, почему-то считая, что у тех ум короток и что они ничего не понимают в происходящем, и посему прилагают мало усилий, чтобы замаскировать свои ловушки. От высокомерного презрения Черных Айя кровь вскипела в жилах у Найнив. А уж от того, как они сумели выставить эту западню, живот ее наполнился льдом. «Свет, если Эльзе отослали прочь… Свет, да любая, с кем я говорю, может оказаться Лиандрин или кем-то из ее сообщниц. Свет!»
Вертел замер, и Найнив поспешно принялась опять его крутить. Хорошо хоть никто не заметил ее оплошности: все вокруг готовы были выскочить из кожи вон, только бы не встретиться взглядом с Амерлин.
– И что вы намерены делать с этой… настолько явной западней? – тихо спросила Амерлин, по-прежнему осматривая кухню и не глядя на Найнив. – Вам и в нее тоже угодить не терпится?
Найнив покраснела:
– Я понимаю, что эта ловушка – именно ловушка и есть… мать. А лучший способ поймать охотника – захлопнуть западню и дождаться, пока он – или она – явится ее проверять.
Сейчас, в свете того, что ей поведала Амерлин, этот довод прозвучал слабее, чем в разговоре с Эгвейн и Илэйн, но своего мнения Найнив не переменила.
– Возможно, ты права, дитя мое. Может быть, так получится отыскать их. Если только они не придут и не обнаружат тебя безнадежно запутавшейся в их сетях. – Амерлин досадливо вздохнула. – В своей келье ты найдешь золото на дорогу. А я пущу слух, будто отослала вас на ферму мотыжить капустные грядки. Илэйн тоже отправится с вами?
Найнив забылась настолько, что уставилась на Амерлин, затем опомнилась и поторопилась опустить взор обратно на свои ладони. Суставы ее пальцев, сжимавших ручку вертела, побелели как снег.
– Себя, глядите, не перехитрите… К чему тогда притворяться, раз вам все известно? Из-за ваших хитроумных планов нам приходилось изворачиваться почти как Черным Айя. Зачем все это? – Лицо у Амерлин так отвердело, что столь суровый лик заставил Найнив перейти на более уважительный тон. – Если мне позволено будет спросить, мать.
Амерлин пренебрежительно фыркнула:
– Наставить Моргейз снова на верный путь, да еще помимо ее воли, и так будет достаточно тяжко. А уж если ей взбредет в голову, будто я отослала ее дочку в море на протекающем ялике… А так я смогу откровенно заявить: я тут совершенно ни при чем. С Илэйн потом, когда она предстанет перед лицом своей матери, обойдутся, наверное, несколько строже обычного, но теперь я оказалась с тремя гончими, а не с двумя. Говорила же я тебе: если б только могла, то я обзавелась бы сотней гончих. – Амерлин оправила на своих плечах полосатый палантин. – Что-то разговор у нас затянулся. Если я и дальше буду стоять так близко к тебе, это могут заметить. Не хочешь еще что-то добавить? Или о чем-то спросить? Только поскорее, дочь моя.
– Что такое Калландор, мать? – спросила Найнив.
На сей раз сама Амерлин настолько утеряла самообладание, что почти оборотилась лицом к Найнив, но успела вовремя одернуть себя и резко повернулась обратно.
– Ни в коем случае он не должен попасть им в лапы. – Шепот Амерлин был едва слышен, словно предназначался лишь ее собственным ушам. – По всей вероятности, завладеть им они не могут, но… – Амерлин перевела дух, и дальнейшие ее слова зазвучали достаточно громко и отчетливо и для Найнив, и даже, пожалуй, для любого, кто еще оказался бы шагах в двух от нее. – В Башне не наберется и дюжины женщин, кому ведомо, что такое Калландор, да и за стенами Башни таковых вряд ли больше. Благородным лордам Тира известно об этом, но они никогда не говорят о нем вслух, его упоминают только тогда, когда объявляется о посвящении нового лорда страны. Меч-Которого-Нельзя-Коснуться – это са’ангриал, девочка моя. Некогда было изготовлено всего лишь два более могущественных са’ангриала, и, хвала Свету, ни одним из них так и не воспользовались. С Калландором в руках, дитя мое, ты одним ударом способна сровнять с землей целый город. И если ценою жизни вы – ты, Эгвейн и Илэйн, все втроем, – убережете его от рук Черных Айя, то этим всему миру сослужите великую службу, и заплатит за нее мир совсем недорого.
– Но каким образом Черные Айя им завладеют? – спросила Найнив. – Я думала, только Дракон Возрожденный в состоянии коснуться Калландора.
Амерлин бросила искоса на девушку такой острый взгляд, что им можно было распластовать жарящееся на вертеле мясо. Чуть поразмыслив, она сказала:
– Разыскивать Черные Айя могут и что-то другое. Они уже похитили тут тер’ангриалы. В Тирской Твердыне хранится почти столько же тер’ангриалов, что в самой Башне.
– А я-то считала, что благородные лорды Тира ненавидят все, что связано с Единой Силой, – недоверчиво прошептала Найнив.
– О, еще как ненавидят, дитя мое. Ненавидят Единую Силу и боятся ее. Едва только они обнаруживают, что какая-то тайренская девчонка способна направлять, так еще до исхода дня ее спроваживают с первым же отплывающим в Тар Валон судном. Та едва успевает с родными попрощаться. – Тихий голос Амерлин был горек от воспоминаний. – Но при всем том благородные лорды держат в стенах своей драгоценной Твердыни едва ли не самое могущественное средоточие Силы, какое когда-либо видел мир. Лично я убеждена: за минувшие многие и многие годы они собрали такое множество тер’ангриалов – и на самом деле они собирали и все прочее, что имеет хоть какое-то отношение к Единой Силе, – потому что, поступая так, желают преуменьшить, отринуть существование этой вещи, избавиться от которой не в их власти. Той вещи, что напоминает им о собственной обреченности всякий раз, когда они вступают в Сердце Твердыни. Их крепость, о которую разбилась сотня армий, неминуемо падет, и то будет знаком, что Дракон возродился. Даже не единственным знаком, а лишь одним из них. И должно быть, это обстоятельство уязвляет их гордые сердца. Их собственное падение даже не станет единственным великим знамением о перерождении мира. И они даже не могут просто-напросто предать все забвению, перестав посещать Сердце Твердыни. Ведь именно там лордов страны возводят в ранг благородного лорда, и именно там четырежды в год благородные лорды обязаны совершать так называемый Ритуал караула. Эта стража якобы оберегает и защищает весь мир, не позволяя Дракону завладеть Калландором. Вот что гложет их души так, будто они по горло наглотались живых щук-серебрянок, чего они вполне и заслуживают. – Амерлин вздрогнула, как будто сообразив, что наговорила куда больше, чем намеревалась, затем поинтересовалась: – Это все, о чем ты хотела спросить, дитя мое?
– Да, мать, – сказала Найнив. «Свет, всегда все снова и снова ведет к Ранду, разве нет? Опять все возвращается к Дракону Возрожденному». Ей по-прежнему непросто было представлять себе иного Ранда, а не того, прежнего. – Это все.
Хмуро поглядывая на лихорадочную суету, царящую на кухне, Амерлин вновь оправила свой палантин.
– Нужно будет тут все исправить. Мне требовалось без проволочек переговорить с вами, но Ларас – славная женщина и с кухней и кладовыми управляется лучше некуда.
Найнив фыркнула и пробубнила, адресуя свои слова ладоням и ручке вертела:
– Ларас – прокисший кусок сала, а вот ложкой своей ловко управляется.
Девушка думала, что бормотала лишь себе под нос, однако услышала, как в ответ ей тихонько рассмеялась Амерлин.
– Да ты, дитя мое, прекрасный знаток человеческих душ и характеров. В родной деревне ты, верно, была неплохой Мудрой. Так вот, именно Ларас явилась к Шириам выяснить, сколько же можно держать вас троих на самой тяжкой и грязной работе, не давая поблажек. Да еще заявила, что не станет пособничать в том, чтобы подрывать здоровье и дух молодых девушек, и не важно, что я прикажу. Хорошо же ты судишь о людях, дитя мое.
В эту минуту на кухню вернулась Ларас и, не решаясь вступить в собственные владения, встала в дверях. Амерлин пошла ей навстречу, сменив строгие взоры из-под нахмуренных бровей на улыбку.
– Похоже, Ларас, тут замечательный порядок, – громко, чтобы слышала вся кухня, произнесла Амерлин. – У тебя все на местах и все как полагается. Следует тебя вознаградить. Думаю, мне нужно будет придать званию госпожи кухни официальный статус.
Лицо толстухи задрожало: беспокойство сменилось потрясением, а затем она стала просто лучиться удовольствием. Когда Амерлин стремительным шагом покинула кухню, Ларас широко и радостно улыбалась. Однако стоило ей перевести взгляд с удаляющейся спины Амерлин обратно на своих работниц, как ее лицо снова приняло хмурое выражение. Словно по волшебству, кухня тут же пришла в движение. Мрачный взгляд Ларас остановился на Найнив.
Вновь вращая вертел, Найнив попыталась улыбнуться толстухе.
Хмурясь все больше, Ларас принялась похлопывать себя ложкой по бедру, по-видимому позабыв, как только что употребила ее по прямому назначению. Ложка оставляла жирные пятна на белизне фартука.
«Буду улыбаться ей, пусть даже мне смерть грозит», – думала Найнив, хотя, чтобы удержать улыбку, ей пришлось сцепить зубы.
В дверях появились Эгвейн и Илэйн. Они страдальчески морщились и вытирали рот рукавами. Под взором Ларас они поспешили обратно к вертелу и возобновили прерванные занятия.
– Мыло, – невнятно пробубнила Илэйн, – на вкус ужасная гадость!
Эгвейн содрогнулась и зачерпнула ложкой соус с противня под жарким.
– Найнив, если ты сейчас скажешь мне, что Амерлин велела нам остаться тут, то я просто-напросто взвою. Я уже и вправду готова удрать.
– Закончим мыть посуду и сразу отправляемся в путь, – известила подруг Найнив, – только забежим к себе в комнаты, пожитки заберем.
Она желала бы разделить с подругами вспыхнувшее у них в глазах нетерпение.
«Да ниспошлет Свет, чтобы мы не угодили в западню, из которой выбраться не сумеем. Да ниспошлет нам это Свет».

Глава 30. Первый бросок

После того как Найнив и ее подруги ушли, бо́льшую часть дня Мэт провел у себя в комнате, лишь совершил одну короткую вылазку. Он строил планы. Он ел. Мэт слопал практически все, что принесли ему служанки, и попросил добавки. Подавальщицы были более чем счастливы угодить ему. Вскоре появилось все, что он захотел, – хлеб, сыр и фрукты, и Мэт попрятал в платяной шкаф сморщившиеся за зиму яблоки и груши, а также ломти сыра и караваи хлеба, предоставив служанкам убирать опустевшие подносы.
В середине дня Мэт не без труда перенес визит Айз Седай, которую, как ему удалось припомнить, вроде звали Анайей. Она возложила руки на голову Мэта, отчего у него по телу прошли волны озноба. Юноша решил, что дело тут в Единой Силе, а не просто в прикосновении Айз Седай. Несмотря на гладкую кожу щек и присущую Айз Седай невозмутимость, Анайя оказалась, в общем-то, обыкновенной женщиной.
– Выглядишь ты много лучше, – улыбаясь, сказала она юноше. Улыбка Анайи заставила Мэта вспомнить матушку. – Хотя, как я слышала, есть хочешь сильнее, чем я предполагала, но выглядишь лучше. Мне сообщили, что ты как будто намерен подчистую объесть кладовые. Уж поверь моим словам, мы позаботимся, чтобы кормили тебя как следует. Не волнуйся, до полного выздоровления мы ни единой трапезы тебе пропустить не дадим.
Мэт расплылся в ухмылке так, как улыбался матери, когда особенно старался внушить ей доверие:
– Не сомневаюсь. Я и вправду чувствую себя лучше. Думается, мне по силам чуток прогуляться после полудня по городу. Конечно, если вы не против. Может, заверну вечером в какую-нибудь гостиницу. Ничто так не поднимает настроение, как приятная беседа в общей зале поздним вечерком.
Мэту показалось, что у Айз Седай дрогнули губы в желании еще шире растянуть рот в улыбке.
– Мэт, останавливать тебя никто не станет. Но не пытайся покинуть город. Так ты только разозлишь стражников, и придется тебе возвращаться с эскортом несолоно хлебавши.
– Я и не собирался, Айз Седай. Престол Амерлин предупредила меня: если уйду, так умру от голода через несколько дней.
Анайя кивнула так, словно не верила ни единому его слову.
– Разумеется, – сказала она и отвернулась от Мэта. Взгляд ее упал на прислоненный в углу посох, который юноша прихватил с тренировочного двора. – От нас тебе незачем защищаться, Мэт. Тебе ничто не грозит, ты здесь в такой же безопасности, как в любом другом месте. И почти наверняка даже еще в большей безопасности.
– О-о, уж это мне известно, Айз Седай. Очень хорошо известно.
Анайя ушла. А Мэт хмуро уставился на дверь, теряясь в догадках, удалось ли ему хоть в чем-либо ее убедить.
День уже явно склонился к вечеру, когда Мэт покинул свою комнату, лелея надежду больше никогда туда не возвращаться. Небо окрашивалось пурпуром, и заходящее солнце расцвечивало на западе облака всеми оттенками красного. В этот раз Мэт накинул плащ и повесил на плечо большую кожаную суму, найденную во время одной из прежних вылазок. Суму он набил той провизией, которую, как белка, успел припасти: хлебом, сыром и фруктами. Глянув в зеркало, Мэт понял: скрыть то, что он хотел, не получится. Он сложил оставшуюся одежду на одеяло, взятое с кровати, потом свернул и связал одеяло, а получившуюся скатку перебросил через плечо. Боевой посох сойдет за дорожную палку. Мэт решил ничего своего в комнате не оставлять. Всякую мелочь он распихал по карманам куртки, а самое важное поместил в поясной кошель. В нем лежали грамота Престола Амерлин и письмо Илэйн. А еще – его стаканчики с игральными костями.
Пока Мэт пробирался по переходам Башни к выходу, ему на глаза попались несколько Айз Седай, некоторые из них заметили его, но разве что чуть бровью повели, и никто из них с ним не заговорил. Одной из тех Айз Седай была Анайя. Она лукаво улыбнулась ему и удрученно покачала головой. В ответ Мэт пожал плечами и адресовал ей самую виноватую ухмылку, какую только сумел изобразить, и Анайя молча прошла мимо, продолжая качать головой. Гвардейцы, стоящие в карауле возле ворот Башни, лишь проводили Мэта взглядами.
Но только в ту минуту, когда Мэт пересек широкую площадь и ступил на городские улицы, он наконец-то почувствовал прилив облегчения. И торжество.
«Если не можешь скрыть своих намерений, то поступай так, чтобы все посчитали тебя дураком. Тогда они встанут рядом и будут ждать, когда же ты грохнешься рожей в грязь. Те Айз Седай наверняка полагают, что обратно меня притащат стражники. Когда же я и утром не вернусь, вот тогда они начнут поиски. На первых порах искать станут не слишком-то ревностно, поскольку будут думать, будто я затаился где-то в городе. А к тому времени, когда они сообразят, что это не так, кролик уже удерет вниз по реке и окажется далеко-далеко от гончих».
И с сердцем, преисполненным такой легкости, какой он, как ему казалось, не чувствовал уж несколько лет, Мэт принялся тихонько напевать песенку «Мы снова за границей». Под ее мотивчик он и зашагал к гавани, откуда наверняка отплывают корабли вниз по Эринин, на которых можно добраться до самого Тира, не говоря уже о прочих поселениях выше его по течению. Но в планы Мэта, разумеется, вовсе не входило плыть так далеко, до Тира. Арингилл, тот городок, где он собирался сойти на берег, чтобы продолжить путь до Кэймлина, находился всего лишь в половине пути до устья реки.
«Я доставлю ваше проклятое письмо. Как она вообще посмела подумать, будто я скажу, что выполню поручение, а потом не сдержу слова? Да я доставлю эту треклятое послание даже ценой своей жизни».
Сумерки уже начали наползать на Тар Валон, но света еще вполне хватало, чтобы разукрасить волшебными бликами фантастического вида городские здания и причудливые силуэты башен, соединенных мостами на головокружительной высоте в сотню шагов. Улицы все еще были переполнены разгуливающими людьми, и одежды прохожих были столь разнообразны, что Мэту почудилось, будто в Тар Валоне собрались представители всех государств мира. На высоких фонарных столбах вдоль центральных проспектов начали загораться фонари – о надлежащем городском освещении заботились фонарщики, которые попарно, вооруженные лестницами, двигались от одного столба к другому. Но в той части Тар Валона, куда устремился Мэт, было сумрачно, единственным источником света служили лишь окна домов.
Величественные здания и башни Тар Валона возвели огиры, прочие же участки города, со строениями поновее, выросли благодаря человеческому труду. Правда, иной раз понятие «новое» относилось к зданию возрастом в две тысячи лет. В районе, прилегающем к Южной гавани, строители-люди пытались если не повторить, то хотя бы подражать фантастическому искусству огир. Здесь фасады таверн, где кутили моряки, обильно, под стать дворцам, украшала вычурная резьба по камню. В нишах и на куполах зданий стояли статуи, карнизы и фризы домов были затейливо изукрашены, а портовые лавки и купеческие дома сверху донизу покрывала отделка. Мосты и в новых кварталах арками изгибались над мостовой, правда здешние улицы оказались замощены булыжником, а не выложены большими плитами, да и многие мосты были сработаны из дерева, не из камня – и начинались нередко уже со второго этажа связанных ими домов, а выше четвертого не уводили никогда.
На этих темных улицах кипела жизнь, и кипела с той же энергией, что и повсюду в Тар Валоне. Во всех тавернах, во всех общих залах гостиниц было полно посетителей. Здесь были торговцы, сошедшие со своих судов, и покупатели тех товаров, что привезли на этих судах, пассажиры, плывущие по Эринин, и работники, трудящиеся на реке, грузчики и рыбаки, а компанию им составлял и иной народец, из тех, кто всеми правдами и неправдами жаждал переложить в свои карманы денежки, которые могли отыскаться у честных посетителей. Биттерны и флейты, арфы и цимбалы выплескивали на улицы нестройную хриплую музыку. В первой же гостинице, куда зашел Мэт, в общей зале вовсю играли в кости – мужчины, сидя на корточках и сбившись в тесный кружок у стены, громкими возгласами встречали выигрыши одних и неудачи других. Таких групп здесь было три.
Мэт намеревался поиграть недолго, всего часок, лишь для того, чтобы пополнить свой кошелек несколькими монетами, а потом собирался отправиться на поиски подходящего судна, однако он сразу стал выигрывать. Насколько мог припомнить Мэт, он всегда чаще выигрывал, чем проигрывал, а в его играх с Хурином, да и в Шайнаре, не раз случалось так, что ему приносили выигрыши шесть или восемь бросков кряду. Но в сегодняшний же вечер каждый бросок Мэта оказывался выигрышным. Каждый бросок.
Заметив, какими взглядами окидывает его кое-кто из соперников, Мэт порадовался, что не стал доставать из кошеля на поясе собственные игральные кости. И эти же взгляды подсказали ему убраться из этой таверны – от греха подальше. С удивлением Мэт обнаружил, что в кошельке у него позвякивают уже с три десятка серебряных марок, а на лицах игроков явно сквозит желание, чтобы он убрался с глаз долой поскорее.
У всех, кроме одного – смуглолицего матроса с шапкой курчавых жестких волос, – как кто-то сказал, он был из Морского народа, чему Мэт немало подивился: что поделывает в такой дали от моря один из Ата’ан Миэйр? Моряк отправился следом за вышедшим из гостиницы Мэтом по темной улице, настойчиво упрашивая дать ему возможность отыграться. Мэт намеревался двинуться прямиком к пристаням, поскольку тридцати серебряных марок должно было хватить с избытком, однако смуглолицый продолжал уговаривать Мэта, чтобы тот дал ему отыграться, поэтому юноша уступил и вместе с парнем свернул в первую попавшуюся на пути таверну.
И снова Мэт выиграл, и дальше было так, словно его охватила какая-то лихорадка. Он выигрывал с каждым броском. Мэт переходил из таверны в гостиницу, а затем снова в таверну, нигде не задерживаясь настолько, чтобы вызвать у кого-то озлобление размером своего выигрыша. И по-прежнему каждый бросок был для него выигрышным. У менялы юноша обратил свое серебро в золото. Мэт играл в «короны», в «пятерки», участвовал в игре «девичий позор». Он метал то по пять костей, то по четыре, а то и по три, порой даже всего по две. Мэт вступал в игры, ему неизвестные, узнавая их правила в ту минуту, когда приседал на корточки в кругу игроков или занимал место за столом. И вновь побеждал. Далеко за полночь смуглолицый моряк, назвавшийся Раабом, пошатываясь от усталости, отправился восвояси – обессилевший, но с туго набитым монетами кошельком; он решил не играть, а делать ставки на Мэта. И снова Мэт заглянул к какому-то меняле – а может, и не к одному; лихорадка азарта словно затуманила его разум, затянула его такой же густой хмарью, в какой скрывались и его воспоминания о прошлом, – и неумолимо все тянула и тянула Мэта к новой игре. К новому выигрышу.
А когда Мэт очнулся от морока – он уж и не знал, сколько минуло часов, – то он сидел в таверне, где густо висел табачный дым и которая вроде называлась «Тремалкинский сплесень», и смотрел на пять игральных костей, и на верхней грани каждой – глубоко вырезанная корона. Большинство здешних посетителей, похоже, заботило лишь то, как бы напиться вдрызг, но в этот миг стук игральных костей по столу и возгласы игроков из другой компании, сгрудившихся в дальнем углу, были почти заглушены голосом красотки, запевшей под резвое постукиванье молоточков по цимбалам:

Станцую с девушкой я с карими глазами,
Не откажу и той, чьи глазки зелены,
Пусть неба голубей глаза моей плясуньи,
Но для меня прекрасней всех твои.
Отдам свой поцелуй я деве черногривой
И той, чей локон золотом блестит,
Любой с кудрями всех иных цветов,
Но лишь одну тебя обнять хочу.

Певунья назвала свою песенку «Вот что он мне говорил». Мэт помнил эту мелодию под иным названием – «Потанцуй со мной», и слова были другие, но сейчас он мог думать только об игральных костях, и ни о чем больше.
– Снова «король», – пробормотал один из игроков, сидевших на корточках рядом с Мэтом.
Уже в пятый раз подряд Мэт выбрасывал комбинацию под названием «король».
Выигрышем Мэта стала поставленная против него золотая марка, при этом юношу ничуть не взволновал тот факт, что его андорская марка была поувесистей иллианской монеты, выложенной соперником, однако он сгреб кубики в кожаный стаканчик, хорошенько потряс его и метнул кости снова. Пять корон. «Свет, этого не может быть. Никто никогда не выбрасывал „короля“ шесть раз подряд. Никто».
– Вот ведь удача самого Темного, – прорычал еще один игрок. Был он грузен и с тяжелыми плечами, на лице – шрамы, а нос – не единожды сломан. Его черные волосы были завязаны на затылке черной же лентой.
Не помня себя от гнева, Мэт вскочил, рванул громилу за ворот и вздернул того на ноги, припечатав к стене таверны.
– Не смей говорить такое! – рявкнул Мэт. – Никогда в жизни не говори такое!
Хлопая глазами, мужчина смотрел на него сверху вниз, крайне удивленный, – он был выше Мэта на целую голову.
– Да это ж присловье такое, – глухо сказал кто-то у Мэта за спиной. – Свет, это ж просто люди так говорят.
Выпустив из кулака воротник шрамолицего, Мэт отступил на шаг:
– Я… я… Мне не нравится, когда обо мне такое говорят. Я не приспешник Темного!
«Чтоб мне сгореть, неужели мое везенье от Темного? Нет, только не это! О Свет, неужели проклятый кинжал в самом деле что-то сделал со мной?»
– Да никто этого и не говорил, – пробурчал мужчина со сломанным носом. Видимо, он уже оправился от изумления и решал, разозлиться ему на Мэта или не стоит.
Собрав свои пожитки, сложенные грудой у него за спиной, Мэт вышел из таверны, так и оставив монеты лежать на столе. Но вовсе не потому, что испугался верзилы. Мэт уже забыл и о нем, и об оставленных деньгах. Ему сейчас хотелось одного – выбраться наружу, из коробки стен, на свежий воздух, туда, где он мог бы спокойно поразмыслить.
Вдыхая ночную прохладу, юноша отошел в сторонку от дверей таверны и прислонился к наружной стене. Сейчас темные улицы вокруг Южной гавани были практически безлюдны. Из окон гостиниц, таверн и питейных заведений еще выплывала музыка, доносился смех, но желающих гулять по ночным улицам как-то не находилось. Сжимая обеими руками поставленный перед собой посох, Мэт оперся лбом на кулаки и попытался всесторонне обдумать загадку своих удач.
Он знал, что ему везет. Насколько он мог припомнить, везло ему всегда. Но почему-то воспоминания об Эмондовом Луге не рисовали его таким везунчиком, каким он заделался с тех пор, как покинул родные места. Да, несомненно, Мэт не раз и не два счастливо выбирался из многочисленных переделок, но явственно припоминал и те проказы, на которых его ловили, хотя он и считал, что они сойдут ему с рук. Матушка Мэта, похоже, всегда могла распознать, когда сынок затевал что-либо этакое, да и Найнив видела его насквозь, какие бы защитные бастионы он ни воздвигал. Однако удачливость прилепилась к Мэту вовсе не с того самого дня, когда он оставил Двуречье. Удача явилась в тот миг, когда он заполучил кинжал из Шадар Логота. Мэт вспомнил, как в родной деревне как-то играл в кости с востроглазым худющим чужаком, что служил у купца, приехавшего из Байрлона закупить табак. Помнил Мэт и ту неслабую трепку, что задал ему отец, узнав, что сын задолжал тому игроку серебряную марку и четыре пенни.
– Но ведь я теперь свободен от треклятого кинжала, – пробурчал Мэт. – Те проклятые Айз Седай сами об этом сказали.
Мэту вдруг стало интересно, сколько же он выиграл нынче ночью.
Порывшись в карманах куртки, Мэт обнаружил, что они наполнены звякающими монетами, кронами и марками, серебром и золотом, заблиставшим и замерцавшим в свете ближних окон. Кошелька у него теперь оказалось два, и оба набиты битком. Развязав тесемки и раскрыв кошельки, Мэт обнаружил золото и там. Еще больше денег оттягивало кошель у него на поясе, всыпанные под завязку монеты потеснили его стаканчики с игральными костями, помяли и письмо Илэйн, и грамоту Амерлин. Мэт вспомнил, как кидал серебряные пенни служанкам – за их милые улыбки, за симпатичные глазки и стройные лодыжки, а еще потому, что серебряные пенни – нестоящая мелочь.
«Нестоящая мелочь? Может, и так. Свет, да я богат! Проклятье, я разбогател! Видно, тут не обошлось без Айз Седай. Что-то они сотворили этакое, когда меня Исцеляли. Случайно, наверное. Скорей всего, так и было. Пусть лучше так, чем по-другому. Должно быть, все это дело рук треклятых Айз Седай».
Из таверны вышел рослый мужчина, и громко захлопнувшаяся дверь отсекла поток света, так что разглядеть его лица Мэт не сумел.
Поплотнее прижавшись спиной к стене, Мэт запихнул свои кошельки обратно в карманы куртки и крепче стиснул посох. Откуда бы ни взялось его везение, отдавать выигранное золото грабителям у него не было никакой охоты.
Мужчина повернулся в сторону Мэта, пригляделся и вздрогнул.
– Х-холодная ночка, – произнес он нетрезвым голосом. Когда же, изрядно пошатываясь, пьяный подошел поближе, Мэт разглядел: своей обширной комплекцией здоровяк обязан был большей частью жиру. – Я должен… Мне нужно… – С этими словами толстяк двинулся дальше по улице, спотыкаясь через шаг и бессвязно разговаривая сам с собою.
– Вот дурень! – пробормотал Мэт, не уверенный, кого он имеет в виду – толстяка или же себя. – Пора найти корабль да и убраться отсюда. – Он покосился на темное небо, стараясь определить, скоро ли наступит рассвет. По его прикидкам, до рассвета оставалось часа два или три. – Давно пора. – Желудок его зарычал от голода; Мэт смутно припомнил, что устроил себе перекус в каких-то гостиницах, но не взялся бы сказать, что именно съел. Лихорадка игры цепко держала его тогда за горло. Сунув руку в заплечную суму, юноша нашарил лишь хлебные крошки. – М-да, давным-давно пора. Не то явится одна из них, подцепит меня своими пальчиками да сунет в свой кошель…
Оттолкнувшись от стены, Мэт зашагал в сторону гавани, где у причалов должны стоять суда.
Тихие звуки у себя за спиной он принял поначалу за эхо собственных шагов. Но уже очень скоро понял, что его кто-то преследует. Причем старается остаться незамеченным. «Та-а-ак, а вот это , уж будь уверен, разбойнички».
Взвесив на руке посох, Мэт подумал: а может, ему самому повернуть на злодеев? Однако в темноте, по одному лишь приглушенному стуку шагов по булыжной мостовой он не мог определить, велико ли число преследователей.
«Ну отличился ты в поединке с Гавином и Галадом, так это не делает тебя треклятым героем сказаний».
Свернув за угол, Мэт двинулся по узенькой, похожей на кривое колено боковой улочке, стараясь идти на цыпочках, но в то же время быстро. Все окна здесь были темны, а в большинстве домов – еще и прикрыты ставнями. Мэт добрался уже почти до ее конца, когда уловил впереди движение – два человека вглядывались в боковой переулок из-за угла, там, где его пересекала другая улица. И снова юноша услышал позади крадущиеся медленные шаги – подошвы едва различимо пошаркивали и поскрипывали по булыжнику.
В мгновение ока Мэт нырнул в темный угол, образованный выступающим фасадом здания, – лучшее укрытие, какое ему удалось сейчас найти. Нервно перехватывая посох, он замер в ожидании.
Вскоре оттуда, откуда пришел Мэт, показался мужчина; пригнувшись, он ступал медленными, стелющимися шагами, словно подкрадывался к добыче; за ним точно так же двигался и второй преследователь. Каждый из них в руке держал нож.
Мэт напрягся. Если они приблизятся еще хотя бы на несколько шагов и не заметят его, прячущегося в глубокой тени за углом, он сумеет неожиданно напасть на них. Хорошо бы еще в животе перестало урчать. Ножи грабителей были намного короче учебных мечей, однако они стальные, а не из дерева.
Один из головорезов вгляделся в дальний конец кривой улочки и вдруг выпрямился, крикнув:
– Эй, он что, разве не в вашу сторону пошел?
– Ничего я не видел, тени одни, – донесся оттуда произнесенный с ужасным выговором ответ. – Да и не по мне тут как-то. Здесь в ночи какие-то странные твари шастают.
Остановившись не далее чем в четырех шагах от Мэта, двое грабителей переглянулись, спрятали ножи и рысцой устремились обратно – туда, откуда пришли.
Мэт медленно и протяжно выдохнул.
«Вот как удачно. Чтоб мне сгореть, но, похоже, везет мне не только в кости».
На перекрестке Мэт больше никого не видел, но знал, что злоумышленники по-прежнему где-то там, на следующей улице. И позади него еще головорезы рыщут.
Один из ближайших к его укрытию домов высотой был в один этаж, и его крыша казалась достаточно плоской. А два соседних здания соединял белокаменный фриз, вырезанный в виде громадных виноградных стеблей и гроздьев.
Подняв посох и положив его конец на свес крыши, Мэт сильным толчком отправил туда свое оружие. Упав на крышу, посох загремел по черепице. Сочтя пустой тратой времени выяснять, слышал ли кто-нибудь этот шум, Мэт полез вверх по фризу, благо широкие виноградные листья позволили забраться на крышу без особого труда, пусть даже ноги у него были обуты в сапоги. Через несколько мгновений посох вновь оказался в руках у юноши, и он рысцой припустил по крыше, доверив своей удаче угадывать опору для ног.
Еще трижды пришлось Мэту взбираться наверх, всякий раз оказываясь на этаж выше. Дальше черепичные крыши с пологими скатами шли пока на одном уровне, и на этой высоте уже прогуливался ветер, который теребил волосы на затылке юноши и покалывал знобким холодком, и это не давало ему отделаться от мысли, что за ним следят.
«Да успокойся ты, дурень! Они уже за три улицы от тебя, высматривают небось еще кого-нибудь с толстым кошельком, чтоб им в жизни удачи не видать!»
Сапоги скользили на черепичных плитках, и Мэт решил, что пришедшая на ум идея спуститься с крыш на мостовую вполне здравая. Он осторожно приблизился к самому краю крыши и глянул вниз. Там, не меньше чем в сорока футах ниже, тянулась пустая улица, из окон расположенных на ней гостиницы и трех таверн на булыжную мостовую лился свет и вырывалась музыка. А справа от Мэта виднелся каменный мост, перекинутый от верхнего этажа здания, на крыше которого стоял юноша, к дому на противоположной стороне улицы.
Мост показался Мэту ужасно узким, он протянулся через темноту, не тронутую светом из таверн, и аркой выгибался над булыжной мостовой на страшной высоте, однако Мэт сбросил вниз свой посох и заставил себя, не углубляясь особо в раздумья, последовать за ним. Глухо стукнули по мосту сапоги, и Мэт перекатился через плечо – так он еще в детстве наловчился спрыгивать с деревьев. А потом он стукнулся об ограждение моста, оказавшееся ему по пояс.
– Рано или поздно за дурные привычки приходится расплачиваться, – попенял себе Мэт, встав на ноги и подхватив посох.
Окно здания на дальнем конце моста было плотно закрыто ставнями, и через них не пробивалось ни лучика света. Мэт очень сомневался, что обитатели дома, кем бы они ни были, радушно встретят незнакомца, вломившегося к ним в окно среди ночи. На фасаде здания Мэт углядел богатую резьбу по камню, но если там и были хоть какие-то опоры для рук, до которых можно дотянуться с моста, ночная тьма их скрыла.
«Что ж, званый или незваный, а внутрь я попаду».
Повернувшись от перил, Мэт вдруг обнаружил на мосту рядом с собой человека. В руке у незнакомца блеснул кинжал.
Клинок метнулся к горлу юноши, однако Мэт перехватил направлявшую оружие руку. Но едва он поймал запястье противника, его собственный посох, оказавшийся зажатым между ними, поставил юноше подножку, и Мэт упал спиной поперек ограждения, потянув за собой нападающего. Тот, лежа на нем, яростно скалил зубы, а Мэт, навалившись поясницей на перила и наполовину повиснув над пустотой, с трудом удерживал равновесие. Долгое падение вниз головой с моста он представлял себе не менее отчетливо, чем видел лунные отблески на кинжале, что был нацелен точно ему в горло. Пальцы Мэта, сжимавшие запястье убийцы, начали соскальзывать, а другая его рука оказалась зажата посохом между телами борющихся противников. С того момента, как Мэт заметил убийцу, прошли считаные секунды, и едва ли больше времени отделяло юношу от смерти – нож вот-вот должен был вонзиться ему в глотку.
– Пора бросить кости, – промолвил Мэт.
Ему почудилось, будто от его слов незнакомец на миг растерялся, а всего-то мгновение юноше и нужно было. Рывком вскинув ноги, Мэт перебросил себя и своего противника в пустоту.
Несколько долгих мгновений ему казалось, что он ничего не весит. Воздух свистел в ушах, волосы развевались на лету. Мэту почудилось, будто противник что-то прокричал – или же только попытался крикнуть. От страшного удара из легких Мэта вышибло весь воздух, а перед расплывающимся взором пустились в пляс серебристо-черные пятнышки.
Когда же Мэт снова обрел способность дышать – и ясно видеть, – то осознал, что лежит на напавшем на него человеке, тело которого, словно подушка, и смягчило падение.
– Удача, – прошептал Мэт.
С трудом юноша поднялся, на все лады кляня кровоподтек поперек ребер, что оставил ему боевой посох.
Мэт предполагал, что его неудачливый убийца мертв, – мало кому удается пережить падение на булыжную мостовую с тридцатифутовой высоты, да еще когда другой человек придавит сверху своим весом. Однако Мэт увидел то, чего никак не ожидал: кинжал злоумышленника вонзился ему же в сердце по самую рукоять. Внешность у мертвеца оказалась совершенно заурядной. Мэт подумал, что в людной комнате он бы его и не приметил.
– Вот не повезло тебе, приятель, – запинаясь, сказал Мэт трупу.
Внезапно перед его мысленным взором чередой пронеслись все последние события. Парочка грабителей в кривом переулке. Карабканье по крышам. Этот убийца. Падение. Мэт поднял взгляд к мосту над головой, и его пробило холодной дрожью.
«Должно быть, я совсем спятил. Маленькое приключеньице – это одно, но на подобное и Рогош Орлиный Глаз напрашиваться не стал бы».
Тут до Мэта дошло, что он стоит над мертвым телом, из груди которого торчит кинжал, и как будто ждет не дождется, когда появится какой-нибудь прохожий и бросится прочь, истошным криком призывая стражников с эмблемой Пламени Тар Валона на груди. Подписанная Амерлин грамота, вероятно, Мэта и выручит, но, пожалуй, не раньше, чем она обо всем узнает. Дело запросто может кончиться тем, что Мэта вернут в Белую Башню, но уже без этой грамоты, и, скорей всего, впредь ему не позволят и шагу ступить за пределы Башни.
Мэт понимал, что ему сейчас же, не медля, нужно поспешить в порт и отплыть на первом уходящем из гавани судне, пусть даже им окажется насквозь прогнившее старое корыто, набитое протухшей рыбой, но после пережитого колени у него еще слишком сильно дрожали, так что он и шел-то с большим трудом. И сейчас Мэту мучительно хотелось хоть ненадолго присесть. Всего на минуточку, чтобы унять предательскую дрожь в коленях, а потом он отправится к пристаням.
Таверны были ближе, совсем рядом, но Мэт направился к гостинице. Общая зала гостиницы была дружелюбным пристанищем, где путник мог передохнуть минутку-другую, не опасаясь, что к нему подкрадутся сзади. Света из окон хватало, чтобы Мэт сумел рассмотреть гостиничную вывеску. На ней красовалась женщина с заплетенными в косы волосами, которая держала в руках то, что, на взгляд Мэта, весьма смахивало на оливковую ветвь. И еще там были написаны слова: «Женщина из Танчико».

Глава 31. «Женщина из Танчико»

В ярко освещенной общей зале в столь поздний час была занята от силы четверть столиков. Несколько служанок в белых фартуках разносили кружки с пивом и вином. Приглушенный шепот разговоров струился под переборы арфы. Судя по хорошо сшитой одежде и тонкой шерсти кафтанов, здесь коротали вечер капитаны судов и младшие купцы из торговых домов помельче. Об их небольшом достатке говорило отсутствие серебряных галунов и вышивки, которой щеголяли купцы побогаче. И впервые не слышалось клацанья и стука игральных костей. Лишь одна пара склонилась над доской для игры в камни. В просторных каминах, вделанных в торцевые стены, плясали языки пламени, но даже без огня и вьющихся над трубками и головами гостей дымков вошедшего сразу охватывало теплое чувство.
На столе, декламируя сказание «Мара и три глупых короля» и тихонько аккомпанируя себе, стоял арфист. Его инструмент, отделанный золотом и серебром, не вызвал бы нареканий и во дворце. Мэт знал этого человека. Когда-то он спас Мэту жизнь.
Худого арфиста можно было бы назвать высоким, если бы он не сутулился, кроме того, он заметно прихрамывал. Даже в жарко натопленном зале он не снял своего плаща, пестрящего разноцветными заплатами. Ему всегда хотелось, чтобы все знали, что он менестрель. У него были белоснежные длинные усы и кустистые брови, и такими же белыми были его густые волосы, но в голубых глазах рассказывающего старую историю менестреля Мэт увидел затаенную боль и скорбь. Такой взгляд стал не меньшей неожиданностью, чем сама встреча тут с этим человеком. Несчастным Тома Меррилина Мэт не видел никогда.
Мэт уселся за столик, положил свои вещи на пол возле табурета и заказал две кружки. Хорошенькая служанка удивленно округлила и без того большие карие глаза:
– Две, молодой господин? А по вам не скажешь, что вы такой любитель выпить. – В ее голосе слышалось почти нескрываемое озорство.
Пошарив в кармане, Мэт выудил оттуда два серебряных пенни. За вино более чем достаточно одного, но он подтолкнул к милой девушке и вторую монетку – за ее славные глаза.
– Ко мне сейчас друг подойдет.
Мэт знал, что Том его заметил. Когда Мэт вошел, старый менестрель чуть не умолк на полуслове. Это тоже было ново. Не многое так поражало Тома, чтобы он выказал удивление, и, насколько знал Мэт, ничто, кроме троллоков, не заставило бы менестреля оборвать рассказ на середине. Когда девушка принесла вино и медь на сдачу, Мэт отодвинул оловянные кружки в сторону и стал слушать историю – и слушал ее до самого конца.
– «Именно так, как мы и говорили, – сказал король Мадель, пытаясь выпутать рыбину из длинной бороды». – Казалось, будто голос Тома раздается не в обыкновенной припортовой гостинице, а едва ли не эхом звучит под куполом огромного зала. Громко смеялась арфа над последней глупостью трех королей. – «Да, так, как мы и сказали», – провозгласил Орандер. И, скользя ногами, он с немалым всплеском уселся в грязь. «Так, как и должно было быть», – заявил Кадар, а сам, по локоть в воде, искал в реке свою корону. «Женщина совсем не знает, о чем говорит. Она дура!» – громко согласились с ним Мадель и Орандер. И при этих словах Мара решила, что с нее довольно. «Я им предоставила все возможности, коих они заслуживают, и даже больше», – пробормотала она. Сунув корону Кадара к себе в сумку, к первым двум, Мара забралась в свою повозку, причмокнула кобыле и поехала прямиком в свою деревню. И с тех пор как Мара рассказала там о случившемся, у жителей Хипа вообще нет никакого короля.
Струны Томовой арфы вновь проиграли основную тему королевской глупости, на сей раз возвысившись до крещендо, что куда больше прежнего походило на смех. Потом Том поклонился, широко взмахнув рукой, и едва не свалился со стола.
Слушатели смеялись и топали ногами; весьма вероятно, каждый слышал эту историю много раз и раньше, но сейчас они хотели еще. Сказку про Мару всегда и все принимали очень хорошо, единственным исключением были, пожалуй, короли.
Слезая со стола, Том опять чуть не упал и, двинувшись к сидевшему неподалеку Мэту, пошатывался сильнее, чем можно было объяснить негнущейся ногой. Небрежно положив арфу на стол, Том шлепнулся на табурет рядом со второй кружкой и окинул Мэта тусклым взглядом. Глаза, всегда зоркие, как у совы, теперь казались замутненными горем.
– Обыкновенный, – пробормотал Том. Его голос еще не утратил глубины, но уже не отражался от высокого свода. – В сто раз лучше звучит при декламации, а возвышенным слогом – в тысячу! Но им подавай обыкновенный стиль!.. – И, не сказав больше ни слова, он припал к вину.
Мэт не припоминал, чтобы Том хотя бы раз, окончив игру, не уложил арфу немедленно в твердый кожаный футляр. Он глазам своим не верил, глядя, как Том с жадностью выпивохи схватил кружку. Юноша с облегчением услышал жалобы менестреля на слушателей: Том всегда считал, что их уровень не настолько высок, как его собственное понимание мастерства. По крайней мере, в чем-то Том не изменился.
Тут вернулась девушка, в глазах – ни намека на смешинку.
– О Том! – промолвила она нежно и повернулась к Мэту. – Знай я, что он и есть тот самый друг, которого вы ждете, я бы даже за сто серебряных пенни не принесла вам вина для него.
– Я не знал, что он стал пить! – запротестовал Мэт.
Но внимание девушки снова обратилось на Тома, в голосе снова зазвучала нежность:
– Том, тебе нужно отдохнуть. Дай им волю – и они заставят тебя рассказывать истории день и ночь напролет.
С другой стороны к Тому, снимая через голову передник, подошла вторая женщина. Она была старше первой, но такая же миловидная. Вероятно, они были сестрами.
– Да, Том, красивая история, я всегда так считала. И исполняешь ты ее красиво! Идем, я тебе постель согрела, и еще ты обещал рассказать мне о королевском дворе Кэймлина.
Том заглянул в кружку, будто удивившись, что она опустела, затем распушил свои длинные усы и принялся рассматривать то одну женщину, то другую.
– Хорошенькая Мада. Хорошенькая Сааль. Говорил ли я вам когда-нибудь, что меня в жизни любили две прекрасные женщины? О таком большинству мужчин остается лишь мечтать.
– Том, все это ты нам рассказывал, – печально проговорила женщина постарше.
Молодая осуждающе воззрилась на Мэта, как будто во всем был виноват он.
– Две, – пробормотал Том. – У Моргейз был крутой нрав, но я думал, что сумею совладать с ее характером… И кончилось все тем, что ей захотелось убить меня. А Дена… Ее убил я. Можно сказать и так. Разницы почти никакой. Два шанса у меня было, другим-то и одного не выпадает, а я… а я оба упустил.
– Я о нем позабочусь, – сказал Мэт. Мада и Сааль теперь рассматривали юношу. Он одарил их лучшей из своих обаятельных улыбок, но она не сработала. В животе у Мэта громко заурчало. – Там, случайно, не жареным цыпленком пахнет? Принесите мне трех или четырех. – Женщины заморгали и удивленно переглянулись, когда Мэт добавил: – А ты, Том, поесть не хочешь?
– Мне бы лучше этого великолепного андорского вина! – Менестрель с надеждой поднял свою кружку.
– Сегодня, Том, вина достаточно. – Старшая женщина отобрала бы у менестреля кружку, если б он ей позволил.
Почти разом с сестрой та, что помоложе, сказала:
– Том, ну съешь цыпленка. Он очень вкусный. – Голос ее выражал одновременно и твердость, и мольбу.
Ни одна из женщин не отошла от столика, пока менестрель не поддался уговорам и не согласился поесть. Уходя, обе одарили Мэта такими взглядами и фырканьем, что ему оставалось лишь головой покачать. «Чтоб мне сгореть, можно подумать, я его пить упрашивал! Ох уж эти женщины! Но у этой парочки такие красивые глаза».
– Ранд говорил, что ты жив, – сказал Мэт Тому, когда Мада и Сааль отошли подальше и не могли их слышать. – Морейн всегда твердила, что ты жив. Но я слышал, что ты в Кайриэне и собирался в Тир.
– Значит, с Рандом все в порядке? – Глаза Тома обрели почти ту же пронзительность и цепкость, какие помнил Мэт. – Я не ожидал такого оборота. Морейн по-прежнему с ним? Да? Красивая женщина… Великолепная женщина, не будь она Айз Седай. Свяжись только с ними, сунься в их дела – и не только пальцы обожжешь…
– А почему ты думал, что с Рандом что-то случилось? – осторожно спросил Мэт. – Ты что-нибудь знаешь? Ему что-то угрожает?
– Знаю? Ничего я не знаю, парень! У меня полно подозрений, опасных для меня самого, но я ровным счетом ничего не знаю.
Мэт решил не продолжать разговор на эту тему. «Незачем подкреплять его подозрения. Не надо, чтобы он знал, что мне известно больше, чем для меня самого безопасно».
Тут вернулась старшая из женщин – та, которую Том звал Мадой. Она окинула беловолосого мужчину озабоченным взором, а на Мэта бросила предостерегающий взгляд. Поставила на стол три тарелки с цыплятами и ушла. Цыплята были аппетитные, с хрустящей коричневой корочкой; Мэт отодрал ножку и занялся ею, продолжая говорить с набитым ртом. Том хмурился в свою кружку и на еду даже не взглянул.
– Том, а что ты делаешь здесь, в Тар Валоне? Зная, как ты относишься к Айз Седай, я тебя тут никак не ожидал встретить. Я слышал, ты в Кайриэне деньгу зашибал.
– Кайриэн… – пробормотал старый менестрель, взор его вновь утратил остроту. – Так непросто убить человека, пусть даже он заслуживает, чтоб его убили. – Он взмахнул рукой, и в руке тотчас блеснул нож. У Тома всегда имелись при себе спрятанные ножи. Каким бы пьяным он ни казался, клинок он держал твердо и уверенно. – Убить человека, которого надо убить, а платят за это порой другие. Весь вопрос в том, стоит ли вообще это делать? Знаешь, всегда существует некое равновесие. Добро и зло. Свет и тень. Мы бы не были людьми, не будь этого равновесия.
– Хватит таких разговоров, – проворчал Мэт с полным ртом. – Не хочется мне говорить про убийства. – «Свет, да тот парень все еще лежит на улице. Чтоб мне сгореть, я давно должен быть на каком-нибудь судне». – Я ведь только спросил, почему ты в Тар Валоне. Если тебе пришлось удрать из Кайриэна, потому что ты кого-то убил, я и знать об этом не желаю! Кровь и пепел, если у тебя мозги совсем вином пропитались и ты не в состоянии говорить нормально, я ухожу!
Кисло взглянув на нож, Том спрятал оружие.
– Почему я в Тар Валоне? А потому, что хуже для меня места нет, не считая, быть может, Кэймлина. Этого-то я и заслуживаю, парень. Кое-кто из Красных Айя еще помнит меня. На днях я видел на улице Элайду. Стань ей известно, что я здесь, она бы с меня шкуру полосками содрала, и то вряд ли осталась бы довольна.
– Никогда бы не сказал, что ты станешь жалеть себя, – произнес Мэт с разочарованием. – Ты решил утопиться в вине?
– Да что ты понимаешь, мальчишка? – прорычал Том. – Поживи с мое, узнай жизнь, полюби женщину или двух, вот тогда, быть может, что-нибудь поймешь. Если у тебя хватит ума чему-то научиться. А-а-ах! Тебе хочется знать, почему я в Тар Валоне? А ты почему в Тар Валоне? Помню, как ты дрожал, когда обнаружилось, что милая Морейн – Айз Седай. Всякий раз, как кто-нибудь хотя бы упоминал о Силе, у тебя медвежья болезнь начиналась! Что ты делаешь в Тар Валоне, где повсюду Айз Седай?
– Я ухожу из Тар Валона – вот что я делаю. Ухожу! – Мэт поморщился. Менестрель спас ему жизнь – наверное, больше чем жизнь. Тогда за Мэтом гнался Исчезающий. Потому-то теперь правая нога у Тома и сгибалась плохо. «Авось на судне не будет вина, чтобы он пил не переставая». – Я отправляюсь в Кэймлин, Том. Если тебе по какой-то причине охота рисковать жизнью, почему бы тебе не отправиться со мной?
– В Кэймлин? – задумчиво протянул Том.
– Да, Том, в Кэймлин. По всей вероятности, Элайда рано или поздно вернется туда, тогда и будешь о ней беспокоиться. И насколько я помню, если ты угодишь в руки Моргейз, то пожалеешь, что Элайда ее не опередила.
– Кэймлин… Да, Кэймлин мне по нраву, как перчатка по руке. – Менестрель посмотрел на деревянную тарелку с цыплятами и вздрогнул. – Парень, что ты с ними сделал? Сунул себе в рукав?
От трех птиц остались кости да шеи с редкими мясными жилками.
– Иногда меня одолевает голод, – пробормотал Мэт. Он с трудом удержался, чтобы не облизать пальцы. – Ты идешь со мной или нет?
– Да, парень, я иду с тобой. – Том встал и теперь как будто покачивался куда меньше прежнего. – Ты подожди здесь да постарайся не слопать стол, а я пока соберу вещички и кое с кем попрощаюсь. – Менестрель заковылял прочь, ни разу не споткнувшись.
Мэт отпил вина из кружки и ободрал с цыплячьих остовов оставшиеся лохмы мяса, раздумывая, не успеет ли он заказать еще одну порцию, но Том вернулся очень скоро. На спине, рядом со свернутым одеялом, висели в темных кожаных футлярах арфа и флейта. Опирался менестрель на обычный дорожный посох, правда высотой тот был с него. Следом за Томом, слева и справа от него, шагали обе служанки. Мэт решил, что они действительно сестры. Одинаково большие карие глаза смотрели на менестреля снизу вверх с одинаковым выражением. Том направился к двери, кивком позвав за собой Мэта. По дороге Том поцеловал вначале Сааль, затем Маду, потрепал их по щекам. Пока Мэт собрал пожитки и подхватил собственный посох, Том уже вышел на улицу.
Младшая из женщин, Сааль, остановила Мэта на пороге:
– Что бы ты ему ни сказал, пусть даже твои слова позвали его в дорогу, за вино я тебя прощаю. Он буквально ожил, я его таким много недель не видывала.
Сааль что-то вложила в руку юноши. Посмотрев на ладонь, он смущенно захлопал ресницами. Она дала ему серебряную тарвалонскую марку.
– Это за твои слова, те, что ты ему сказал. Кроме того, у тебя красивые глаза, хоть и кормят тебя, прямо сказать, неважнецки. – Она рассмеялась, глядя на оторопевшего Мэта.
Выйдя на улицу, Мэт тоже, хоть и не столь весело, рассмеялся, вертя серебряную монету между пальцами. «Так у меня красивые глаза, да?» Но за порогом гостиницы смех его разом оборвался, будто последняя капля из винной бочки: Том там был, но на булыжной мостовой не было трупа. Света, льющегося из окон таверн дальше по улице, хватало, и никаких сомнений у Мэта не оставалось. Городская стража не убрала бы мертвеца, не начав задавать вопросы во всех близлежащих тавернах, и в «Женщине из Танчико» в том числе.
– Что ты там высматриваешь, парень? – спросил Том. – Троллоки там в тени не прячутся.
– Грабители, – пробормотал Мэт. – Я подумал о грабителях.
– В Тар Валоне, парень, нет ни уличных воришек, ни разбойников. Когда стражники задерживают грабителя, причем, если верить молве, не многие решаются играть здесь в эти игры, так вот, когда стражники задерживают злодея, они волокут его в Башню, и, что бы с ним Айз Седай ни делали, назавтра парень убирается прочь из Тар Валона, с распяленными глазами, как у перепуганной девчонки. Насколько я понимаю, с пойманными воровками обходятся еще жестче. Нет, здесь вряд ли кто отнимет у тебя деньги, разве что кто всучит тебе начищенную бронзу вместо золота. Или кинет в игре обточенные кости. В этом городе грабителей нет.
Мэт повернулся на пятках и зашагал мимо Тома, направляясь в сторону доков. Посох стучал о булыжную мостовую – юноша старался идти быстрее.
– Сядем на первое же отплывающее судно, каким бы оно ни было. На любое, Том.
Палка Тома зачастила вслед за Мэтом.
– Потише, парень. Что за спешка? Тут полно судов, они отчаливают и днем и ночью. Чуть помедленней. Нет здесь никаких грабителей.
– Проклятье, Том, мы сядем на первое же попавшееся судно! Даже если оно идет ко дну!
«Если они не грабители, то кто же? Они должны быть ворами. Кем же еще они могут быть?»

Глава 32. Первое судно

Громадная чаша Южной гавани, огромного порта, сооруженного огирскими зодчими, была окружена высоченными стенами из того же белого камня с серебристыми прожилками, что и остальные сооружения Тар Валона. Длинный причал, бо́льшую часть которого оберегал от непогоды козырек, обегал всю гавань, а доступ к реке открывали широкие водные ворота, сейчас распахнутые. Искусственную бухту заполняли суда всех размеров, в основном они были пришвартованы кормой к причалу, и, несмотря на поздний час, докеры в грубых безрукавках занимались разгрузкой-погрузкой всяких тюков и ящиков, плетеных корзин и бочек. Скрипели веревки и тали, блоки и стрелы подъемников, покрикивали и кряхтели грузчики, волокущие на своем горбу мешки и сундуки. Свисающие с балок козырька фонари освещали причал и полосой желтоватого света окаймляли черную водную гладь бухты. Небольшие открытые лодки стремительно пролетали сквозь темноту, а квадратные фонари на оконечностях ахтерштевней напоминали проносящихся над водой через гавань большущих светляков. Маленькими шлюпки выглядели только рядом с судами: по бортам некоторых размеренно опускались и поднимались шесть пар длинных весел.
Мэт провел продолжавшего ворчать Тома под аркой из полированного краснокамня и по широким ступеням вниз, на пристань, и там сразу увидел – не далее чем в двадцати шагах на одном трехмачтовике команда уже отвязывала канаты. Таких больших судов Мэт, пожалуй, и не видел: около двадцати спанов от острого носа до квадратной кормы, плоская огороженная палуба почти вровень с пристанью. Но важнее всего было то, что корабль отчаливал. «Первое же отплывающее судно».
На пристани появился седоволосый мужчина. Нашитая в три ряда на рукава темной куртки пеньковая веревка свидетельствовала о его должности – начальник гавани. Широкие плечи наводили на мысль, что с пеньковыми канатами он познакомился, скорей всего, еще простым докером, когда тянул за веревку, а не носил ее на рукаве. Он рассеянно глянул в сторону Мэта и остановился. На его дубленом лице читалось удивление.
– По твоим узлам сразу ясно, что ты задумал, парень, но лучше забудь об этом. Сестра показала мне твой портрет. В Южной гавани, парень, ты ни на одно судно не сядешь. Возвращайся-ка лучше сам по тем ступеням, не то мне придется кого-нибудь выделить тебе в провожатые.
– Что, во имя Света?.. – пробурчал Том.
– Все изменилось, – уверенно заявил Мэт. От причального кнехта уже начинали отвязывать последний швартов. Свернутые треугольные паруса все еще лежали толстыми бледными скатками на длинных наклонных гиках, но матросы уже готовили весла. Мэт вытащил из поясной сумки бумагу Амерлин и сунул ее под нос начальнику гавани. – Вот, убедитесь, я по делу Башни, по приказу Престола Амерлин. И мне нужно отплыть на этом самом судне.
Седоволосый начальник прочитал бумагу, затем перечел снова.
– В жизни подобного не видывал! С чего Башня объявляет, что тебе нельзя отплывать, а затем тебе дают… это ?
– Спросите у Амерлин, если хочется, – усталым голосом сказал Мэт, по тону его было ясно, что вряд ли найдется такой болван, что осмелится на подобные вопросы. – Но если я не отплыву на этом судне, она шкуру с меня спустит, да и с вас тоже.
– На этом судне? Сомневаюсь, – сказал начальник гавани, но сам уже поднес ко рту сложенные рупором ладони. – Эй, на «Серой чайке»! Стоп! Испепели вас Свет, стойте!
Стоящий на румпеле парень без рубахи оглянулся, затем заговорил с высоким спутником в темном кафтане с широкими рукавами. Высокий мужчина неотрывно наблюдал за командой, только что спустившей на воду длинные весла.
– Весла на воду! – приказал он, и у лопастей длинных весел забурлила пена.
– А вот не сомневайтесь! – прорычал Мэт. «Первое же отплывающее судно, сказал я, значит на первое же!» – Давай, Том! За мной!
И, не оглянувшись на менестреля, Мэт помчался по пристани, уворачиваясь от людей и тележек с грузами. Щель между кормой «Серой чайки» и пристанью расширялась, по мере того как весла погружались все глубже. Перехватив посох, Мэт метнул его, будто копье, в сторону судна, сделал еще один шаг и прыгнул, вложив в толчок всю силу.
Темная вода, промелькнувшая под ногами, выглядела ледяной, но один удар сердца – и Мэт перемахнул через релинг и покатился по палубе. Не успел он вскочить на ноги, как услышал за спиной рычание и ругань.
Еще ругательство – и, подтянувшись на руках, через борт перелез Том Меррилин. Утвердившись на палубе, он пробурчал:
– Я потерял свою палку. Мне нужна другая. – Потирая правую ногу, менестрель посмотрел на все расширяющуюся за кормой полосу черной воды и передернулся. – Ванну я сегодня уже принимал.
Щеголявший без рубашки рулевой переводил выпученные глаза с Тома на Мэта и обратно, крепко сжимая румпель и будто раздумывая, не оборонить ли себя от этих сумасшедших хорошей дубиной.
Высокий мужчина был, видимо, потрясен не меньше. Он вытаращил бледно-голубые глаза и, не соображая, что сказать, двигал челюстью. Казалось, подрезанная клинышком темная борода трясется от ярости, как в лихорадке, узкое лицо побагровело.
– Клянусь Твердыней! – взревел он наконец. – Что все это значит?! На этом судне даже для кота места нет! Да и будь у меня свободные места, не взял бы я каких-то бродяг, которые прыгают на палубу. Санор! Васа! За борт эту рвань!
Двое огромных матросов, полуголых и босых, оторвались от бухты каната, выпрямились и зашлепали на корму. Гребцы за длинными веслами продолжали работать: наклонялись, поднимая лопасти из воды, делали по палубе три больших шага, затем выпрямлялись и пятились; а судно с каждым гребком набирало ход.
Сообразив, что бородач, скорей всего, и есть капитан, Мэт повернулся к нему и замахал грамотой Амерлин, а другой рукой выудил из кошеля золотую крону. Но как бы торопливо ни действовал, он постарался, чтобы бородач заметил: в кошеле еще немало золота. Кинув капитану тяжелую монету, он быстро заговорил, продолжая размахивать бумагой:
– Это за тот необычный способ, капитан, каким мы оказались на борту. За проезд мы заплатим отдельно. По распоряжению Белой Башни. Персональный приказ Престола Амерлин. Нам нужно отплыть незамедлительно по неотложному делу. В Арингилл, что в Андоре. Дело крайне важное и срочное. Благословение Белой Башни всем, кто нам поможет, и проклятие Башни на любого, кто будет препятствовать.
Решив, что капитан уже успел разглядеть печать с Пламенем Тар Валона – и, как надеялся Мэт, ничего сверх того, – юноша вновь сложил бумагу и убрал ее с глаз долой. С неспокойным сердцем косясь на верзил, что встали по бокам капитана, Мэт пожалел, что под рукой нет его доброго боевого шеста. «Чтоб я сгорел, у них обоих ручищи – как у Перрина!» Мэт видел, что его посох лежит неподалеку на палубе – там, куда и упал. Новоявленный посланец постарался напустить на себя уверенности и значительности, чтобы выглядеть человеком, с которым лучше не связываться, – человеком, за которым стоит Белая Башня. «И лучше, чтоб стояла от меня как можно дальше. Очень на то надеюсь».
Капитан посмотрел на Мэта с сомнением, с еще большим сомнением – на Тома, в плаще менестреля и не совсем твердо держащегося на ногах, но знаком велел Санору и Васе оставаться на месте.
– Башню я бы не гневил. Пока из-за речной торговли, сгори моя душа, мне приходится плавать из Тира в логово этих… М-да, слишком часто я сержу… мм… всех. – На его лице появилась натянутая улыбка. – Но я сказал правду! Правду, Твердыней клянусь! Для пассажиров у меня шесть кают, и все заняты. Можете спать и столоваться с командой, и за это – еще одна золотая крона. С каждого.
– Что за вздор! – вскинулся Том. – Мне нет дела, что наделала война ниже по реке, но это просто нелепо!
Два здоровенных матроса переступили с ноги на ногу.
– Такова цена, – твердо сказал капитан. – Никого не хочу сердить, но я бы охотно избавился от дела, из-за которого вы очутились на борту моего судна. Впутаться в такое  дело!.. Да это все равно что самому заплатить, чтоб тебя обмазали горячим дегтем! Или платите, или отправляйтесь за борт, и пусть вас сушит сама Престол Амерлин. А это я оставлю себе – за доставленное вами беспокойство! Спасибо. – И бородач засунул золотую крону, которую ему кинул Мэт, в карман своего кафтана с большими рукавами.
– Сколько стоит каюта? – спросил Мэт. – Только для нас? А того, кто в ней, можете куда-нибудь переселить. – Ой как не хотелось Мэту спать без крыши над головой холодной ночью. «Если не одолеть такого вот ловкача, он снимет с тебя последние штаны, да еще и скажет, что делает тебе одолжение». В животе у Мэта громко заурчало. – И столоваться мы будем с вами, а не с командой. И чтоб всего было вдоволь!
– Мэт, – сказал Том, – напиваться тут вроде как я один должен был. – Он повернулся к капитану, взмахнул лоскутным плащом, насколько позволяли висящие на плече скатанное одеяло и футляры с инструментами. – Как вы уже заметили, капитан, я – менестрель. – Даже на открытом воздухе голос его внезапно будто раскатился эхом, как в просторном зале. – В качестве платы за проезд я буду более чем рад развлечь ваших пассажиров и команду…
– Команда на борту должна работать, менестрель, а не развлекаться! – Капитан погладил свою остроконечную бородку; его блеклые глаза оценивающе обшарили простую куртку Мэта, и бородач явно решил, что такую обнову и за медяк торговать дорого. – Значит, вам отдельную каюту подавай? – Он лающе рассмеялся. – И обед с моего стола? Ну пожалуйста – забирайте мою каюту и мою еду. За пять золотых крон с каждого! Андорским весом! – Тяжелее андорских крон не чеканили нигде. Капитана одолел такой приступ хохота, что он прохрипел слова с величайшим трудом. Высившиеся по бокам от него Санор и Васа ухмылялись шире некуда. – За десять крон моя каюта и мой стол – ваши! А я приткнусь к пассажирам и буду харчеваться с командой. Сгори моя душа, так и будет! Клянусь Твердыней! За десять-то золотых крон… – Он захлебнулся хохотом, и прочих слов не услышал никто.
Когда Мэт вытащил один из двух своих кошелей, капитан еще хохотал, ловя ртом воздух и утирая слезы с глаз, но хохот вмиг оборвался, когда Мэт отсчитал себе на ладонь пять крон. Не веря представшему перед ним зрелищу, капитан усиленно пялил глаза. Обоих дюжих молодцов будто молотом по голове огрели.
– Андорским весом, говорите? – осведомился Мэт. Без весов точно не определить, но Мэт прибавил к кучке еще семь блеснувших кругляшей. Две монеты андорские, остальные пять – для полновесия. «Ладно, хватит этому хапуге». Чуть подумав, Мэт добавил еще две золотые тайренские кроны. – Это тем, кого выставите из каюты, за которую они заплатили. – Вряд ли кто из пассажиров увидит хотя бы медный грош, но иногда платят за то, чтобы выглядеть великодушным. – Вы ведь не собирались с ними поделиться? Конечно нет. Но нужно же чем-то возместить людям неудобства, раз им придется плыть в тесноте. Да и вам, капитан, незачем есть с командой. Приглашаю вас на нашу с Томом трапезу в вашей каюте.
Том так же неотрывно, как и все окружающие, глядел на Мэта.
– Вы… – Голос бородача сорвался на хриплый шепот: – Вы… случаем… не переодетый молодой лорд?
– Никакой я не лорд, – засмеялся Мэт.
Было над чем посмеяться и чему порадоваться. «Серая чайка» была уже в сумраке гавани, пристань превратилась в полоску света, недалеко впереди виднелся черный провал, где в створе ворот открывался выход в реку. Расстояние между судном и воротами быстро сокращалось – гребцы не переставая ворочали длинными веслами. Готовясь ставить паруса, матросы уже разворачивали длинные наклонные гики. И капитан, сжавший золото в горстях, уже не собирался никого выбрасывать за борт.
– Вы не против, капитан, показать нам нашу каюту? То есть я хотел сказать, вашу каюту. Уже поздно, и мне хотелось бы соснуть пару часиков. – (В беседу громко вмешался желудок Мэта.) – И поужинать бы неплохо!
Едва судно окунуло нос в черноту ночи, бородач самолично провел нежданных пассажиров вниз по трапу, по короткому узкому коридору, в который выходили расположенные близко друг к другу двери. Капитанская каюта занимала всю ширину кормы, кровать и вся мебель в ней, за исключением двух стульев и нескольких сундуков, были прикреплены к переборкам. Пока бородач забирал свои вещи и устраивал в каюте свалившуюся ему на голову странную парочку, Мэт многое узнал из его речей. Ну, для начала он уразумел тот факт, что никого из пассажиров выселять из занимаемых ими кают капитан не станет. Поступить так ему не позволит слишком большое уважение если не к самим пассажирам, то к деньгам, которые те заплатили. Скорей всего, капитан займет каюту первого помощника, тот отберет кровать у второго, и так далее, согласно рангу офицеров, и в конце концов палубному старшине придется отправиться на нос в кубрик и спать вместе с командой.
Хоть Мэт и не думал, что эти сведения пригодятся, он слушал все, что говорил бородач. Всегда лучше знать – и не только куда ты отправился, но и с кем имеешь дело, не то запросто разденут, разуют, и пошлепаешь в ливень домой бос и гол.
Капитана звали Хуан Маллия – на тайренский лад, и, раз уж дельце с Мэтом и Томом решилось к его удовольствию, он не отказал себе в маленькой радости поговорить, причем с изрядной словоохотливостью. Благородством происхождения сам он похвастаться не может, сказал бородач, но думать о себе как о дураке не позволит никому. Молодой человек, у которого при себе столько золота! В такие лета подобное богатство праведными трудами не наживешь. Можно подумать, что он вор, но ведь каждому известно – из Тар Валона ни одному вору не удавалось уйти с добычей. Молодой человек, который одет как фермерский мальчишка, но сразу внушает к себе уважение и держится как лорд, хотя и отрицает, что он лорд! «Клянусь Твердыней, я не буду говорить, что вы лорд, раз вы сказали, что вы не лорд». При этом Маллия подмигивал и причмокивал, подергивая за острый кончик свою бороду. Молодой человек, который везет бумагу с печатью Престола Амерлин, – и направляется он в Андор! Не секрет, что королева Моргейз посещала Тар Валон, но причина ее визита остается в тайне. Нетрудно догадаться, вещал Маллия, что-то затевается промеж Кэймлином и Тар Валоном. А Мэт и Том – гонцы, как он думает, к Моргейз, что понятно по выговору Мэта. Он, Маллия, с удовольствием сделает все, чтобы помочь в таком великом деле, но никоим образом не намерен совать свой нос куда не просят.
Мэт удивленно переглядывался с Томом, который укладывал футляры с инструментами под стол у стены. В бортах были проделаны два маленьких оконца, и каюту освещала пара висящих на скобах ламп.
– Чепуха, – промолвил Мэт.
– Разумеется, – откликнулся Маллия. Он выпрямился с ворохом вытащенной из рундука в изножье кровати одежды и улыбнулся. – Конечно. – В стенном шкафу, видимо, хранились необходимые капитану карты реки. – Больше ничего не говорю.
Но он все-таки порывался сунуть нос не в свое дело, хоть и старался скрыть стремление побольше вызнать. Пытаясь докопаться до истины, разговорчивый капитан перескакивал с темы на тему. Мэт слушал, а на вопросы отзывался неопределенным ворчанием, пожатием плеч или одним-двумя словами. Том отвечал и того меньше. Менестрель, снимая с плеч вьюки и рассовывая их по каюте, все качал головой.
Маллия, хоть мечтал о море, всю жизнь провел на реке. О странах, граничащих с Тиром, он отзывался не иначе как с презрением; единственным исключением, страной, избежавшей подобного отношения, стал Андор. Но похвала, на которую бородач под конец расщедрился, была скупа и, вопреки его потугам, прозвучала завистливо:
– В Андоре, я слышал, хорошие лошади. Неплохие. Не такие хорошие, как тайренская порода, но вполне сносные. Сталь у вас добрую куют, и изделия из железа, бронзы и меди недурны – часто мне доводилось за них торговаться, хоть и даешь вам немалую цену… Но у вас-то ведь в Горах тумана шахты есть. Да еще и золотые копи. А нам в Тире свое золото зарабатывать приходится.
Наибольшее презрение у него заслужил Майен.
– Его и страной-то назвать трудно, Муранди и то больше. А у этих… Один город да несколько лиг земли. Они сбивают цены на масло из наших замечательных тайренских оливок только потому, что их суда знают, где сыскать отмели, на которых гуляют косяки масличных рыб. И вообще, страной быть они права не имеют!
Иллиан Маллия ненавидел до скрежета зубовного.
– Придет день, и мы разграбим Иллиан, обдерем всех до нитки, все города по кирпичикам разнесем, а деревни по бревнышку раскатаем. Их вонючую землю засыплем солью! – Борода Маллии ощетинилась от ярости на мерзкий иллианский край. – У них даже оливки гнилые! Придет еще день, и мы самую распоследнюю иллианскую свинью в цепях уведем! Так говорит благородный лорд Самон.
В голову Мэту пришла мысль, которая вроде бы никогда не озаряла собеседника: что же Тир станет делать со всеми этими людьми, если тайренцы и впрямь осуществят свой план? Иллианцев нужно будет кормить, а в цепях они, несомненно, работать не станут. Весь этот замысел казался ему совершенно бессмысленным, но когда Маллия расписывал радужное будущее, глаза тайренца сияли.
– Лишь дураки допускают, чтобы ими управлял один человек, будь он король или королева. – За исключением королевы Моргейз, конечно, – вставил тайренец поспешно. – Она великолепная женщина, как я слышал. И красивая, мне сказывали.
Все те дураки кланяются одному дураку, другому. А вот благородные лорды управляют Тиром сообща, решая все совместно, так и должны делаться дела. Благородным лордам известно, что правильно, и что хорошо, и что истинно. В особенности благородному лорду Самону. Никто не собьется с верного пути, если он послушно исполняет указания благородных лордов. В особенности благородного лорда Самона.
Но ненависть еще большая, чем к королям и королевам, чем даже к Иллиану, снедала капитана «Серой чайки». Маллия старался скрыть ее, но он так много говорил, пытаясь вызнать, что же известно его пассажирам, а собственный голос уносил его в такие дали и выси, что с языка слетало много больше, чем он хотел.
Да-а, наверно, они, служа такой великой королеве, как Моргейз, много путешествовали. Должно быть, много стран повидали. Вот он мечтал о море, потому что тогда мог бы увидеть страны, о которых только слышал, узнал бы про майенские отмели с масличными рыбами, смог бы переторговать Морской народ и вонючих иллианцев. И в море далеко до Тар Валона. Да, они понимают его, раз сами вынуждены путешествовать в чужие края, проводить в дороге месяцы среди странных людей, и вряд ли они перетерпели бы, вынесли такое, если б не служили королеве Моргейз.
– Мне всегда не нравилось там причаливать… Никогда не знаешь, кто там может использовать Силу. – Маллия почти сплюнул последнее слово. Вот-вот, с тех самых пор, как он услышал, что́ говорит благородный лорд Самон. – Сгори моя душа, теперь у меня всякий раз такое чувство, будто в брюхе червяки-древоточцы копошатся, стоит только глянуть на эту их Белую Башню… Теперь-то известно, что они замышляют.
Благородный лорд Самон сказал, что Айз Седай вознамерились править целым миром. Самон говорит, что они хотят до основания сокрушить все государства, всем мужчинам наступить на горло. Самон говорит, что Тир больше не может удерживать Силу за пределами своих собственных земель и считать, что этого, мол, достаточно. Благородный лорд Самон возвестил, что близится день грядущей славы Тира, но на пути Тира к торжеству его славы стоит Тар Валон.
– Но пусть даже не надеются! Рано или поздно за ними начнется охота и всех убьют, всех Айз Седай до последней! Благородный лорд Самон говорит, что кого-то еще можно спасти… ну, молоденьких, послушниц там, принятых… если их удастся привести в Твердыню, но остальных надо истребить! Так сказал благородный лорд Самон. А Белая Башня должна быть разрушена.
На миг Маллия замер посреди каюты – в руках одежда, связки книг и свернутые карты, вскинутая голова чуть не касается палубных бимсов, взгляд бледно-голубых глаз устремлен в никуда; похоже, перед его мысленным взором обращалась в руины Белая Башня. Затем капитан вздрогнул, будто поняв, что он брякнул. Клинышек бороды неуверенно качнулся.
– То есть… это он так говорит. Я… я… По-моему, это уж чересчур. Благородный лорд Самон… говорить умеет, увлекает человека своими речами за пределы разумения… К такому, чему и сам не поверишь. Ну, если Кэймлин заключает договоры с Башней, что ж, так и Тир поступить может. – Маллия поежился, явно не веря в свои слова. – Вот о чем я…
– Раз вы об этом… – заметил Мэт, чувствуя, как его безудержно распирает озорство. – Думаю, капитан, ваше предложение вернее некуда. Но чего останавливаться на нескольких принятых! Попросите, чтобы пришли с дюжину Айз Седай, а то и две дюжины. Только подумайте, на что станет похожа Тирская Твердыня, когда там засядут две дюжины Айз Седай!
Маллия содрогнулся.
– За своим денежным сундучком я кого-нибудь пришлю, – напряженно произнес он и вышел деревянной походкой.
Мэт хмуро глянул на закрывшуюся дверь:
– Наверное, не стоило этого говорить.
– Да отчего же? Почему бы и не сказать, – сухо заметил Том. – В следующий раз предложи лорду капитан-командору белоплащников жениться на Амерлин. – Брови менестреля, будто белые гусеницы, поползли вниз. – Благородный лорд Самон… Никогда не слышал ни о каком благородном лорде Самоне.
Настал черед Мэта выказать холодность.
– Ну вот, Том, даже ты не знаешь всего обо всех королях, королевах и прочей знати! Одного-двух из благородного сословия из виду-то и упустил!
– Я знаю имена королей и королев, парень, и имена всех благородных лордов Тира. Вероятно, они возвысили какого-то лорда страны, но я не мог не слышать о смерти прежнего благородного лорда. Если б ты уладил дело так, чтобы выставить каких-то бедолаг из их каюты, а не позарился на капитанскую каюту, то у каждого из нас была бы кровать, пусть узкая и жесткая. А теперь одна на двоих – кровать Маллии. Надеюсь, парень, ты не храпишь. Терпеть не могу храпа.
Мэт скрипнул зубами. Насколько он помнил, привычку храпеть имел Том, и храп его напоминал рашпиль, скребущий по наросту на дубовом суке. Как только он об этом забыл!
За окованным железом капитанским денежным сундучком явился один из рослой парочки – Санор или Васа, он не назвался. Дюжий малый, не произнеся ни единого слова, лишь изобразив нечто вроде поклонов, выволок сундучок из-под кровати. Потом, думая, что Том с Мэтом не замечают, мрачно покосился на них и ушел.
Мэт принялся размышлять, не покинула ли его в конце концов удача, сопутствовавшая ему весь вечер. Да, придется смириться с храпом Тома, и, сказать по правде, может не самая большая удача прыгнуть именно на это судно, размахивая бумагой, подписанной Престолом Амерлин и скрепленной печатью с Пламенем Тар Валона. Движимый каким-то неясным чувством, Мэт вытащил кожаный цилиндрик, стаканчик с игральными костями, отщелкнул плотно пригнанную крышку и выбросил кости на стол.
Кости замерли – и пятерка, пять черных пятнышек смотрели на юношу. «Глаза Темного» – так эта комбинация называется в некоторых играх. Причем в одних этот бросок был проигрышным, в других приносил выигрыш. «А в какую игру играю я?» Мэт сгреб кости в горсть, метнул их снова. Пять черных глазков. Еще бросок – и вновь ему подмигнули «глаза Темного».
– Если все свое золото ты выиграл с помощью этих костей, – тихо произнес Том, – нечего удивляться, что тебе захотелось убраться первым же кораблем. – Он уже разделся до рубашки и, говоря с Мэтом, стягивал ее через голову. Свету открылись узловатые колени и ноги, состоявшие, казалось, из одних жил и жгутов-мускулов. Правая нога была слегка усохшей. – Девчушка двенадцати годков вырезала бы сердце из твоей груди, парень, узнай она, что ты вздумал с ней играть такими костями!
– Это не кости, – пробормотал Мэт. – Так, просто везет. – «Везение Айз Седай? Или везение Темного?» Мэт упрятал кости обратно в стаканчик и закрыл крышечку.
– Полагаю, – сказал Том, залезая в постель, – ты не собираешься поведать мне, откуда взялось все это золото.
– Я его выиграл. Сегодня. Их костями.
– Угу. И полагаю, ты не собираешься объяснять, что это за приказ, которым ты так размахивал… Парень, я не слепой и печать видел! И что это за разглагольствования, мол, «по делу Белой Башни»? И почему у начальника гавани оказалось описание твоей внешности, которое он получил от Айз Седай?
– Том, я везу Моргейз письмо от Илэйн. – Мэт говорил куда более терпеливо, чем мог. – Бумагу мне дала Найнив. Откуда она ее взяла, я не знаю.
– Ну, если не хочешь говорить, то я на боковую. Будь любезен, задуй лампы. – Том повернулся на бок и сунул голову под подушку.
Даже после того, как Мэт разделся до белья и залез под одеяло – не забыв задуть лампы, – уснуть ему не удавалось, хотя Маллия явно не отказывал себе в удобствах и обзавелся славным мягким матрасом. Насчет Томова храпа Мэт оказался прав, и вряд ли подушка могла заглушить рулады, которые выдавал менестрель. Звук больше всего напоминал скрежет ржавой пилы по свилеватой доске. И Мэту никак не удавалось стряхнуть назойливые мысли. Как, каким образом  Найнив с Эгвейн и Илэйн вообще ухитрились заполучить от Престола Амерлин подобную бумагу? Наверняка дело не обошлось без самой Амерлин, наверняка девушек впутали в какой-то заговор, в какую-то махинацию, на которые горазда Белая Башня. Но чем дольше он обдумывал сложившуюся ситуацию, тем сильнее подозревал, что и эта троица кое-что утаила от Амерлин.
– Пожалуйста, Мэт, отвези письмо моей матери! – тихонько проговорил он тонким голоском, передразнивая девушку. – Вот дурень! Амерлин бы любое письмо от дочери-наследницы к королеве отослала со Стражем, а не с тобой. Слепой дурень, тебе так захотелось убраться из Башни, что ничего такого и не увидел!
Фанфарный всхрап Тома будто согласился с Мэтом.
Но больше всего юноша размышлял о везении и о грабителях.
Первого удара о корму Мэт почти не заметил, просто отметил его про себя. Стуку и шарканью на палубе, как и шагам обутых в сапоги ног, не придал значения. На корабле всегда хватает всяких своих звуков, и, несомненно, кто-то же должен стоять на вахте, чтобы вести судно вниз по реке. Но едва слышные шаги – кто-то крался по коридору, ведущему к капитанской каюте, – вторглись в мысли Мэта о грабителях, и он навострил уши.
Мэт ткнул Тома локтем в ребра.
– Просыпайся, – тихо произнес юноша. – В коридоре кто-то есть.
Сам он уже соскользнул с постели и встал, надеясь, что пол каюты («Палуба, пол, проклятье, какая разница, как это называется!») не заскрипит под ногами. Том хрюкнул, почмокал губами и захрапел дальше.
Беспокоиться о Томе было некогда. Шаги зашуршали у самой двери. Подхватив свой боевой посох, Мэт занял позицию перед дверью и замер в ожидании.
Дверь медленно отворилась настежь, и тусклый лунный свет, льющийся через люк на верху трапа, неясно обрисовал спустившихся по ступеням двоих мужчин в плащах. Они ступали друг за другом, на обнаженных клинках смутно блеснула луна. Оба непрошеных гостя оторопели – они явно не ожидали, что им уготован такой прием.
Мэт нанес удар, со всей силы ткнув концом посоха первого мужчину в подвздох. Будто наяву он услышал голос своего отца: «Это убийственный удар, Мэт. Никогда, слышишь, никогда не используй этот прием, если только речь не идет о твоей жизни». Но нет никаких сомнений: эти ножи алчут крови Мэта, готовы отнять у Мэта жизнь, а размахивать шестом в тесной каюте просто не было места.
Захлебнувшись охом, неудачливый убийца скорчился на палубе, тщетно пытаясь вздохнуть, а Мэт уже шагнул вперед и вбил посох в горло второму. Раздался хруст. И второй пришелец, выронив нож, схватился за горло и завалился на своего сотоварища. Оба скребли сапогами по палубе, предсмертный хрип обоих уже рвал им горло.
Застыв на месте, Мэт уставился на них. «Два человека. Нет, чтоб мне сгореть, три! Прежде мне и в голову не приходило, что я нарочно причиню боль другому человеческому существу, а теперь я за одну ночь убил троих! О Свет!»
Темный коридор затопила тишина, и Мэт услышал над головой стук сапог по палубе. А команда вся как один ходила босиком…
Стараясь не думать о том, что он делает, Мэт содрал с мертвеца плащ и накинул себе на плечи, пряча бледный лен нательного белья под тяжелой тканью. Он босиком прокрался по коридорчику, неслышно поднялся по ступеням и очень осторожно, едва высунув голову, выглянул из люка.
Туго натянутые паруса отражали лунное сияние, но все равно на верхней палубе хватало теней. Не слышалось никаких звуков, кроме журчания убегающей вдоль бортов воды. Похоже, на палубе был только один человек. Он стоял у румпеля, низко надвинув от ночной прохлады капюшон плаща. Человек переступил с ноги на ногу, и по палубному настилу шаркнула кожаная подметка сапога.
Держа посох пониже и надеясь, что его оружия не заметят, Мэт выбрался наверх.
– Он мертв, – низким шепотом проговорил он, подпустив в голос хрипоты.
– Надеюсь, он визжал, когда ты перерезал ему глотку. – (Мэт припомнил, что в Тар Валоне этот, с густым акцентом голос откликался из-за угла кривоколенной улочки.) – Ну и доставил же этот пацаненок нам хлопот. Погодь! А ты кто?
Мэт со всего маху двинул посохом, врезав громиле по голове, и капюшон плаща лишь отчасти заглушил раздавшийся звук: с таким хрустом раскалывается об пол арбуз.
Мужчина рухнул на румпель, тяжелая рукоять повернулась, судно накренилось, и Мэт чуть было не упал на палубу. Краем глаза он уловил в тени у планширя какое-то движение и мерцание клинка и понял, что никак не успеет защититься посохом от удара убийственной стали. И тут в ночи сверкнуло что-то и слилось с неясной фигурой. Послышался тупой стук, выпад перешел в падение, и почти у самых ног Мэта растянулся человек.
Румпель сдвинулся под весом повисшего на нем мужчины, судно опять рыскнуло; внизу, на нижней палубе, начал нарастать гомон.
Из люка, облаченный в белье и плащ, прихрамывая, вылез Том. Отодвинув заслонку фонаря «бычий глаз», он промолвил:
– Тебе здорово повезло, парень. У одного из тех, внизу, был этот фонарь. Валяйся он там, то и всему кораблю недолго сгореть. – Свет выхватил рукоять ножа, торчащую из груди мужчины с остекленевшими мертвыми глазами. Никогда прежде Мэт его не встречал; лицо, так обильно исполосованное шрамами, вряд ли забудешь. Том пинком выбил кинжал из вытянутой руки мертвеца, затем наклонился и, выдернув собственный нож, вытер клинок о плащ незадачливого убийцы. – Тебе здорово повезло, парень. Тебе в самом деле очень и очень повезло.
К кормовому ограждению была привязана веревка. Том перешагнул через нее, посветил вниз, и Мэт подошел к нему. На другом конце веревки оказалась одна из небольших лодок из Южной гавани с потушенным квадратным фонарем. Весла были втянуты в лодку, в которой к тому же стояли два человека.
– Забери меня Великий повелитель, это же он! – сдавленно сказал один из них.
Второй кинулся к веревке и принялся лихорадочно развязывать узел.
– Ты и этих двоих хочешь убить? – спросил Том; голос его отдавался звучным эхом, как бывало, когда он выступал перед публикой.
– Нет, Том, – тихо произнес Мэт. – Нет.
В лодке наверняка услышали вопрос менестреля, но не ответ, потому что злоумышленники бросили попытки отвязать лодку и с громким плеском попрыгали за борт. Как они барахтались в воде, шлепая по ней руками и ногами, было слышно, наверное, по всей реке.
– Вот дурни, – пробурчал Том. – За Тар Валоном река, конечно, сужается, но здесь-то она еще шириной с полмили, а то и больше. В темноте им ни за что не добраться до берега.
– Клянусь Твердыней! – раздалось со стороны люка. – Что тут происходит? В коридоре мертвые! Чего это Васа на румпеле разлегся? Да мы из-за него на мель сядем или в тине увязнем! – Маллия, в одних полотняных подштанниках, ринулся к румпелю, грубо сдернул с него мертвеца и потянул длинный рычаг, выправляя судно на курс. – Да это не Васа! Сгори моя душа, кто же все эти мертвецы?
За капитаном на палубу уже высыпали и остальные – босые матросы и перепуганные пассажиры, кутающиеся в плащи и одеяла.
Повернувшись к капитану боком и заслонив так свою руку, Том сунул нож под веревку и одним коротким движением перерубил ее. Лодку сразу поглотила темнота.
– Речные разбойники, капитан, – сказал Том. – Мы с молодым Мэтом уберегли ваше судно от речных разбойников. Если б не мы, они бы тут всем горло перерезали. Может, вам стоит пересмотреть оплату за наш проезд?
– Разбойники! – воскликнул Маллия. – Ниже по реке, возле Кайриэна, их полно, но я никогда не слышал, чтоб они нападали здесь, так далеко к северу!
Сбившиеся тесной кучкой пассажиры заохали-заахали, забормотали о разбойниках и о перерезанных глотках.
Мэт как деревянный зашагал к люку. Он слышал, как за спиной бубнит Маллия:
– Вот хладнокровие… Никогда не слышал, чтоб Андор нанимал убийц, но, сгори моя душа, хладнокровный же он…
Едва не споткнувшись, Мэт спустился по лестнице, перешагнул через два тела в коридоре и захлопнул за собой дверь капитанской каюты. Юноша уже одолел полпути к кровати, когда силы оставили его; его затрясло, как в ознобе. Мэт, дрожа, упал на колени. «Свет, в какую игру я ввязался? Нужно выиграть, а правил-то я и не знаю! Свет, что это за игра?»

Тихонько наигрывая на флейте «Утреннюю розу», Ранд глядел в костерок, над огнем которого жарился насаженный на палку кролик. От ночного ветра мигало-подрагивало пламя. Запаха кролика Ранд почти не замечал, хотя все-таки явилась беспризорная мысль, что в следующей деревушке или городке нужно запастись солью. «Утренняя роза»… Эту мелодию, и не только ее, Ранд играл на тех свадьбах.
«Сколько дней назад это было? Их и в самом деле было так много или мне только показалось? Все женщины деревни решили немедля, прямо сейчас выйти замуж? Как называлась та деревня? Я что, с ума схожу?»
На лице у него выступили бисеринки пота, но он продолжал играть, совсем тихо, только для себя, и пристально смотреть на огонь. Морейн сказала ему, что он – та’верен. Все твердили, что он – та’верен. Может, он действительно им был. Такие люди изменяли все вокруг себя. Та’верен мог бы своим присутствием вызвать все эти свадьбы. Но подобная мысль была слишком близка к чему-то, о чем Ранду совсем не хотелось думать.
«Говорят еще, что я – Возрожденный Дракон. Все так говорят. И живые это повторяют, и мертвые. Но только поэтому правдой эти слова не становятся. Мне пришлось позволить им провозгласить меня. Долг… У меня не было выбора, но больше правды в этом не стало».
А Ранд все играл и играл эту одну-единственную мелодию. Она наводила его на мысли об Эгвейн. Когда-то он думал, что женится на Эгвейн. Казалось, это было так давно. А теперь с этим покончено. И тем не менее она явилась в сны Ранду. «Это могла быть она. Ее лицо. Это было ее лицо».
Только вот там было столько лиц – знакомых ему лиц. Тэм, и мама, и Мэт, и Перрин. И все пытались его убить. На самом деле, конечно, это были не они. Только их лица – на отродьях Тени. Он считал, что на самом-то деле это не они. Даже во сне казалось, что это бродят отродья Тени. А были ли они всего лишь снами? Ранд знал: некоторые сны – реальность. А другие – только сны, дарящие мучительные кошмары или надежды. Но в чем разница? Как узнать? Однажды ночью в его сны явилась Мин – и попыталась всадить ему в спину нож. Эта попытка причинила Ранду такую боль, что он до сих пор не переставал удивляться. Он оказался беспечен, подпустил ее так близко, ослабил бдительность. Рядом с Мин он так долго не испытывал необходимости держаться настороже, несмотря на все то, что видела девушка, глядя на него. Когда она была рядом, на его раны будто проливался целительный бальзам, умеряющий и успокаивающий боль.
«И она пыталась меня убить!» Музыка сорвалась на резкий противный визг, но юноша обуздал свои чувства и опять чуть слышно заиграл. «Нет, не она. Выродок Тени с ее лицом. Мин меньше всех желала бы мне зла». Ранд не мог понять, почему он так думает, но был уверен – это правда.
Так много лиц возникало в снах. Являлась Селин, холодная, загадочная и такая прекрасная, что у Ранда во рту вмиг пересыхало при одной лишь мысли о ней. Когда-то – теперь казалось, давным-давно – Селин искушала его славой, но сейчас она говорила, что Ранд должен принять меч. И с мечом прийти к ней. Калландор. Этот меч всегда был в его снах. Всегда. И зло смеющиеся лица. Руки, толкающие Эгвейн, и Найнив, и Илэйн в клетки, ловящие их в сети, причиняющие им боль и мучения. Почему он должен больше терзаться и плакать из-за Илэйн, чем из-за двух других?
У Ранда кружилась голова. Сильно ныло сердце, не меньше болел бок, и пот катился по лицу, а он тихонько играл «Утреннюю розу». Играл всю ночь, боясь уснуть. Боясь увидеть сны.

Глава 33. В плетении

Сидя в седле, Перрин хмуро взирал на плоский камень у дороги, наполовину скрытый травой. Дорога, укатанная и натоптанная, которая теперь называлась Лугардским трактом и по которой отряд приближался к реке Манетерендрелле и к границе Муранди, некогда, в незапамятные времена, была вымощена каменными плитами. Так два дня назад сказала Морейн. Кое-где на белый свет все еще проглядывали остатки дорожного покрытия. Но на этом камне были странные отметины.
Если б собаки могли оставлять на камне отпечатки своих лап, Перрин сказал бы, что это след крупной гончей. Но на голой земле он не видел отпечатков собачьих лап, хотя на мягкой почве обочины следы должны были остаться, и не чуял запаха пробежавшей собаки. В воздухе витал только слабый намек на запах гари, почти что серный запах, какой остается после фейерверков. Впереди, там, где дорога пересекала реку, находился городок, – может, местные ребятишки играли тут, ухитрившись стянуть у иллюминаторов какой-нибудь огненный припас.
«Только вот ребятишкам далековато сюда что-то таскать». Но Перрин видел в округе и фермы. Это могли бы оказаться и мальчишки с окрестных ферм. «Что бы это ни было, но никак не связано с отметинами на плите. Лошади не летают, и собаки не оставляют следов на камнях. Я так устал, что и думать нормально не могу».
Зевнув, Перрин ткнул Ходока пятками в ребра, и мышастый галопом поскакал вслед за другими лошадьми. С тех пор как отряд покинул Джарру, Морейн упорно подгоняла всех, и никого, кто останавливался хоть на миг, не ждали. Когда Айз Седай задавалась какой-то целью, она делалась тверже холодного кованого железа. Шесть дней назад Лойал перестал читать на скаку – после того, как поднял взор от книги и обнаружил, что отстал на целую милю, а его спутники почти скрылись из виду за холмом.
Подле здоровенной лошади огира, позади белой кобылы Морейн Перрин придержал Ходока и опять зевнул. Лан ускакал вперед, на разведку. Еще час – и солнце за спинами путников закроют вершины деревьев, но Страж заявил, что до наступления темноты они доберутся до городка под названием Ремен, на берегу Манетерендрелле. Перрин не был уверен, хочется ли ему знать, что там увидит. Он даже не знал, что их там может ждать, но дни, минувшие после отъезда из Джарры, заставляли его быть настороже.
– Мне не понять, почему тебе не спится, – сказал юноше Лойал. – Я так выматываюсь к тому времени, когда она разрешает остановиться на ночь, что засыпаю, не успев лечь.
Перрин только головой качал. Ну как объяснить Лойалу, что он не осмеливается спать крепко, что даже сон вполглаза полон тревожных видений. Подобных тому странному сну с Эгвейн и Прыгуном. «Что ж, ничего удивительного, что она мне снится. Свет, знать бы, как она, что с ней. Сейчас, наверное, в безопасности, в Башне, учится на Айз Седай. Верин за ней присмотрит. И за Мэтом». Перрину и в голову не приходило, что нужно присмотреть за Найнив. Сам-то он полагал, что в присмотре нуждаются те, кто рядом с Найнив.
Думать о Прыгуне Перрину не хотелось. Ему удалось не впускать в свои мысли живых волков, хотя он и заплатил за достигнутое ощущением, будто его торопливой рукой то молотом плющат, то протягивают через волоку. А уж думать, что в его мысли пробрался мертвый волк… Он тряхнул головой и заставил себя держать глаза широко открытыми. Даже Прыгуна он не впустит в свой разум.
Кроме дурных снов, спать мешало и другое. Отряду встречались и прочие знаки, указывающие на то, что здесь прошел Ранд. Между Джаррой и рекой Эльдар о Ранде ничего не напоминало, по крайней мере, Перрин не заметил никаких следов. Но когда путники пересекли Эльдар по каменному мосту, дугой перекинутому с одного пятидесятифутового утеса на другой, позади них остался обращенный в пепел городок. Он назывался Сидон, и все дома в нем пожрало пламя. Только остатки каменных стен и редкие печные трубы все еще стояли среди руин.
Всклокоченные и закопченные горожане говорили, что пожар занялся от упавшего в амбаре фонаря, а потом огонь будто взбесился, и все пошло наперекосяк. Половина ведер, что сумели сыскать, оказались дырявыми. Объятые пламенем стены падали наружу, а не внутрь, и огонь перекидывался на соседние дома. Горящие бревна постоялого двора, обрушившись, каким-то образом докатились до колодца на площади, а ведь из него черпали воду для борьбы с огнем, и к колодцу стало не подступиться. И на крыши трех других колодцев завалились стоящие рядом дома. Казалось, сам ветер кружил, менял направление, раздувая пламя и гоня его во все стороны.
Спрашивать у Морейн, не появление ли Ранда стало причиной пожара, не было необходимости – ответом было ее лицо, похожее на холодное железо. Сам Узор обретает форму вокруг Ранда, и сплелось все в дикий, будто взбесившийся клубок.
После Сидона маленький отряд проскакал еще через четыре городка, где только мастерство Лана-следопыта подсказывало, что Ранд по-прежнему впереди. Теперь Ранд шел пешком, причем уже довольно давно. За Джаррой преследователи нашли его лошадь, дохлую; выглядела она так, будто ее терзали волки или взбесившиеся собаки. Перрин с трудом сдержался и не обратился с вопросом к братьям-волкам, особенно туго ему пришлось, когда Морейн перевела хмурый взор с лошади на него. К счастью, Лан обнаружил отпечатки сапог Ранда, ведущие прочь от мертвой лошади. След Ранда ни с каким другим не спутать – на каблуке сапога была треугольная вмятина от острого камня. Но, пеший или верхом, он, как казалось, все время оставался впереди.
В четырех деревеньках за Сидоном наибольшее волнение вызывал въезжающий в поселение Лойал, тамошним жителям западало в память, что перед ними представал настоящий огир. Их настолько захватывало это зрелище, что они почти не обращали внимания на глаза Перрина, а если и подмечали… Что ж, коли огиры были реальностью, почему бы не ходить по свету людям с глазами какого угодно цвета.
Но после тех деревень путникам встретился небольшой поселок под названием Виллар, и там был праздник. На общинной земле снова забил родник. До того целый год воду приходилось таскать из ручья за милю, а все попытки выкопать колодец ничего не дали, поэтому половина жителей ушла из поселка. Но теперь, обретя источник, Виллар не умрет. Потом за один день мимо отряда промелькнули еще три не затронутые необычными происшествиями деревни; затем была Самаха, где за ночь пересохли все колодцы и люди бормотали о Темном. Затем – Таллан, где накануне утром все старые споры и свары, когда-либо вспыхивавшие в деревне, выперли наружу зловонными пузырями, будто переполненные выгребные ямы, и только три убийства как-то образумили потрясенных обывателей и остудили страсти. И наконец, Файолл, где озимые, похоже, дали самый скудный урожай на памяти селян, но мэр, копавший позади дома новый нужник, нашел сгнившие кожаные мешки, набитые золотом, так что голодать никто не будет. В Файолле никому не были знакомы толстые монеты – с женским ликом на одной стороне и орлом на другой. Морейн сказала, что такие чеканили в Манетерен.
Наконец однажды вечером, когда они сидели возле лагерного костра, Перрин решился порасспросить Морейн:
– После Джарры мне казалось… Они все были так счастливы с этими свадьбами. Даже белоплащники походили на шутов. В Файолле все понятно: Ранд никак не мог ничего сделать с их урожаем, колос набирал силу, когда его и близко не было, а то золото им наверняка пригодится, раз все так обернулось… Но все остальное… Тот сгоревший городок, и высохшие колодцы, и… Это – зло, Морейн. А я не верю, что Ранд – зло. Пусть вокруг него оплетается Узор, но разве Узор может быть таким злом? В этом нет никакого смысла, а все имеет какой-то смысл! Если делаешь инструмент, у которого нет назначения, работа бессмысленна, а этот инструмент – напрасная трата металла. А зачем Узору такая расточительность?
Лан искоса глянул на Перрина и исчез в темноте, отправляясь в обход. Лойал, уже растянувшийся на своих одеялах, поднял голову. Настороженные уши дрогнули.
Морейн помолчала, отогревая руки. Наконец она заговорила, глядя в огонь:
– Создатель есть добро, Перрин. Отец Лжи есть зло. Узор же эпохи, само Кружево эпохи, – не то и не другое. Узор является тем, что он есть. Колесо Времени вплетает в Узор все жизни, все поступки. Узор, что состоит лишь из одного цвета, не назовешь узором. Для Узора эпохи добро и зло являются основой и утком.
Даже три дня спустя, под жарким послеполуденным солнцем, Перрин чувствовал холодок, который он впервые ощутил, услышав эти слова из уст Морейн. Ему хотелось верить, что Узор добр. Хотелось верить, что, когда люди творят зло, они идут наперекор Узору, искажают его. Перрину Узор представлялся великолепным и тонким произведением, работой мастера-кузнеца. От мысли, что при таком великолепии к стали подмешан чугун с медью и свинцом, а то и что похуже, и никому нет до этого дела, веяло равнодушием и холодом.
– А мне есть до этого дело, – тихо бормотал он. – Свет, мне не все равно, вот я и тревожусь.
Морейн оглянулась на его бормотание, и Перрин умолк. Он не знал, о чем, кроме Ранда, беспокоилась Айз Седай.
Пролетело несколько минут, и впереди показался Лан. Страж приблизился к отряду и развернул своего вороного подле кобылы Морейн.
– За следующим холмом лежит Ремен, – сообщил Лан. – Похоже, день-другой событий у них было хоть отбавляй.
Уши Лойала задергались.
– Ранд?
Страж покачал головой:
– Не знаю. Возможно, Морейн сумеет определить, когда сама взглянет.
Айз Седай посмотрела на него пытливым взглядом и ускорила шаг белой кобылы.
Путники поднялись на гребень холма, и внизу перед ними открылся Ремен, протянувшийся вдоль реки. Тут Манетерендрелле разливалась более чем на полмили в ширину и мостов не было. Но через реку медленно скользили два парома, полные народа. Паромы эти походили на баржи с выставленными по бокам длинными веслами. Еще один, почти пустой, возвращался с того берега. Чуть в стороне виднелись три длинных каменных причала, у которых выстроилось около дюжины речных торговых судов, одно- и двухмачтовых. Внушительных размеров склады из серого камня отделяли пристань от города, дома которого в большинстве своем казались сложенными из того же камня; правда, крыши щеголяли черепицей всевозможных цветов, от желтого до красного, даже лилового, и улицы разбегались во всех направлениях от центральной площади.
Прежде чем двинуться по холму к городу, Морейн, пряча лицо, натянула пониже глубокий капюшон своего плаща.
Как обычно, народ на улицах таращился на Лойала, но на сей раз до слуха Перрина долетал благоговейный и восторженный шепот: «Огир!» Лойал сидел в седле прямее обычного, уши его стояли торчком, и уголки широкого рта приподнимала улыбка. Лойал явно старался не показать радости и самодовольства, но вид у него был как у кота, которого чешут за ухом.
Для Перрина Ремен ничем не отличался от любого из дюжины других городков: повсюду пахнет человеческим жильем, полно всяких запахов людей и, разумеется, сильный запах реки. Юноша все удивлялся, что же имел в виду Лан, но тут у него волосы на затылке зашевелились – он учуял что-то… неправильное. Едва его нос различил этот запах, как тот исчез, словно конский волос, упавший на горячие угли, но Перрин помнил его. Он чуял его в Джарре, и тогда этот запах так же пропал. Это не Испорченный и не Нерожденный («Троллок, чтоб мне сгореть, а не Испорченный! Нерожденный, нет! Мурддраал, Исчезающий, Получеловек, что угодно, но не Нерожденный!»), не троллок и не Исчезающий, и все же зловоние било в нос, при малейшем вдохе резко несло смрадом, все в этой вони кричало о мерзости. Но что бы ни издавало столь отвратительный запах, казалось, оно не оставило за собой устойчивого следа.
Отряд выехал на городскую площадь. На месте вывороченной из мостовой большой плиты точно посередине площади была поставлена виселица. На вбитом в грунт толстенном бревне держалась расчаленная поперечина, с которой свисала железная клетка. Дно ее висело в четырех шагах от земли. В клетке сидел высокий мужчина, облаченный в серо-коричневое одеяние. Он сидел, подтянув колени к подбородку, – сидеть иначе не позволяла тесная клетка. Трое мальчишек бросали в него камнями. Мужчина смотрел прямо перед собой, не уклоняясь от пролетающих между прутьями камней. По лицу его сбегала уже не одна струйка крови. Спешащие мимо горожане обращали на мальчишек не больше внимания, чем сам мужчина, хотя почти каждый прохожий поглядывал на клетку – большинство с одобрением, кое-кто со страхом.
Морейн издала горловой звук, который можно было принять за выражение отвращения.
– И того хуже, – сказал Лан. – Едем. Я уже распорядился в гостинице насчет комнат. Думаю, что вам это будет интересно.
Проезжая мимо виселицы следом за Ланом и Морейн, Перрин оглянулся через плечо на мужчину в клетке. Что-то знакомое в этом человеке зацепило его взгляд, но он не мог понять, что именно.
– Зря они так. – Громыхание Лойала прозвучало почти как рычание. – Дети, я имею в виду. Взрослым надо бы остановить их.
– Да, наверно, надо бы, – согласился Перрин почти мимоходом. «Почему он кажется таким знакомым?»
Лан свернул ближе к реке и вскоре привел отряд к гостинице, вывеска над ее дверью гласила: «Кузница Уэйланда», что Перрин счел добрым знаком, хотя окрест ничто не напоминало о кузнице, кроме намалеванного на вывеске мужчины в кожаном фартуке и с молотом. Гостиница была большим трехэтажным зданием из обтесанного и отшлифованного серого камня, с темно-красной черепичной крышей и с широкими окнами, входные двери украшала резьба в виде завитушек. Вид гостиницы свидетельствовал о процветании. К путникам подбежали конюхи, подхватили под уздцы лошадей и принялись кланяться еще ниже, после того как Лан оделил их монетами.
Переступив порог, Перрин принялся внимательно рассматривать людей. Как ему показалось, все за столами, и мужчины и женщины, были одеты празднично. Такого обилия украшенных вышивкой кафтанов, разнообразия тонких кружев на платьях, разноцветья лент и шарфов с бахромой он давненько не видывал. Лишь четверо мужчин, сидевших за одним столом, были в простых куртках, и только они не подняли выжидающего взора на вошедшего Перрина и его спутников. Эта четверка продолжала тихий разговор. Перрин уловил из их беседы не многое: о преимуществах в качестве груза ледяных перцев над мехами и о том, как могут повлиять на цены беспорядки в Салдэйе. Капитаны торговых судов, решил Перрин. Остальные, видимо, местный люд. Даже служанки, похоже, красовались в своих лучших нарядах, их длинные фартуки были надеты поверх вышитых платьев с полосками кружев у ворота.
На кухне кипела работа – Перрин уловил запахи баранины, телятины, цыплят и говядины, учуял и кое-что из овощей. И ароматный пирог, от пряного духа которого на мгновение забыл о мясе.
Гостей встретил у порога сам хозяин – полный лысый мужчина с сияющими карими глазами на гладком розовом лице. Он беспрестанно кланялся и потирал руки. Не подойди толстяк к ним, Перрин ни за что не признал бы в нем хозяина, поскольку вместо ожидаемого белого передника на нем, как и на всех остальных, была куртка – из плотной синей шерсти, щедро украшенная бело-зеленой вышивкой. Мужчине было жарко в теплой куртке, и он потел.
«Почему они все вырядились как на праздник?» – удивлялся Перрин.
– А-а, мастер Андра! – сказал хозяин гостиницы, обращаясь к Лану. – И огир, как вы и сказали. Нет, конечно, я не сомневался. Сомневаться в ваших словах, господин? Никогда! Да еще после всего, что произошло. Почему бы не огир? Ах, друг-огир, ваше присутствие в доме – для меня такое удовольствие, вы представить себе не можете! Это просто прекрасно, такой конец – всему венец! Ага, и госпожа… – Его цепкий взгляд скользнул по темно-голубому шелку платья Морейн и по дорогой шерсти плаща, хоть и пыльного с дороги, но не потерявшего в качестве отделки. – Простите меня, пожалуйста, леди. – Он согнулся подковой в поклоне. – Мастер Андра не сказал, леди, что вы – высокопоставленная дама. Я вовсе не хотел проявить неуважение. Вы, леди, здесь гость не менее желанный, чем друг-огир. Пожалуйста, не обижайтесь на косноязычные речи Гайнора Фурлана.
– Я не обижаюсь. – Судя по голосу, Морейн спокойно приняла титул, который присвоил ей Фурлан. Айз Седай не впервые принимала другое имя и не впервые выступала под маской. И не в первый раз Перрин слышал, как Лан называет себя Андра. Глубокий капюшон по-прежнему скрывал гладкое лицо Морейн Седай, одной рукой она, будто кутаясь от холода, придерживала полы плаща. Но не той рукой, на которой носила кольцо Великого Змея.
– Насколько я понимаю, хозяин, у вас в городе случились какие-то странные происшествия. Полагаю, ничего такого, что могло бы обеспокоить путников.
– Ах, леди, их и в самом деле можно назвать странными. Ваше лучезарное присутствие само по себе немалая честь для этого скромного дома, леди, а с вами еще и огир… Но у нас в Ремене есть и охотники. Прямо тут, в «Кузнице Уэйланда», да-да. Охотники за Рогом Валир, которые отправились из Иллиана на поиски приключений. И приключение они нашли у нас здесь, в Ремене, всего в паре миль выше по реке – сразились с дикими айильцами, во как! Представляете, айильские дикари, с этими черными вуалями, – да еще и в Алтаре, а, леди?
Айил. Теперь Перрин понял, что показалось ему знакомым в мужчине в клетке. Однажды он видел айильца, одного из этих свирепых, почти легендарных обитателей сурового края, прозванного Пустыней. Тот очень походил на Ранда – выше большинства людей, с серыми глазами и рыжеватыми волосами, и одет он был так же, как человек в клетке, – серо-коричневые одежды, незаметные среди скал и кустарника, зашнурованная до колен мягкая обувка. Перрин почти наяву услышал голос Мин: «Айилец в клетке. Поворотный момент в твоей жизни или нечто важное, чему суждено случиться».
– Почему вы?.. – Перрин остановился, чтобы прочистить горло, а то уж больно хрипло он заговорил. – Как так вышло, что у вас в клетке на городской площади оказался айилец?
– Ах, молодой господин, это целая история…
Фурлан умолк, разглядывая юношу с головы до пят, ощупывая взором простую деревенскую одежду, длинный лук в руках, остановившись на топоре за поясом возле колчана. Когда пытливый взгляд толстяка добрался до лица Перрина, хозяин гостиницы вздрогнул, как будто только сейчас заметил желтые глаза Перрина.
– Он, видимо, ваш слуга, мастер Андра? – спросил он осторожно.
– Ответьте ему, – только и молвил Лан.
– Угу. Ну конечно, мастер Андра. Но один человек тут может рассказать все лучше меня. Вот он. Лорд Орбан собственной персоной! Его-то мы все и собрались послушать.
По лестнице в глубине общей залы спускался на костылях темноволосый моложавый мужчина в красном кафтане, с перевязанной головой, левая штанина отрезана до колена, и икра до лодыжки толсто обмотана бинтом. Горожане принялись перешептываться, словно узрев нечто невероятное. Капитаны судов продолжали свою негромкую беседу: разговор их вновь вернулся к обсуждению мехов. Может, Фурлан и считал, что человек в красном кафтане расскажет историю лучше, но заговорил он сам:
– С двадцатью дикими айильцами встретились лицом к лицу лорд Орбан и лорд Ганн, а было с ними всего десять слуг. Ах, яростный был бой и тяжелый, много ран получено и нанесено. Пали шесть славных слуг, и все воины были ранены, а серьезнее прочих – лорд Орбан и лорд Ганн, но они поразили всех айильцев, кроме тех, кто спасся бегством, а одного взяли в плен. Того, которого можно видеть на площади, где он больше не станет беспокоить честных селян своими дикарскими выходками, как не станут учинять беспорядков и мертвые дикари.
– Вас в здешних краях беспокоили айильцы? – поинтересовалась Морейн.
Над тем же размышлял и Перрин, и с немалым испугом. Если обыватели порой по-прежнему и говаривали «айилец в черной вуали», имея в виду человека ожесточенного и вспыльчивого, то это свидетельствовало о глубоком впечатлении, что оставила Айильская война, но она уже двадцать лет как в прошлом, а до этой войны и после нее айильцы ни разу не выходили из Пустыни. «Но я видел одного по эту сторону Хребта Мира, а теперь видел уже двух».
Хозяин гостиницы потер лысину:
– Угу. Ах нет, леди, не совсем так. Но хлопот у нас было бы выше головы, будьте уверены! Чего бы натворили эти двадцать дикарей, дай им волю! Вот, каждый помнит, как они убивали, грабили, жгли, пройдя так через весь Кайриэн! Из этой самой деревни мужчины ушли на битву у Сияющих Стен, когда все государства объединили силы, чтобы отбить нашествие дикарей. Я бы тоже пошел, да только тогда спину себе потянул, но хорошо помню, и другие не забыли. Как эти двадцать пробрались сюда, в такую даль от своих краев, и зачем – мне неведомо, но спасли нас от них лорд Орбан и лорд Ганн.
Празднично принаряженный люд откликнулся согласным гулом.
Тут собственной персоной, хромая, через общую залу прошел Орбан, который будто и не замечал никого, кроме хозяина гостиницы. Запах прокисшего вина Перрин учуял еще за пять шагов.
– Куда провалилась та старуха со своими травами? – грубо спросил Орбан. – Ганн страдает от ран, и у меня голова раскалывается!
Фурлан склонился чуть не до пола:
– Ах, лорд Орбан, матушка Лейх вернется утром. Роды, лорд! Но она сказала, что зашила ваши раны и припарки поставила и вам, и лорду Ганну, так что не стоит волноваться. Ах, лорд Орбан, уверен, завтра, как вернется, она первым делом явится к вам!
Перебинтованный лорд что-то пробурчал себе под нос – неслышно для всех, но не для ушей Перрина: мол, фермерская женка нашла время пороситься, а его якобы зашили, как мешок с провизией. Лорд Орбан поднял угрюмые, сердитые глаза и будто только сейчас узрел новоприбывших. На Перрина он почти не обратил внимания, что того ничуть не удивило. Глаза Орбана слегка расширились, когда он взглянул на Лойала. «Он встречал огир, – подумал Перрин, – но не ожидал увидеть одного из них здесь». Орбан бросил взор на Лана, и глаза его сузились. «Бойца в Лане он признал с первого взгляда, и ему не по нраву видеть настоящего воина». Когда же лорд Орбан наклонился, пытаясь заглянуть под капюшон Морейн, глаза его загорелись, хотя издалека он вряд ли увидел ее лицо.
Раз дело касается Айз Седай, Перрин решил, что лучше вообще ни о чем не думать, и надеялся, что ни Морейн, ни Лан тоже не станут задаваться вопросами. Однако огонек в глазах Стража подсказал Перрину, что по крайней мере Лан ничего не упустил.
– Вас было двенадцать против двадцати айильцев? – спросил Лан равнодушным тоном.
Орбан, морщась, выпрямился. Притворно небрежным тоном промолвил:
– Именно. Когда ищешь Рог Валир, надо быть готовым к таким встречам. Подобная схватка и для Ганна, и для меня не первая и не последняя. Будут и другие сражения, пока мы не найдем Рог. Если озарит нас Свет. – Он произнес эти слова так, будто у Света нет других забот. – Разумеется, не все наши битвы были с айильцами, но всегда находятся те, кто хочет остановить охотников. Пусть попробуют! Ганна и меня – нас так легко не остановишь!
Одобрительный шепоток всколыхнул горожан. Орбан еще больше приосанился.
– Вы потеряли шестерых и одного взяли в плен. – По бесстрастному тону Лана нельзя было понять, стоит ли гордиться таким исходом, или же его следует стыдиться.
– Именно, – сказал Орбан. – Остальных мы перебили. Ну, кроме тех, кто убежал. Несомненно, сейчас они прячут своих мертвецов – я слышал, они так делают. Белоплащники их ищут, но им никогда не найти этих айильцев.
– Здесь есть белоплащники? – перебил Перрин.
Орбан глянул на него как на пустое место и отвернулся, вновь обратив свою речь к Лану:
– Вечно белоплащники суют свой нос куда не надо и куда их не звали. Невежественные хамы. Да, они целыми днями прочесывают верхами окрестности, но не сомневаюсь, что не найдут ничего, кроме собственной тени.
– Полагаю, не найдут, – заметил Лан.
Перебинтованный лорд нахмурился, явно не понимая, что же хотел сказать Лан, и опять повернулся к хозяину гостиницы:
– Отыщи ту старуху, слышишь! У меня голова раскалывается!
Бросив напоследок взгляд на Лана, он заковылял прочь, карабкаясь по лестнице с трудом, одолевая ее по ступеньке. И провожал его гул восхищения – как же, охотник за Рогом, победивший в бою айильцев!
– Какой богатый событиями город! – Глубокий голос Лойала приковал к огиру все взоры. Только капитаны не обернулись и теперь увлеченно обсуждали канаты, насколько уловил из их разговора Перрин. – Везде, где я побывал, вы, люди, что-то делаете, что-то совершаете, торопитесь, суетитесь, и с вами случаются всякие происшествия. Как вы выдерживаете такое возбуждение?
– Ах, друг-огир, – сказал Фурлан, – так уж мы, люди, и живем, нам только возбуждение и подавай. Как я жалел, что не смог тогда отправиться к Сияющим Стенам! Ну, позвольте мне рассказать вам…
– Наши комнаты. – Морейн не повысила голоса, но ее слова обрезали речи хозяина, будто острым ножом. – Андра договорился с вами о комнатах? Верно?
– Ах, леди, простите меня. Да-да, мастер Андра действительно снял комнаты. Простите меня, пожалуйста! От этого всеобщего возбуждения у меня из головы все повылетало. Пожалуйста, простите меня, леди. Сюда, прошу. Если вы соблаговолите следовать за мной.
Беспрестанно кланяясь и расшаркиваясь, рассыпаясь в извинениях и болтая без передыху, Фурлан повел гостей вверх по лестнице.
Наверху Перрин остановился и оглянулся. Он слышал доносившийся снизу шепоток: «леди» и «огир», ощущал все взоры, но ему казалось, что еще одну пару глаз он чувствует особо. Какая-то женщина пристально смотрела не на Морейн и не на Лойала, а на него.
Перрин сразу же выделил ее из толпы. Во-первых, она стояла в стороне от остальных, а во-вторых, была единственной женщиной в зале, одежды которой не украсила даже узкая полоска кружев. Ее темно-серое, почти черное платье было простым и незатейливым, чем походило на одежду капитанов судов: широкие рукава, узкая юбка и ни одной оборки, рюши или хотя бы стежка цветной вышивки. Когда девушка сделала шаг, Перрин заметил, что платье предназначено для верховой езды, а обута незнакомка в мягкие сапожки, выглядывавшие из-под подола. Она была молода – наверное, не старше самого Перрина – и для женщины высока ростом. Черные волосы до плеч. Нос, который, будь он чуть побольше, выглядел бы слишком нахальным. Благородный рот. Высокие скулы. И темные, слегка раскосые глаза. Перрин так и не смог решить, красива она или нет.
Когда Перрин поглядел вниз, девушка отвернулась к одной из служанок и больше в сторону лестницы не смотрела, но юноша был уверен, что не ошибся. Незнакомка рассматривала именно его.

Глава 34. Иной танец

Показывая постояльцам комнаты, Фурлан не переставая болтал, хотя на самом деле Перрин его не слушал. Его мучили невеселые раздумья о том, знает ли черноволосая девушка, что означают желтые глаза. «Чтоб мне сгореть, она же  на меня смотрела!» Затем Перрин услышал, как хозяин гостиницы произнес: «В Гэалдане провозгласили Дракона», и ему почудилось, будто уши у него сейчас станут такими же остроконечными, как у Лойала.
Морейн как вкопанная остановилась в дверях своей комнаты:
– Еще один Лжедракон? В Гэалдане? – Голос ее дрогнул.
Капюшон плаща по-прежнему скрывал ее лицо, но он не мог скрыть, что Айз Седай потрясена до глубины души. Даже услышав ответ Фурлана, Перрин не удержался и внимательно посмотрел на Морейн: он почуял нечто похожее на страх.
– Ах, леди, не пугайтесь, не надо! До Гэалдана сотни лиг, и никто не потревожит вас здесь, ведь с вами мастер Андра, а рядом и лорд Орбан с лордом Ганном. Да и…
– Отвечай! – рубанул Лан. – В Гэалдане объявился Лжедракон?
– Ах! Ах нет, мастер Андра, не совсем так! Я сказал, что какой-то мужчина в Гэалдане возглашал о Драконе. Так мы слышали несколько дней назад. Проповедует, можно сказать, о его пришествии. Говорит о том парне из Тарабона, о котором мы слышали. Хотя некоторые твердят про Арад Доман, а не Тарабон. Во всяком случае, от нас далеко. Того и гляди скоро только об этом и будем говорить, больше ни о чем, ну, кроме, быть может, диких россказней, будто армия Ястребиного Крыла возвращается… – Холодный взор Лана стальным клинком впился в Фурлана, и тот с трудом сглотнул и принялся еще быстрее потирать руки. – Я-то знаю только понаслышке, мастер Андра. Поговаривают, парень может взглядом пригвоздить к месту. И он несет всю эту чепуху о Драконе… Мол, Дракон явился спасти нас, и все должны следовать за ним, и якобы даже звери будут сражаться за Дракона. Не знаю, арестовали его или еще нет. Это ведь весьма вероятно – гэалданцы не будут долго терпеть такую болтовню.
«Масима, – удивленно подумал Перрин. – Это проклятый Масима».
– Ты прав, хозяин, – сказал Лан. – Весьма вероятно, этот малый нас не побеспокоит. Знавал я одного парня, которому нравилось произносить дикие речи. Вы помните его, леди Элис? Масима, кажется?
Морейн вздрогнула:
– Масима. Да. Конечно. Я его и из головы-то выкинула. – Ее голос стал тверже. – Когда в следующий раз увижу Масиму, ему захочется, чтобы с него содрали шкуру и сшили из нее сапоги. – Она с такой силой захлопнула за собой дверь, что грохот эхом прокатился по коридору.
– Да потише там! – раздался приглушенный выкрик из дальнего конца коридора. – У меня и так голова раскалывается!
– Ах! – Фурлан принялся нервно потирать руки. – Ах! Простите меня, мастер Андра, но говорит леди Элис как женщина свирепая и беспощадная.
– Только с теми, кто ей не нравится, – успокоил бедного хозяина Лан. – Кусает она еще страшнее, чем лает.
– Ах! Ах-ах! Вон там ваши комнаты. Ах, друг-огир, когда мастер Андра сообщил мне, что у меня будет такой гость, я притащил старую огирскую кровать с чердака, где она собирала пыль все эти триста лет, а то и больше. Вот ведь как…
Перрин позволил речам хозяина плавно течь мимо, прислушиваясь к ним не больше, чем речные скалы к бегущему потоку. Его тревожила черноволосая молодая женщина. И посаженный в клетку айилец.
Комната, отведенная Перрину, оказалась маленькой, где-то на задворках, так как Лан ничего не предпринял, чтобы рассеять заблуждение хозяина гостиницы, будто Перрин не более чем слуга. Юноша, по-прежнему окутанный пеленой беспокойных дум, двигался механически. Он снял тетиву со своего лука и поставил его в угол – если держать тетиву натянутой слишком долго, ничего хорошего не будет ни для самой тетивы, ни для лука. Потом он уложил скатку одеяла и переметные сумы возле умывальника и бросил поверх свой плащ. Повесив ремень с колчаном и пояс с топором на прибитые к стене крючки, Перрин совсем было собрался растянуться на кровати, как широкий зевок своим хрустом напомнил ему, какая опасность может его подстерегать. Кровать была узкая, матрас – сплошные бугры, но постель манила, как ни одна перина. И все же Перрин не поддался соблазну, а сел на трехногую табуретку и задумался. Он привык всегда все тщательно обдумывать.
Вскоре в дверь постучались – и в комнатку сунул голову Лойал. Уши огира прямо-таки трепетали от возбуждения, а ухмылка чуть ли не рассекла его широкое лицо надвое.
– Перрин, ты не поверишь! Моя кровать – из воспетого дерева! Подумать только, ей, должно быть, намного больше тысячи лет. По крайней мере, с тех пор ни один древопевец не сумел воспеть такой огромный предмет. И я сам бы не взялся, а у меня-то дар куда сильнее, чем у большинства. Ну, сказать по правде, вообще-то, нас – тех, у кого есть этот дар, – не так уж и много. Но я лучший  из всех, кто может работать с воспетым деревом.
– Очень интересно, – заметил Перрин. «Айилец в клетке. Так сказала Мин. Почему та девушка так пристально смотрела на меня?»
– По-моему, тоже интересно. – Лойал казался немного подавленным, наверное, потому, что Перрин не разделил его радостного возбуждения, но Перрину хотелось подумать. – Перрин, внизу ждет ужин. Они приготовили все самое лучшее на случай, если охотники чего-нибудь закажут, вот и нам перепадет вкусненького.
– Ты иди, Лойал. А я не голоден. – Ароматы жарящегося мяса, плывущие из кухни, не заинтересовали Перрина. Он даже и не заметил, как ушел Лойал.
Положив руки на колени, то и дело зевая, юноша ломал голову над мучившей его загадкой. Задачка походила на одну из тех головоломок, что делал мастер Лухан: металлические детальки сложены так запутанно, что разъять их казалось невозможно. Но если известен некий прием, всегда можно разъединить железные петли и спирали, и, значит, здесь тоже должно быть так.
Девушка смотрела на него. Такой интерес можно было бы объяснить необычным цветом глаз Перрина, но ведь хозяин гостиницы не обратил на них внимания и все остальные. Все пялились на огира, да еще и охотники за Рогом тут, и визит леди, а на площади – айилец в клетке. Эка невидаль, цвет глаз какого-то незнакомца! К тому же по всему ясно – тот всего-навсего слуга, куда этой диковине тягаться с прочим! «Тогда почему же она именно на меня смотрела так пристально?»
И айилец в клетке. Все, что открывалось Мин в ее видениях, всегда было важно. Но каким образом? Что Перрину-то делать? «Я мог бы прогнать тех мальчишек, чтоб не бросали камни. Надо было». Что толку убеждать себя: взрослые, мол, не преминули бы заявить, чтоб Перрин не лез не в свое дело, он-де в Ремене чужой и айилец – не его забота. «Нет, все же надо было вмешаться!»
Но никакой ответ не шел на ум, и юноша опять возвращался к началу и терпеливо обдумывал все еще раз, потом снова и снова. Однако ничего не обнаруживалось, кроме сожалений о несделанном.
Вскоре до него дошло, что уже наступила ночь. Комната погрузилась в сумрак, только в одинокое оконце заглядывала луна. Перрин покосился на сальную свечу на ящичке с трутом, что он приметил на полочке над узким очагом, но его глазам света вполне хватало. «Мне надо что-то предпринять, разве нет?»
Перрин застегнул на талии пояс с топором и замер. Он опоясался ремнем, совершенно не задумавшись, – носить боевой топор стало для него столь же естественно, как дышать. И эта приобретенная привычка ему ничуть не нравилась. Но снимать пояс он не стал и с топором у бедра вышел в коридор.
После сумрака комнаты коридор казался чуть ли не залитым светом от ламп на лестнице. Из общей залы плыли смех и гомон, а из кухни – щекочущие ноздри запахи еды. Перрин прошагал по коридору к комнате Морейн, стукнул разок в дверь и вошел. И с горящим лицом замер на пороге.
Морейн куталась в бледно-голубой плед, который широкими складками свисал с ее плеч.
– Тебе что-нибудь нужно? – холодно спросила она. В руке у нее была окантованная серебром щетка, Морейн расчесывала волосы, блестящими темными волнами рассыпавшиеся по спине. Ее комната была намного лучше каморки Перрина: полированные деревянные панели на стенах, отделанные серебром лампы, в широком кирпичном камине пылал жаркий, приветливый огонь. Воздух благоухал ароматом розового мыла.
– Я… я думал, Лан тут, – ухитрился вывернуться Перрин. – Вы всегда вместе, всегда рядом, я и подумал, что он, наверное… Я думал…
– Что тебе нужно, Перрин?
Он глубоко вдохнул:
– Ведь это все не Ранд натворил? Я знаю, Лан проследил его досюда, и все выглядит тут очень странно – охотники эти, айилец… Но разве он это сделал?
– Нет, я так не думаю. Когда Лан расскажет мне, что разузнает сегодня вечером, я смогу сказать больше. Если повезет, то, что он обнаружит, поможет мне сделать выбор.
– Выбор?
– Ранд мог переправиться через реку и напрямик двинуться в Тир. Или же отплыть на судне, идущем вниз по реке в Иллиан, решив там пересесть на другое, направляющееся в Тир. Такой путь на много лиг длиннее, но по времени на дни быстрее.
– По-моему, Морейн, нам его не нагнать. Не знаю, как это у него получается, но, даже пеший, он все время впереди. По-прежнему на полдня опережает нас, если Лан не ошибается.
– У меня начинает закрадываться подозрение, не научился ли он Перемещаться, – слегка нахмурясь, заметила Морейн, – правда, если б действительно научился, то отправился бы прямо в Тир. Нет, в нем течет кровь неутомимых ходоков и выносливых бегунов. Но через реку нам все равно нужно перебраться. Если я его не нагоню, то буду в Тире вскоре после него. Или буду там его дожидаться.
Перрин смущенно переступил с ноги на ногу. В голосе Айз Седай слышалась уверенность: как сказано, так и будет.
– Вы сказали мне однажды, что можете почувствовать присутствие приспешника Тьмы, по крайней мере такого, который глубоко пал в Тень. И Лан тоже может. Ничего похожего вы здесь не почувствовали?
Громко хмыкнув, Морейн отвернулась к высокому зеркалу на ножках, затейливо отделанному серебром. Придерживая рукой плед, она водила щеткой по волосам.
– Перрин, очень немногие люди так далеко ушли по пути зла, даже среди самых отъявленных приспешников Тьмы. – Щетка чуть задержалась на проборе. – А почему ты спрашиваешь?
– Внизу, в общем зале, была девушка. Она смотрела на меня. Не на вас и не на Лойала, как все вокруг. На меня.
Щетка возобновила свое движение, и мимолетная улыбка коснулась губ Морейн.
– Перрин, ты порой забываешь, что ты симпатичный молодой человек. Бывает, девушки тают от одного взгляда на широкие плечи. – (Он неопределенно хрюкнул и шаркнул ногой.) – Тебя еще что-то беспокоит, Перрин?
– Гм… нет.
Все равно с теми видениями, что являлись Мин, Морейн ничего не может поделать, только сказать, что они очень важны. А это он знал и без нее. И не хотелось Перрину говорить, что именно видела Мин. И если честно, не хотелось даже говорить о том, что Мин вообще что-то видела.
Выйдя в коридор и закрыв за собой дверь, Перрин прислонился к стене и немного постоял так. «Свет, вот так ввалиться к ней, и она…» Она красивая женщина. «И вероятно, по летам вполне могла бы быть мне матерью, а может, она и старше». У Перрина мелькнула мысль, что Мэт, наверное, пригласил бы ее потанцевать в общей зале. «Да нет, вряд ли. Даже Мэт не такой дурень, чтобы очаровывать Айз Седай». А танцевать Морейн танцевала. Он сам с ней танцевал один раз. И ноги у него заплетались на каждом шагу, цеплялись одна за другую. «Хватит думать о ней как о деревенской девушке только потому, что ты видел… Вот проклятая Айз Седай! Лучше думай о том айильце». Юноша мотнул головой, встряхнулся и начал спускаться по лестнице.
Общая зала была набита под завязку, все стулья заняты, откуда только можно натащили табуретов и скамеек, а те, кому негде было сидеть, выстроились вдоль стен. Черноволосую девушку Перрин не увидел, и на него, торопливо миновавшего залу, никто не взглянул дважды.
За одним из столов расположился Орбан, его перевязанная нога покоилась на стуле с подложенной подушечкой, на ноге красовалась мягкая комнатная туфля. В руке Орбан сжимал серебряный кубок, в который служанки то и дело подливали вина.
– Да, – вещал он на всю залу, – мы знали айильцев как свирепых бойцов, Ганн и я, но времени на колебания не было. Выхватил я свой добрый меч и пришпорил своего Льва…
Перрин вздрогнул, не сразу поняв, что рассказчик говорил о своем коне по кличке Лев. «Надо же, поверить, будто он на льве верхом разъезжает!» Перрину стало немного стыдно: хоть не нравится ему этот человек, это не причина считать, будто охотник дойдет до такого откровенного бахвальства. Не оглядываясь, Перрин поспешил за порог.
Народу на улице перед гостиницей было никак не меньше, чем в самой гостинице, – те, кому не досталось местечка в общей зале, заглядывали в окна, и чуть ли не вдвое больше любопытствующих толпилось около дверей, жадно ловя каждое слово Орбана. На Перрина никто не оглянулся, хотя до его слуха донеслись недовольное бормотание и жалобы тех, кому пришлось, пропуская юношу, отступить от двери.
Похоже, у гостиницы собрались чуть ли не все, кто вышел этим вечером на улицу, поскольку Перрин, шагая к площади, никого не заметил. Порой в освещенном окне мелькала чья-то тень, но больше никого. Правда, у Перрина было такое чувство, будто за ним следят, поэтому он беспокойно оглядывался. Ничего, только затянутые пологом ночи улицы, испещренные точечками светящихся окон. Но окна, выходящие на площадь, были темны, кроме трех или четырех – на верхних этажах.
Виселица стояла так, как он помнил, человек – айилец – по-прежнему сидел в клетке, которая висела выше, чем мог дотянуться Перрин. Айилец, по-видимому, не спал: по крайней мере, сидел с поднятой головой, но ни разу не опустил взор на Перрина. Камни, которыми в него бросали мальчишки, валялись под клеткой.
Клетка висела на толстой веревке, привязанной к кольцу на одной из верхних перекладин. Затем веревка через тяжелый шкив на поперечине была протянута вниз и обмотана вокруг пары штырей, вбитых по обе стороны опоры футах в трех от земли. Свободный конец веревки валялся у подножия виселицы, небрежно брошенный и кое-как свернутый.
Перрин вновь оглянулся, осматривая погруженную во тьму площадь. Чувство, что за ним следят, не оставляло его, но он ничего не заметил. Потом прислушался – и ничего не услышал. Он чуял дымки каминных труб, запахи кухни из домов, а от мужчины в клетке – запах человеческого пота и засохшей крови. Страхом от человека не пахло.
«Его вес, да еще и клетка», – думал Перрин, приближаясь к виселице. Он не знал, когда решил сделать это и решил ли на самом деле, но понимал, что именно так он и намеревался поступить.
Упершись ногой в массивный опорный столб, Перрин всем своим весом налег на веревку и немного приподнял клетку. Появилась небольшая слабина. Судя по тому, как дернулась веревка, человек в клетке наконец-то зашевелился, но юноша слишком спешил, чтоб бросать задуманное на полдороге и объяснять узнику, что делает. Слабина позволила размотать закрученную вокруг штырей веревку. По-прежнему упираясь в столб, Перрин, перебирая руками, быстро опустил клетку на плиты мостовой.
Теперь айилец смотрел на него молча и изучающе. Перрин же ничего не говорил. Как следует разглядев клетку, он стиснул зубы. Если уж что-то делаешь, пусть даже такую клетку, надо делать на совесть. Передняя стенка клетки целиком представляла собой висящую на грубых, сработанных наспех петлях дверцу, удерживала ее цепь, замкнутая здоровенным железным замком. Цепь была выкована с той же неряшливостью, с какой изготовлена и сама клетка. Перрин ощупал цепь, отыскал слабое звено и всунул в него толстый шип своего топора. Резким движением запястья кузнец сломал плохо склепанное звено. Две секунды – и разомкнутая цепь со звоном упала в сторону, и Перрин распахнул клетку.
Айилец по-прежнему сидел в клетке, подтянув колени к подбородку, и смотрел на освободителя.
– Ну? – хрипло прошептал Перрин. – Я ее открыл, но будь я проклят, если стану тебя оттуда вытаскивать! – Юноша торопливо окинул взглядом затянутую ночным мраком площадь. По-прежнему ничего не двигалось, но он все равно чувствовал на себе следящие глаза.
– Ты силен, мокроземец. – Айилец не шевельнулся, разве что повел плечами. – Чтобы поднять меня туда, понадобилось три человека. А теперь ты меня спустил. Почему?
– Мне не нравится, когда людей сажают в клетку, – прошептал Перрин. Ему хотелось уйти. Клетка открыта, и непрестанно следят те глаза. Но айилец не двигался с места. «Если начал дело, делай его хорошо и доводи до конца». – Может, вылезешь, пока кто-нибудь не появился?
Айилец протянул руку вверх, обхватил верхнюю, дальнюю от себя перекладину. Одно движение – и он выбрался из клетки и поднялся на ноги, тяжело опираясь на железный прут решетки. Если б он выпрямился, то был бы на голову выше Перрина. Он посмотрел Перрину в глаза – Перрин знал, как они сияют в лунном свете полированным золотом, но айилец не обратил внимания на их необычный цвет.
– Я просидел тут со вчерашнего дня, мокроземец. – Говорил айилец совсем как Лан. Нет, голос его не походил на голос Лана, и выговор был другой, но у айильца была та же невозмутимая холодность, та же спокойная уверенность. – Нужно немного времени, мокроземец, а то ноги у меня затекли. Я – Гаул, из септа Имран, из Шаарад Айил. Я – Шае’ен М’таал , Каменный Пес. Моя вода – твоя.
– Ага, а я – Перрин Айбара. Из Двуречья. Я кузнец.
Из клетки он его вытащил; теперь айилец свободен. Только бы здесь никто не появился, пока Гаул не обретет способность ходить, иначе он опять окажется в клетке или же его просто убьют. И в том и в другом случае труды Перрина пошли бы прахом.
– Надо было мне принести фляжку с водой или бурдюк. А почему ты называешь меня «мокроземец»?
Гаул указал рукой на реку. В лунном свете даже глаза Перрина могли обмануться, но ему показалось, что айилец впервые выглядел встревоженным.
– Три дня назад я наблюдал за девушкой, она резвилась в громадном пруду! Там было столько воды! В поперечнике озеро было, наверно, шагов двадцати. Она… переплыла его. – Он неуклюже двинул рукой, его жест слегка напоминал гребок. – Храбрая девушка. Переправы через эти… реки… чуть было не лишили меня мужества. Не думал, что где-то может быть столько воды сразу, никогда не предполагал, что в вашем мире, в мокрых землях, так много воды!
Перрин покачал головой. О Пустыне и айильцах он знал не много, о том, что в Айильской пустыне мало воды, Перрину было известно, но он не предполагал, что ее так мало, чтобы Гаула настолько потрясла река.
– Ты далеко от родных мест, Гаул. Почему ты здесь?
– Мы ищем, – медленно промолвил Гаул. – Мы разыскиваем Того-Кто-Приходит-с-Рассветом.
Перрину уже доводилось слышать это имя, и тогдашние обстоятельства не оставили сомнений, о ком идет речь. «Свет, вечно дело возвращается к Ранду! Я накрепко привязан к нему – так норовистую лошадь связывают перед ковкой».
– Ты не там ищешь, Гаул. Я тоже его ищу, а он на пути в Тир.
– В Тир? – Айилец был явно удивлен. – Почему?.. Но так должно быть. Пророчество гласит: когда падет Тирская Твердыня, мы наконец покинем Трехкратную землю. – (Так айильцы называли Пустыню.) – В пророчестве сказано: мы изменимся и вновь обретем то, чем владели и что было потеряно.
– Может, и так. Ваших пророчеств, Гаул, я не знаю. Ты уходить-то собираешься? В любую минуту может кто-нибудь появиться.
– Бежать слишком поздно, – заметил Гаул, и кто-то низким голосом закричал:
– Дикарь на свободе!
С десяток мужчин в белых плащах, выхватывая мечи, бежали через площадь, конические шлемы сияли в лунном свете. Чада Света.
Будто имея в запасе все время в мире, Гаул преспокойно снял темную материю со своих плеч и обмотал ее вокруг головы, довершив боевое облачение плотной черной вуалью, которая скрыла его лицо. Над черной повязкой сверкнули глаза.
– Ты любишь танцевать, Перрин Айбара? – спросил айилец. И с этими словами бросился прочь от клетки. Прямо на наступающих белоплащников.
На мгновение те оказались застигнуты врасплох, но это мгновение, очевидно, и нужно было айильцу. Из руки того, кто оказался к нему ближе всех, Гаул ногой выбил меч, затем его твердая рука, словно кинжал, ударила по горлу белоплащника, и айилец ловко скользнул мимо падающего солдата. Рука следующего хрустнула с громким треском – Гаул сломал ее. Этого вояку он толкнул под ноги третьему и ногой ударил в лицо четвертого. Это и в самом деле  походило на танец – от одного к другому, не останавливаясь и не замедляясь, хотя сбитый с ног воин пытался вновь встать, а тот, у кого была сломана рука, перехватил меч левой. Гаул танцевал в самой гуще врагов.
Изумляться Перрину пришлось совсем недолго, поскольку не все белоплащники накинулись на айильца. Обеими руками Перрин сжал рукоять своего топора, и вовремя – он тут же отбил выпад меча, размахнулся… и ему захотелось закричать, когда лезвие в форме полумесяца разорвало горло противнику. Но ни для крика, ни для сожалений времени не оставалось: едва рухнул первый, как за ним набежало еще больше белоплащников. Перрину ненавистны были глубокие зияющие раны, которые наносил его топор, он ненавидел то, как он прорубал кольчугу, кромсая под ней человеческую плоть, как почти с равной легкостью раскалывал шлемы и черепа. Перрин ненавидел это всей душой. Но умирать ему не хотелось.
Казалось, время и сжималось, и растягивалось. Тело Перрина налилось усталостью, будто сражался он уже долгие часы, шершавый воздух при вдохе обдирал горло. Люди словно плавали в вязком желе и одновременно будто в мгновение ока переносились с того места, откуда начинали движение, туда, где падали наземь. Пот градом катился по лицу, но юноша чувствовал такой холод, будто его окатывало ледяной водой из лохани для закалки подков. Перрин бился за свою жизнь и вряд ли мог сказать, длится сражение секунды или всю ночь.
Когда же он, ошеломленный, тяжело дыша, остановился наконец и недоверчиво уставился на дюжину солдат в белых плащах, распростершихся на каменных плитах площади, луна, казалось, не сдвинулась с места. Кое-кто из белоплащников стонал; другие лежали недвижные и безмолвные. Посреди белых плащей возвышался Гаул – лицо по-прежнему скрыто вуалью, руки по-прежнему пусты. Большинство поверженных пало от его рук. Перрину вдруг захотелось, чтобы все они были сражены одним Гаулом, но при этой мысли он почувствовал жгучий стыд. Остро и горько пахло кровью и смертью.
– Ты неплохо танцуешь с копьями, Перрин Айбара.
Голова кружилась, но Перрин сумел пробормотать:
– Не понимаю, как двенадцать человек сражались против вас двадцати и победили, пусть даже двое из них охотники.
– Они, значит, так говорят? – тихонько рассмеялся Гаул. – Мы, Сариен и я, стали беспечны, так долго пробыв в этой мягкой и приятной стране, и ветер дул не с той стороны, поэтому мы ничего не учуяли. Вот и сообразить не успели, как наткнулись прямиком на них. Ладно, Сариен мертв, а меня как последнего дурака засадили в клетку, так что расплатились мы, похоже, сполна. А теперь пора бежать, мокроземец. Значит, Тир. Хорошо, я запомню. – Айилец наконец спустил с лица черную вуаль. – Да найдешь ты всегда воду и прохладу, Перрин Айбара.
Гаул повернулся и побежал в ночь.
Перрин тоже побежал было, но сообразил, что в руках у него окровавленный топор. Он поспешно вытер изогнутое лезвие о плащ мертвеца. «Он мертв, чтоб мне сгореть, и плащ уже в крови». Перрин заставил себя продеть рукоять топора обратно в петлю на поясе и только после этого торопливой рысцой двинулся с поля битвы.
На краю площади юноша заметил ее – тонкая фигурка в темной узкой юбке. Она повернулась и побежала – он увидел, что это юбка-штаны для верховой езды. Девушка юркнула в переулок и исчезла.
Перрин еще не добрался до места, где она стояла, как его встретил Лан. С одного взгляда Страж уяснил все: пустая клетка под виселицей, среди теней – белые холмики, на которых отсвечивало лунное сияние. Вскинув голову, будто вот-вот взорвется от ярости, он таким же натянутым и жестким, как новый обод колеса, голосом произнес:
– Твоя работа, кузнец? Испепели меня Свет! Тебя никто не видел? Никто не свяжет с тобой случившееся?
– Девушка, – промолвил Перрин. – По-моему, она видела. Только не делай ей ничего плохого, Лан! Еще куча народу могла меня видеть. Вон сколько окон вокруг светится!
Страж сграбастал Перрина за рукав куртки и подтолкнул в сторону гостиницы.
– Я заметил, как пробежала девушка, но подумал… Не важно. Хоть из-под земли откопай огира и тащи его в конюшню. Потом надо как можно быстрей добраться с нашими лошадьми до пристани. Одному Свету ведомо, найдется ли судно, которое отплывает сегодня ночью. А если нет, то и Свету неведомо, сколько мне придется заплатить, чтобы его нанять. И без вопросов, кузнец! Давай действуй! Беги!

Глава 35. Сокол

Длинные шаги Стража были не чета Перриновым, и, когда юноша наконец протолкался через толпу у дверей гостиницы, Лан уже поднимался по лестнице на второй этаж, никак не выказывая спешки. Перрин заставил себя шагать столь же неторопливо. Позади, у дверей, недовольно шушукались и бурчали о всяких, что лезут вперед приличных людей.
– Снова? – переспрашивал Орбан, приподняв свой серебряный кубок, чтобы тот не забывали наполнять. – Будь по-вашему, ладно. Они засели в кустах у самой дороги, по которой мы ехали, и так близко от Ремена мы никак не ждали засады. С дикими воплями ринулись они на нас из густых зарослей. Не успели мы и глазом моргнуть, как они, выставив свои копья, врезались в самую середину нашего отряда. Сразу поразили двух моих лучших воинов и одного из людей Ганна. И вот, едва увидев нападавших, я сразу узнал айильцев и…
Перрин заторопился вверх по лестнице. «Ладно, теперь Орбан будет их знать».
Из-за двери комнаты Морейн доносился гул голосов. Юноше совсем не хотелось слышать, что она скажет обо всем случившемся на площади. Перрин протрусил мимо и сунул голову в комнату Лойала.
Перрину сразу бросилась в глаза кровать огира – низкая и массивная, вдвое длиннее и раза в два шире любой человеческой кровати. Ничего похожего Перрин прежде не видывал. Кровать занимала бо́льшую часть комнаты, просторной и великолепной, ничем не уступавшей апартаментам Морейн. Перрин смутно припомнил, как Лойал говорил, что кровать изготовлена из воспетого дерева, и в другое время, скорей всего, задержался бы полюбоваться ее плавными изгибами. При виде текучих линий, словно созданных самой природой, складывалось впечатление, будто кровать просто выросла там, где стоит. Да, некогда в прошлом в Ремене, несомненно, останавливались огиры, иначе где хозяин гостиницы раздобыл бы деревянное кресло по росту Лойалу. На лежащих в кресле подушках и расположился со всеми удобствами огир – в рубашке и штанах, лениво почесывая голую лодыжку большим пальцем другой ноги и одновременно делая пометки в большой книге в матерчатом переплете, которую пристроил на подлокотнике кресла.
– Мы уходим! – сказал Перрин.
Лойал вздрогнул, чуть было не опрокинув пузырек с чернилами и не уронив книгу.
– Уходим? Как так? Мы же только что приехали! – пророкотал он.
– Уходим, именно так. Встречаемся на конюшне, давай-ка поторопись. И чтобы никто не видел, как ты уходишь. По-моему, здесь есть черная лестница, рядом с кухней. По ней и спустимся.
В том конце коридора, где отвели комнату Перрину, сильно пахло всякой жаркой-готовкой, и наверняка запах поднимался по черному ходу.
Полным сожаления взором огир окинул кровать, затем начал натягивать свои высокие сапоги.
– Но почему мы уходим?
– Белоплащники, – ответил Перрин. – Подробней расскажу попозже. – И пока Лойал не успел спросить еще чего-нибудь, поспешно выскочил в коридор.
А своих сумок Перрин даже не расстегивал. Всего и надо было ему – повесить на пояс колчан, накинуть плащ, забросить на плечо скатку одеяла и переметные сумы, подобрать лук, и ничто не выдавало, что он когда-либо переступал порог комнаты. Ни единой морщинки на сложенных одеялах в изножье кровати, ни следов брызг на щербатом тазике на умывальнике. Даже фитиль сальной свечи, вдруг дошло до Перрина, остался нетронутым. «Наверное, я догадывался, что не придется здесь остановиться. Похоже, в последнее время я не оставляю за собой следов».
Как он и предполагал, узкая лестница в дальнем конце выходила в коридор, что вел мимо кухни. Перрин со всей осторожностью заглянул на кухню. В большом плетеном колесе споро перебирала лапами собака, вращая длинный вертел с нанизанными на него задней ногой барашка, огромным куском говядины, полудесятком цыплят и целым гусем. Над вторым очагом висел на крепком крюке котел с супом, от котла шел густой поток ароматов. Но не было видно ни одного повара, ни единой живой души, если не считать собаки. Поблагодарив про себя Орбана с его несусветными лживыми россказнями, Перрин торопливо выскользнул в ночь.
Просторная конюшня была сооружена из того же камня, что и гостиница, хотя обтесанными оказались лишь каменные блоки вокруг больших дверей. Тускло светил одинокий фонарь, свисавший со столба. В стойлах возле дверей Перрин обнаружил Ходока и коней своих спутников. Огромной верховой лошади Лойала явно было тесно в ее стойле. Знакомый запах сена и лошадиный дух действовали успокаивающе. Судя по всему, до конюшни Перрин добрался первым.
Порядок тут блюл всего один конюх, узколицый мужчина в грязной рубахе, с прямыми седыми волосами. Въедливому конюху потребовалось узнать, кто вообще такой Перрин, раз ему вздумалось приказывать седлать сразу четырех лошадей, и кто его хозяин, и что он делает здесь среди ночи, весь увешанный узлами, будто собрался в дорогу, и известно ли мастеру Фурлану, что некий постоялец решил потихоньку улизнуть, и, кстати, что прячет Перрин в тех седельных сумках, да и с глазами у него что-то неладно, уж не болен ли он?
Из-за спины Перрина, блеснув в свете фонаря золотом, вылетела монета. Конюх тут же сграбастал ее цепкой рукой и попробовал на зуб.
– Седлай, – сказал Лан.
Голос его был мягок – таким мягким может быть холодное железо, и конюх коротко кивнул и засуетился, торопясь приготовить лошадей.
Когда в конюшню спустились Морейн и Лойал, им не пришлось ждать ни минуты, они сразу взяли своих лошадей под уздцы, и вскоре отряд уже шел за Ланом прочь от гостиницы по улице, что пролегла за конюшней в сторону реки. Приглушенный цокот копыт по брусчатке привлек внимание лишь облезлого пса, ребра которого напоминали штакетник забора, да и этот свидетель разок мрачно гавкнул на отряд и шмыгнул в сторону от греха подальше, когда Лан оказался шагах в двух от него.
– Это тебе ничего не напоминает, а, Перрин? – тихо, чтобы услышал только юноша, спросил Лойал.
– Да потише ты! – прошептал Перрин. – А что это должно напоминать?
– Ну совсем как в старые времена. – Огир как мог постарался понизить голос – теперь гудел шмель с собаку, а не с лошадь, как раньше. – Крадучись уходим в ночь, а позади – враги, и, может статься, впереди тоже, в воздухе веет опасностью, и холодный привкус приключения.
Перрин хмуро воззрился на Лойала поверх седла Ходока. Сделать это было проще простого: голова, плечи и грудь Лойала высились над седлом.
– О чем ты говоришь? Тебе что, начинает нравиться опасность? Поверить не могу! Лойал, ты, должно быть, с ума сошел!
– Я только отмечаю для памяти свое общее настроение, – произнес Лойал натянуто. Или, быть может, оправдываясь. – Это нужно для моей книги. Я все обязан в нее заносить. И по-моему, мне начинает нравиться. Участвовать в приключениях. Да, нравится! – Его уши дважды яростно дернулись. – Если я хочу писать о приключениях, то должен их полюбить.
Перрин только головой покачал.
У каменных причалов приткнулись на ночь паромы, очень смахивавшие на баржи, и были они недвижны и темны, как и бо́льшая часть судов. Правда, возле одного двухмачтового судна суетились на причале, да и на палубе, люди, качались отсветы фонарей. Пахло у реки в основном смолой и пенькой, с сильным рыбным духом, хотя от ближайшего склада ветерок доносил острые пряные ароматы, на фоне которых прочие составляющие ночного букета словно блекли и выцветали.
Лан отыскал капитана, низкорослого, худощавого мужчину, который, слушая собеседника, странно клонил набок голову. Переговоры шли недолго, по рукам ударили быстро, и вот уже с корабля выставили гики с лямками – чтобы поднять на борт лошадей. Перрин приглядывал за лошадьми, успокаивал их ласковыми словами: лошади, вообще-то, не отличаются способностью терпеливо сносить все непривычное – например, болтаться в воздухе без опоры под копытами, – но даже на жеребца Стража как будто возымели действие тихие увещевания Перрина.
Лан вручил золото капитану и выдал серебро двум босоногим матросам, которые сбегали на склад за мешками с овсом. Тем временем несколько матросов привязали лошадей между мачтами, соорудив из веревок нечто вроде небольшого загона, ворча о грязи, которую им придется потом убирать. Вряд ли кто из них думал, что их услышат, но уши Перрина уловили недовольное бурчание. Эти люди просто не привыкли к лошадям.
Без промедления «Снежный гусь» был приготовлен к отплытию, причем лишь немного раньше того срока, когда капитан – звали его Джайм Адарра – намеревался отчалить. Едва отдали швартовы, Лан повел Морейн вниз; за ними, зевая, последовал Лойал. Перрин остался на носу у релинга, хотя при каждом зевке огира юношу тоже тянуло зевать. А размышлял Перрин о том, сумеет ли «Снежный гусь», идя вниз по реке, опередить волков, опередить его сны. Забегала команда, загрохотали длинные весла – судно готовилось отойти от причала.
Едва на берег был брошен и подхвачен там последний швартовый канат, как из тени между двумя складами выскочила девушка – узкая юбка-штаны, узелок в руках и развевающийся за спиной темный плащ. Она прыгнула на палубу в тот самый миг, когда матросы взялись за длинные весла и сделали первый гребок.
Со своего места у румпеля к ней устремился Адарра, но девушка спокойно опустила на палубу свой узелок и быстро заявила:
– Проезд вниз по реке я оплачу… э-э… скажем, до того места, куда плывет он. – Она кивком указала на Перрина, не взглянув на него. – Я не против ночевать на палубе. Холод и сырость мне нипочем.
Несколько минут девушка и капитан торговались – и готово. Девушка отдала три серебряные марки, хмуро посмотрела на медяки, полученные на сдачу, затем ссыпала их в свой кошель, прошла вперед и встала рядом с Перрином.
От нее исходил травяной запах – легкий, свежий и чистый. Темные раскосые глаза над высокими скулами недолго рассматривали Перрина – девушка перевела взгляд на берег. Как решил Перрин, девушка была одних лет с ним, вот только не мог он сообразить: подходит такой нос к ее лицу или слишком велик. «Ну и дурак же ты, Перрин Айбара! Какая разница, как она выглядит?»
Теперь полоса воды между судном и пристанью была шириной уже добрых шагов в двадцать; длинные весла погружались в волны, прорезая в черной глади белопенные борозды. На мгновение в голову Перрину залетела мысль: а не бросить ли ее за борт?
– М-да, – промолвила вскоре девушка, – никогда не предполагала, что мои путешествия так скоро снова приведут меня в Иллиан. – Голос ее был звонким и высоким, говорила она решительным тоном, но неприятной манера разговора не была. – Вы ведь и в самом деле  направляетесь в Иллиан? – (Перрин сжал челюсти.) – Не стоит дуться, – заметила она. – Там такая грязь осталась после вас – после вас и того айильца. Когда я уходила, большого шума еще не успели поднять.
– Вы им не сказали? – изумился Перрин.
– Городской люд считает, будто айилец перегрыз цепь, а то и разорвал ее голыми руками. Когда я уходила, они еще спорили, что именно он сделал. – Она издала звук, подозрительно похожий на смешок. – Орбан во всеуслышание выражал сожаление, что раны не позволяют ему лично броситься в погоню за айильцем.
Перрин фыркнул:
– Ха, да если он еще когда-нибудь встретит айильца, то наверняка с перепугу в штаны наложит. – Он откашлялся и пробормотал: – Извините.
– Насчет этого ничего не могу сказать, – промолвила девушка так, будто в его замечании не было ничего из ряда вон выходящего. – Зимой я видела его в Джеханнахе. Он сражался сразу с четырьмя противниками, двоих убил, а двоих заставил сдаться. Конечно, стычку он сам затеял, не удержался, но они тоже понимали, что делают. Тех, кто не мог защититься, он на бой не вызывал. И все же он дурак. Бродят у него в голове какие-то чудны́е мысли о Великом Чернолесье. Которое кое-кто называет еще Лесом теней. Не слышали о таком?
Перрин покосился на девушку. Она говорила о сражениях и смертях таким же спокойным тоном, как другая женщина рассуждала бы о выпечке. Никогда прежде не слышал он ни о каком Великом Чернолесье, однако Лес теней лежал к югу от Двуречья, на самой его границе.
– Вы что, выслеживаете меня? Присматривались ко мне в гостинице. Почему? И почему тогда, на площади, не рассказали о том, что видели?
– Огир, – сказала она, пристально глядя на реку, – как ни крути, огир и есть, поэтому определить других труда не составило. Я сумела заглянуть под капюшон леди Элис , а Орбану это не удалось. А разглядев ее, несложно понять – этот каменнолицый приятель не кто иной, как Страж. Испепели меня Свет, не хотела бы я рассердить его! Он всегда так выглядит или просто на обед скалу съел? Так или иначе, но оставались только вы. А мне не нравится то, чему я не могу найти объяснения.
И снова Перрин подумал, не швырнуть ли ее за борт. Причем на сей раз – на полном серьезе. Но Ремен превратился теперь в растекшееся в темноте позади пятно света, и было не определить, далеко ли до берега.
Девушка же, видимо, поняла его молчание по-своему и уверенно продолжила:
– Итак, имеются… – она оглянулась вокруг и понизила голос, хотя ближе матроса, который в десяти футах от них орудовал длинным веслом, вокруг не было никого из команды, – Айз Седай, Страж, огир… и вы. На первый взгляд сельский житель. – Девушка подняла раскосые глаза на Перрина, пристально всмотрелась в его желтые радужки – он не отвел взора – и улыбнулась. – Вот только вы вызволяете из клетки айильца, долго с ним беседуете, потом помогаете ему изрубить в капусту дюжину белоплащников. Готова допустить, что подобное вам не впервой: у вас явно был такой вид, как будто для вас это заурядное, рутинное дело, чуть ли не каждодневное занятие. Чую я нечто необычное в такой группе путников, как вы, и чую необычные следы. Такие-то следы охотники и ищут.
Перрин заморгал – в том, как она подчеркнула последние слова, ошибки быть не могло.
– Охотник? Вы? Вы не можете быть охотником. Вы же девушка!
Ее улыбка стала такой невинной и наивной, что Перрин чуть было не попятился. Девушка отступила на шаг, взмахнула руками и через мгновение уже держала два ножа. Ловкости ей было не занимать – лучше не получилось бы и у старины Тома Меррилина. Один из гребцов сдавленно охнул, булькнув горлом, еще двое запнулись; длинные весла хлопнули по воде, стукнулись одно о другое, сбились с ритма, и «Снежный гусь» слегка накренился, но капитанский окрик быстро восстановил порядок. К этому моменту ножи из рук у черноволосой девушки, словно по волшебству, исчезли.
– Проворные пальцы и шустрые мозги куда лучше, чем меч и мускулы. Острый глаз – тоже неплохо, но, к счастью, и это у меня есть.
– И скромности хоть отбавляй, – пробормотал Перрин.
Девушка будто и не заметила его колкого замечания.
– Я дала клятву и получила благословение в Иллиане, на Великой площади Таммаз. Быть может, я и была  самой юной, но в той толпе, с ревущими трубами, грохочущими барабанами, звенящими тарелками, криками… Какой-нибудь шестилетка дал бы обет, никто и не заметил бы. Нас там было больше тысячи, а может, и две, и у каждого – свои представления, где искать Рог Валир. У меня на этот счет есть собственная идея, и она по-прежнему кажется мне верной, но ни один охотник не позволит себе пройти мимо необычного следа. Никаких сомнений: к Рогу должен вести необычный след, а мне ни разу не встречался более странный след, чем тот, что оставляет ваша четверка. Куда вы направляетесь? В Иллиан? Или еще куда?
– А насчет чего твоя идея? – спросил Перрин. – Насчет того, где находится Рог? – «Надеюсь, в Тар Валоне, где ему ничто не грозит, и да ниспошлет Свет, чтобы я никогда впредь его не видел!» – По-твоему, он где-то в Гэалдане?
Девушка нахмурилась – у него появилось чувство, будто она ни за что не сойдет со следа, на который ее однажды вывел нюх, но он готов был предложить ей столько боковых следов-ответвлений, сколько она примет. Она сказала:
– Ты никогда не слышал о Манетерен?
Перрин чуть не поперхнулся.
– Слышал, – осторожно промолвил он.
– Все королевы Манетерен были Айз Седай, а короли – Стражами, связанными с ними узами. Вообразить не могу такого места, но именно так утверждают книги. Это была огромная страна – бо́льшая часть Андора и Гэалдана и куда больше за их пределами, но столица, сам тот город, была в Горах тумана. Вот там-то, я полагаю, и находится Рог. И вы четверо приведете меня к нему.
От гнева у Перрина волосы на затылке дыбом встали. Ей вздумалось читать ему нотации, будто он какой деревенский невежда-оболтус!
– Не найти тебе ни Рога, ни Манетерен. В Троллоковы войны город был разрушен; тогда последняя королева зачерпнула чересчур много Единой Силы, стремясь уничтожить Повелителей ужаса, которые убили ее мужа. – Морейн называла имена и того короля, и той королевы, но Перрин их не помнил.
– Не в Манетерен, конечно, фермерский сынок, – холодно сказала девушка, – хотя в такой стране очень удобно что-нибудь прятать. Но в Горах тумана существовали и другие города, оставшиеся от других государств, таких древних, что даже Айз Седай о них не помнят. И поразмысли обо всех этих россказнях, будто забредать в горы – к несчастью. Где еще укрыть Рог, как не в одном из тех позабытых городов? Лучше места не вообразить!
– Слыхивал я рассказы, мол, спрятано что-то в горах. – Поверит ли она ему? Врать без зазрения совести у Перрина обычно не очень-то получалось. – Что именно там спрятано – в этих историях не говорится, но вроде как считается, будто сокровище из сокровищ, в мире больше его и нет. Так что, может быть, это Рог и есть. Но Горы тумана тянутся на сотни лиг. Если ты хочешь найти Рог, незачем попусту терять время с нами. Тебе нельзя терять ни часа, если хочешь отыскать Рог прежде Орбана и Ганна.
– Я же говорила тебе – у этой парочки престранные представления, будто Рог якобы спрятан в Великом Чернолесье. – Она улыбнулась Перрину. Когда она улыбалась, нос ее не казался таким большим. – И еще я говорила тебе – охотник должен идти по необычным следам. Вам еще повезло, что Орбан и Ганн были ранены в схватке с теми айильцами, не то они тоже вполне могли оказаться тут, на судне. Я-то, по крайней мере, не стану вам поперек дороги и водить вас за нос пытаться не буду, как и искать повода сразиться со Стражем.
Перрин раздраженно пробурчал:
– Мы всего лишь путники, девушка, и направляемся в Иллиан. Как, кстати, тебя зовут? Нам предстоит плыть вместе на этом судне не один день, и не могу же я все время называть тебя просто девушкой.
– Я себя называю Мандарб.
Перрин не удержался и по-дурацки загоготал. Раскосые глаза ожгли его бешенством и презрением.
– Придется тебя кое-чему научить, фермерский сынок. – Голос девушки оставался ровен и спокоен. Правда, на самой грани. – На древнем наречии «мандарб» означает «клинок». Имя, достойное охотника за Рогом!
Перрину наконец удалось справиться со смехом, и, всхлипнув и переведя дыхание, он указал на канатный загон между мачтами:
– Видишь того вороного жеребца? Его кличут Мандарб.
Яростный жар погас в глазах девушки, и алые пятна расцвели на ее щеках.
– Ох! По рождению я – Заринэ Башир, но Заринэ – не имя для охотника. Во всех преданиях у охотников такие звучные имена… Вот, например, Рогош Орлиный Глаз.
Вид у Заринэ был такой удрученный, что Перрин поторопился сказать:
– А мне нравится имя Заринэ. Оно идет тебе. – В глазах девушки вновь сверкнули огоньки, и на мгновение ему показалось, что сейчас у нее в руке опять возникнет один из ее ножей. – Поздно уже, Заринэ. Я не прочь немного поспать.
Перрин повернулся к Заринэ спиной, шагнул к люку, который вел на нижнюю палубу. По спине его побежали мурашки. Команда по-прежнему шлепала по палубе туда-сюда, ворочая длинные весла. «Дурень! Не ткнет же девчонка в меня ножом. Вокруг столько народу, не при них же! Или все-таки ткнет?» Едва Перрин дошел до люка, как девушка окликнула его:
– Эй, фермерский сынок! Буду-ка я звать себя Фэйли. Когда я была маленькой, так обычно называл меня отец. Это слово означает «сокол».
Перрин весь одеревенел, оступился на первой ступеньке и чуть было не загремел по лестнице. «Совпадение». Он заставил себя не оглядываться на девушку и спустился по ступеням. «Просто совпадение! Ничего больше». Коридор был темен, но сквозь люк за спиной просачивалось достаточно лунного света, чтобы различить, куда ступаешь. В одной из кают кто-то громко храпел. «Эх, Мин, ну почему тебе выпало видеть все это в людях?»

Глава 36. Дочь Ночи

Поняв, что понятия не имеет, какая из кают отведена ему для ночлега, Перрин решил наугад заглянуть в несколько из них. Во всех каютах было темно, и в каждой оказалось по двое пассажиров – они спали на узких койках, установленных вдоль противоположных стен. Кроме одной – там был Лойал. Он сидел на полу, едва поместившись между двумя койками, и при свете подвесного фонаря что-то писал в своей записной книжке в матерчатом переплете. Огиру хотелось поговорить о событиях прошедшего дня, но Перрин – у которого челюсти едва не скрипели от усилий сдержать зевоту – полагал, что судно к этому времени пробежало достаточно далеко вниз по реке, чтобы можно было уснуть в безопасности. И спокойно видеть сны. Даже если волки и попытаются, они не смогут долго бежать вровень с судном, подгоняемым длинными веслами и течением.
Наконец он нашел каюту, которую и решил занять, – вполне по нему, в ней никого; впрочем, не было и окна. Перрину хотелось побыть одному. «Совпадение имен, только и всего, – думал он, зажигая фонарь, встроенный в стену. – Как бы то ни было, ее настоящее имя Заринэ». Но скуластая девушка с темными раскосыми глазами недолго владела его мыслями. Он положил лук и прочий скарб на узкую кровать, набросил на них плащ и уселся на другую кровать, собираясь стащить сапоги.
Илайас Мачира сумел остаться человеком, пусть и связанным с волками, но при этом не сошедшим с ума. Обдумав все сначала, Перрин пришел к выводу, что Илайас жил так годами и вряд ли часто встречал людей. «Он хочет так жить, во всяком случае, он принял такую жизнь». Но это не решало проблемы. Перрин-то не мог так жить, не хотел с этим мириться. «Но когда у тебя есть кусок металла, из которого нужно сделать нож, ты берешь его и делаешь нож, даже если тебе больше нравится топор для рубки леса. Нет! Моя жизнь больше куска железа, из которого можно выковать что угодно!»
Очень осторожно Перрин потянулся мыслями к волкам, стараясь ощутить их своим сознанием, – и ничего не почувствовал. Да, было слабое ощущение волков где-то вдалеке, но оно исчезло, когда он потянулся к ним. Впервые за столь долгое время он был один. Благословенно один.
Задув фонарь, Перрин впервые за многие дни лег. «Как же, Света ради, Лойал сможет здесь улечься?» Все бессонные ночи накатились на Перрина, истощение сделало его мускулы вялыми. У Перрина мелькнула мысль, что он все-таки ухитрился выбросить из головы айильца. И белоплащников. «Светом покинутый топор! Пусть я сгорю, но никогда не хотел бы видеть его», – было его последней мыслью, перед тем как он провалился в сон.

Его окружал плотный белый туман, настолько плотный, что он не видел собственных сапог, и такой тяжелый, обступивший со всех сторон, что он не мог ничего различить в десяти шагах. Ближе точно ничего не было. А в тумане могло таиться что угодно. Туман был каким-то неестественным – он не был влажным. Перрин положил руку на пояс, утешая себя тем, что сможет постоять за себя, и вздрогнул. Топора там не было.
Что-то двигалось в тумане, образуя серое завихрение. Что-то приближалось к нему.
Юноша напрягся, размышляя, бежать или остаться и сражаться голыми руками, и гадая: надо ли вообще с этим сражаться?
Вздымающаяся борозда, прорезав туман, разрешилась волком, его мохнатый силуэт почти сливался с мглой.
Прыгун? 
Волк помедлил, затем подошел и встал рядом с ним. Это был Прыгун – Перрин был уверен, но что-то в осанке волка, в желтых глазах, коротко глянувших юноше в глаза, требовало подчинить душу и тело тишине. Эти глаза велели, чтобы человек следовал за волком.
Перрин положил руку на спину волка, и как только он это сделал, Прыгун устремился вперед. Перрин позволил волку вести себя. Мех под его рукой был плотным и пушистым. На ощупь он был как настоящий.
Туман начал сгущаться. И вскоре только рука подсказывала Перрину, что Прыгун все еще рядом. Но, посмотрев вниз, он не увидел даже собственной груди. Только серый туман. Если бы его завернули в только что состриженную шерсть, и то он видел бы больше. Его поразило и то, что он ничего не слышит. Даже собственных шагов. Он пошевелил пальцами ног и почувствовал облегчение, ощутив ими свои сапоги.
Мгла стала темнеть, и они с волком шли уже сквозь черную как деготь тьму. Перрин прикоснулся к носу, но руки своей не увидел. Закрыв на мгновение глаза, юноша не смог уловить никакой разницы. Он по-прежнему не слышал никаких звуков. Его рука ощущала жесткую шерсть Прыгуна, но Перрин не был уверен, чувствует ли он что-нибудь под ногами.
Внезапно Прыгун застыл на месте, заставив остановиться и его. Он оглянулся… и тут же зажмурился, сразу ощутив разницу. Он почувствовал тошноту, сжавшую его желудок, но все же заставил себя открыть глаза и посмотреть вниз.
Того, что он увидел, не могло быть: они находились в воздухе. Перрин не видел ни себя, ни волка, будто ни один из них не имел тела, – эта мысль узлом связала его желудок. Но под ними, будто освещенные тысячами ламп, простирались длинные ряды зеркал. Казалось, эти ряды висели во мраке, но они были такие ровные, словно стояли на бескрайнем полу. Зеркала простирались во все стороны, насколько хватало глаз, но прямо под ногами юноши было свободное пространство. И там люди. Он вдруг услышал их голоса так хорошо, будто стоял среди них.
– Великий повелитель, – пробормотал один из мужчин, – где я? – Он огляделся, вздрагивая при виде своего тысячекратного отражения, потом уставился перед собой. Остальные, еще более напуганные, теснились вокруг него. – Великий повелитель, я же спал в Тар Валоне. Я все еще сплю в Тар Валоне! Где же я? Я сошел с ума?
Некоторые из окруживших его мужчин носили богато украшенные шитьем одежды, другие – более простые одеяния, а некоторые, казалось, были голыми или в одном белье.
– Я тоже сплю! – почти выкрикнул голый мужчина. – В Тире. Я помню, как лег спать с женой!
– И я на самом деле сплю, только в Иллиане, – сказал мужчина в красном с золотом, выглядевший потрясенным. – Я знаю, что на самом деле сплю, но этого не может быть. Я знаю, что действительно вижу сон, но это невозможно. Что же это? Где я, Великий повелитель? Вы вправду явились ко мне?
Темноволосый человек, представший перед ними, был облачен в черное, с серебристыми кружевами вокруг шеи и запястий. Время от времени он прикладывал руку к груди, будто она у него болела. Снизу, идущий из ниоткуда, бил свет, но этот человек, казалось, был окутан тенью. Тьма клубилась вокруг, словно ласкала его.
– Молчать! – Человек в черном говорил негромко, в ином нужды и не было. Сказав это, он поднял голову; будто предлагая приблизиться, его глаза и рот представляли собой дыры, просверленные в горящую яростным огнем кузницу, из них рвались пламя и огненное сияние.
И тогда Перрин узнал его. Ба’алзамон. Он пристально смотрел вниз на самого Ба’алзамона! Страх, подобно острым пикам, пронзил его. Хотелось убежать, но он не чувствовал ног. Прыгун придвинулся ближе. Перрин почувствовал под своей рукой густой мех и сильно ухватился за него. Хоть что-то было реальным. Как Перрин надеялся, более реальным, чем то, что он видел. Но он знал – и то и другое реально.
Мужчины, теснившиеся друг к другу, съежились.
– Вам были даны задания, – сказал Ба’алзамон, – некоторые из них вы выполнили. А при исполнении других потерпели неудачу. – То и дело его глаза и рот исчезали в пламени, и зеркала полыхали отраженным огнем. – Те, кто обречен на смерть, – должны умереть. Те, кого предназначено поймать, – должны поклониться мне. Неисполнение воли Великого повелителя Тьмы не может быть прощено. – Огонь вырывался из его глаз, и тьма вокруг колыхалась и закручивалась. – Ты! – указал он пальцем на мужчину, говорившего о Тар Валоне. Тот был одет как купец, в одежды простого покроя, но из великолепнейшей тончайшей ткани. Все отпрянули от него, как от больного черной лихорадкой, оставляя беднягу в одиночестве. – Ты позволил мальчишке удрать из Тар Валона!
Человек закричал и мелко затрясся, как ударенная о наковальню пила. Он будто становился все более прозрачным, и его вопль истончался вместе с ним.
– Все вы видите сон, – сказал Ба’алзамон, – но все, происходящее во сне, – реально!
Кричащий был уже лишь сгустком тумана, имеющим очертания человека, его крик звучал все более отдаленно, а затем исчез и туман.
– Боюсь, он никогда не проснется. – Ба’алзамон засмеялся, его рот ревел пламенем. – Остальные больше не подведут меня. Убирайтесь! Проснитесь и будьте послушны!
Теперь пропали и остальные.
Какое-то время Ба’алзамон стоял один, затем внезапно появилась женщина, облаченная в белое с серебром.
Перрин был потрясен. Он не мог бы забыть такую красивую женщину. Это была женщина из его сна. Та самая, которая побуждала его добиваться славы.
Позади женщины появился резной серебряный трон, и она села, аккуратно расправив шелковые юбки.
– Ты свободно пользуешься тем, что принадлежит мне, – сказала она.
– Тем, что принадлежит тебе? – сказал Ба’алзамон. – Значит, ты объявляешь это своей собственностью? Ты разве больше не служишь Великому повелителю Тьмы?
Тьма, окружавшая его, мгновенно сгустилась и, казалось, вот-вот закипит.
– Служу, – быстро сказала она. – Я долго служила Повелителю Сумерек. И за свою службу долго была в заточении, в бесконечном сне без сновидений. Только Серым Людям и мурддраалам отказано в сновидениях. Даже троллоки видят сны. Сны всегда были моими. Я пользовалась ими и ходила в них. Наконец я снова свободна, и я буду пользоваться тем, что принадлежит мне.
– Тем, что принадлежит тебе, – сказал Ба’алзамон. Чернота, вихрящаяся вокруг него, как будто смеялась. – Ты всегда считала себя более великой, чем была на самом деле, Ланфир.
Это имя резануло слух Перрина остро отточенным ножом. Одна из Отрекшихся появлялась в его снах. Морейн была права: некоторые из них оказались на свободе.
Женщина в белом уже стояла, трон исчез.
– Я такая великая, какая есть. К чему привели твои планы? Больше трех тысяч лет нашептывания в уши и дергания за веревочки марионеток на тронах? Точно так же, как Айз Седай! – Она голосом вложила в это имя все свое презрение. – Три тысячи лет – и все же Льюс Тэрин снова разгуливает по миру, а эти Айз Седай едва не посадили его на привязь. Ты можешь контролировать его? Можешь ли ты направлять его поступки? Он был моим задолго до того, как та соломенноволосая девчонка, Илиена, увидела его! И он будет моим снова!
– Теперь ты служишь самой себе, Ланфир? – Голос Ба’алзамона был тих, но пламя непрерывно бесновалось в его глазах и во рту. – Ты отреклась от своих клятв Великому повелителю Тьмы? – На мгновение тьма почти поглотила его, сквозь нее просматривались только сверкающие огни. – Их не так легко нарушить, как клятвы Свету, который ты покинула, заявив о своем новом хозяине в самом Зале слуг. Твой хозяин будет владеть тобой всегда, Ланфир. Так будешь служить или выбираешь бесконечную боль, вечное умирание без освобождения?
– Я служу. – Несмотря на сказанные слова, она стояла гордо и вызывающе. – Я служу Великому повелителю Тьмы, и никому больше. Вечно!
Длинные ряды зеркал начали исчезать, будто черные волны перекатывались через них, подбираясь все ближе к центру. Темный прилив затопил Ба’алзамона и Ланфир. Затем все покрыла чернота.
Перрин почувствовал, как Прыгун зашевелился, и был рад следовать за ним, по-прежнему чувствуя под рукой мех. До тех пор пока Перрин не сдвинулся с места, он не сознавал, что может это сделать. Он попытался понять, разгадать все, что видел, но не мог. Ба’алзамон и Ланфир. Его язык прилип к нёбу. По какой-то причине Ланфир пугала его куда больше, чем Ба’алзамон. Может быть, потому, что она возникла в его снах, когда он был в горах. «Свет! Одна из Отрекшихся в моих снах! О Свет!» И если он ничего не упустил из этого разговора, она в открытую не повиновалась Темному. Его учили, что Тень не имеет власти над тобой, если ты ее отвергаешь. Но как могла приспешница Тьмы – и не просто приспешница Тьмы, а одна из Отрекшихся! – столь вызывающе вести себя перед Тенью? «Я, должно быть, сошел с ума, как брат Саймона. Эти сны свели меня с ума».
Постепенно тьма снова стала туманом, и к тому времени, когда туман рассеялся, они с Прыгуном вышли на травянистый склон холма, залитый солнечным светом. В чаще у подножия холма запели птицы. Перрин оглянулся. Холмистая равнина, кое-где усеянная группками деревьев, простиралась до самого горизонта. Нигде не было видно и признаков тумана. Большой серый волк стоял рядом, наблюдая за юношей.
– Что это было? – спросил Перрин, постаравшись преобразовать вопрос в мысль, понятную волку. – Почему ты мне это показал? Что же это было?
Эмоции и образы заполнили его мысли, и разум судорожно пытался подобрать к ним слова.
То, что ты должен был увидеть. Будь осторожен, Юный Бык. Это опасное место. Будь осторожен, как щенок, охотящийся за дикобразом. 
Последний образ возник как Маленькая-Спина-в-Колючках, но его мозг назвал животное так, как называют его люди.
Ты слишком молод, слишком неопытен. 
– Было ли это реальным?
Все, что можно увидеть, и даже то, чего увидеть нельзя, – реально. 
И это было все, что сказал Прыгун.
– Прыгун, как ты здесь очутился? Я видел, как ты умирал, и я это чувствовал.
Здесь все. Все братья и сестры, которые есть, все, кто был и кто будет. 
Перрин знал, что волки не умеют улыбаться – во всяком случае, так, как человек, – но ему показалось, что Прыгун усмехнулся.
Здесь я могу парить, как орел. 
Волк напрягся и прыгнул вверх. Он поднимался выше и выше, пока не превратился в маленькую точку на небе. Последней мыслью волка, вспыхнувшей в мозгу Перрина, было одно: «Парить!.. »
Перрин, открыв рот, следил за волком. «Он действительно взлетел!» Внезапно глаза у него защипало, юноша прочистил горло и поскреб нос. «Еще немного – и я расплачусь, как девчонка». Без всякой задней мысли он огляделся, не видит ли кто его, и все вокруг изменилось.
Перрин стоял на холме, окруженный затененными, смутно видимыми откосами и возвышенностями. В отдалении они, казалось, очень скоро исчезали. Внизу стоял Ранд. А вокруг него образовывали неровный круг мужчины, и женщины, и мурддраалы. Взгляд Перрина скользнул мимо. Вдали выли собаки, и Перрин понял, что они за кем-то охотятся. Запах мурддраалов и вонь жженой серы наполняли воздух. Волосы на затылке у Перрина встали дыбом.
Кольцо из мурддраалов и людей смыкалось вокруг Ранда, они шли будто во сне. И Ранд начал убивать их. Огненные шары вылетели из его рук и уничтожили двоих. Сверкнувшая сверху молния испепелила еще нескольких. Потоки света, подобные раскаленной добела стали, вылетали из его кулаков. Но те, кто уцелел, продолжали медленно приближаться к Ранду, будто никто из них не видел, что происходит. Они умирали один за другим, пока не осталось никого. Тяжело дыша, Ранд упал на колени. Перрин не понимал, смеется он или плачет, похоже было и на то и на другое.
За косогором появились силуэты. Люди и мурддраалы неумолимо приближались к Ранду.
Перрин сложил руки рупором:
– Ранд! Ранд, их еще больше подходит!
Стоящий на коленях Ранд, оскалившись, вывернул шею и посмотрел на него. Пот каплями стекал по его лицу.
– Ранд, они!..
– Да чтоб ты сгорел! – взвыл Ранд.
Свет обжег, ослепил Перрина, и чудовищная боль пронзила его.

Постанывая, он свернулся клубком на узкой койке, свет все еще горел под его веками. Болела грудь, юноша прикоснулся к ней и сморщился от боли, нащупав под рубашкой ожог. Пятно было не больше серебряного пенни.
Снова и снова он напрягал сведенные судорогой мышцы и наконец выпрямил ноги и растянулся в темной каюте. «Морейн. На этот раз я должен ей сказать. Но сначала подожду, когда уймется боль».
Но как только боль стала стихать, им овладела слабость. Перрин почти убедил себя, что надо встать, и тут сон вновь утянул его в свою пучину.
Когда юноша открыл глаза, он лежал, уставившись в балки над головой. Свет, пробивающийся в щели над дверью и под ней, подсказал ему, что уже наступило утро. Он приложил руку к груди, чтобы убедиться, что все пережитое выдумка, как вымысел и то, что он почувствовал ночью, и что ожог – всего-навсего ночной кошмар…
Его пальцы нащупали ожог. «Я ничего не придумал». В его голове всплыли туманные воспоминания о нескольких других снах, исчезающих, как только он пытался представить их отчетливо. Обыкновенные сны. Он даже чувствовал себя как после хорошего, чудесного сна. «И мог бы прямо сейчас поспать еще пару-тройку часов». Это означало, что он мог спать. «Во всяком случае, пока рядом не будет волков».
Перрин вспомнил о решении, которое принял во время короткого пробуждения после сна с Прыгуном, и пришел к выводу, что оно было верным.
Он постучал в пять дверей – дважды был обруган, а обитатели двух других кают вышли на палубу – и только в пятой каюте нашел Морейн. Она была полностью одета и, скрестив ноги, сидела на одной из узких коек, что-то читая в своей записной книжке при свете фонаря. Книжка была открыта в начале, и он увидел заметки, которые, должно быть, были сделаны ею еще до того, как она пришла в Эмондов Луг. На другой койке были аккуратно разложены вещи Лана.
– Я видел сон, – сказал он и принялся рассказывать. Полностью пересказав сновидение, он даже задрал рубашку, чтобы показать ей маленький кружочек на своей груди, красный, с волнистыми яркими линиями, будто лучами, отходящими от него. Он и раньше кое-что скрывал от Морейн и, наверное, будет скрывать и в будущем, но именно это может оказаться слишком важным, чтобы утаивать. Гвоздик – самая маленькая деталь ножниц, и его проще всего сделать, но без него ножницы не смогут резать. Кончив рассказ, он остался стоять, ожидая, что же будет дальше.
Женщина следила за ним без всякого выражения, только темные глаза будто рассматривали каждое слово, исходящее из его уст, взвешивая его, измеряя, оценивая, поднося к свету. Она сидела в той же позе, только теперь рассматривала его, так же взвешивая, обмеривая и поднося к свету, как недавно – слова.
– Это на самом деле важно? – наконец потребовал ответа Перрин. – Я думаю, это был один из тех волчьих снов, о которых вы мне рассказывали, даже уверен, что один из тех, это должно быть так! Но это вовсе не означает, что все увиденное случилось в действительности. Только, помните, вы говорили, некоторые из Отрекшихся на свободе, а он называл ее Ланфир и… Это важно или я стою здесь как дурак?
– Есть женщины, – медленно произнесла она, – которые сделали бы все от них зависящее, чтобы укротить тебя, если бы слышали то, что только что услышала я.
Ему показалось, что его легкие заледенели, он не мог вздохнуть.
– Я не обвиняю тебя в том, что ты якобы способен направлять, – продолжала Морейн, и лед у него внутри растаял, – или даже в возможности научиться этому. Попытка укрощения не принесет тебе вреда, не считая, правда, грубого обращения, неизбежного от Красных Айя. Свою же ошибку они осознали бы только потом. Такие мужчины так редко встречаются, что даже Красные, как бы старательно ни вели свои поиски, за последние десять лет нашли всего троих. По крайней мере, до наплыва всех этих Лжедраконов. Я хочу, чтобы ты понял: я не думаю, что ты вдруг овладел Силой. Тебе это не грозит, не бойся.
– Большое спасибо, – сказал Перрин с горечью. – Вам незачем было приводить меня в смертельный ужас, чтобы сказать: мне нечего бояться.
– Но у тебя есть причина бояться. Или, по крайней мере, быть осторожным, как и говорил тебе волк. Красные сестры или кто-нибудь другой могут убить тебя до того, как обнаружат, что в тебе нет ничего такого, из-за чего следовало бы тебя укрощать.
– О Свет! Испепели меня Свет! – Он смотрел на нее хмурясь. – Вы пытаетесь водить меня за нос, Морейн, но я не теленок, и у меня нет кольца в носу. Красные Айя или кто-нибудь другой не будут помышлять об укрощении, если только в том, что мне снится, нет чего-то реального. Означает ли это, что Отрекшиеся вырвались на свободу?
– Я еще раньше тебе говорила, что так может случиться. Некоторые из них – наверное. В твоих… снах, Перрин, нет ничего, что я могла предположить. Сновидицы писали о волках, но именно такого я не ожидала.
– А я думаю, что все случившееся было на самом деле. Я видел нечто, что произошло взаправду, нечто, чему стал нежеланным свидетелем. – «То, что и должен был увидеть». – По-моему, самое меньшее – Ланфир на воле. Что вы теперь будете делать?
– Я еду в Иллиан. А потом отправлюсь в Тир и надеюсь добраться туда раньше Ранда. Нам пришлось слишком поспешно покинуть Ремен, и Лан не сумел определить, пересек ли он реку или двинулся вниз по течению. Мы должны узнать его путь до прибытия в Иллиан. Если он пошел этим путем, мы найдем какое-нибудь подтверждение этому. – Она бросила взгляд на свою книжку, словно собираясь продолжить чтение.
– И это все, что вы собираетесь делать? Ланфир на свободе, и один только Свет знает, сколько еще других освободилось!
– Не задавай мне вопросов, – холодно сказала Морейн. – Ты не знаешь, какие вопросы следует задавать; и если я захочу тебе на них ответить, ты поймешь меньше половины. А отвечать я не стану.
Он заерзал под ее взглядом, и ему стало ясно, что она больше ничего не скажет по этому поводу. Рубашка касалась ожога на груди, причиняя боль. Ожог казался небольшим. «Не от удара молнии, не от этого!» Но как он получил его, было уже другое дело.
– Гм… Не Исцелите ли вы это? – обратился он к Морейн.
– А тебя больше не тревожит, что к тебе будет применена Единая Сила, Перрин? Нет, я не собираюсь это Исцелять. Ожог несерьезный, и пусть он напоминает тебе о необходимости быть осторожным.
Он понял: быть осторожным, чтобы не выводить Морейн из себя, а равно и насчет его снов – чтобы скрывать их от других.
– Тебе больше не о чем меня спросить, Перрин?
Он шагнул было к двери, потом вспомнил:
– Есть еще одна вещь. Если женщину зовут Заринэ, то что, по-вашему, это имя говорит о ней?
– Света ради, почему ты спрашиваешь об этом?
– Девушка, – неуверенно сказал он. – Молодая женщина. Я встретил ее прошлым вечером. Она одна из пассажиров…
Пусть Морейн сама узнает – Заринэ известно, что она Айз Седай. И, как кажется, девушка думает, что, следуя за ними, доберется к Рогу Валир. Он не собирался утаивать ничего из того, что считал важным, но если Морейн могла быть скрытной, то и он мог держаться замкнуто.
– Заринэ. Это салдэйское имя. Ни одна женщина не назовет так свою дочь, если не уверена, что девочка станет необыкновенной красавицей. И покорительницей сердец. Из тех, кто будет возлежать на диванных подушках во дворцах в окружении слуг и поклонников. – Она мимолетно, но, не скрывая веселья, улыбнулась. – Может быть, у тебя, Перрин, есть другая причина осторожничать, раз на судне вместе с нами плывет Заринэ?
– Я буду очень осторожен, – сказал он. Во всяком случае, он понял, почему Заринэ не нравилось ее имя. Едва ли оно подходит для охотника за Рогом. «Так оно и было, пока она не назвала себя Соколом».
Выйдя на палубу, Перрин увидел Лана. Тот стоял и поглядывал на Мандарба. И Заринэ сидела на бухте канатов около релинга, она точила один из своих ножей и следила за Перрином. Большие треугольные паруса были поставлены и туго натянуты, и «Снежный гусь» летел вниз по реке.
Глаза Заринэ следили за Перрином. А он прошел мимо нее и встал на носу. Вода расходилась по обоим бортам «Снежного гуся», подобно земле, отворачиваемой хорошим плугом. Он размышлял о снах и об айильцах, о видениях Мин и о соколах. Грудь по-прежнему болела. Никогда еще жизнь не была такой запутанной, как сейчас.

Пробудившись от изнуряющего сна, Ранд сел, хватая ртом воздух; плащ, которым он укрывался вместо одеяла, соскользнул. Ныл бок. Старая рана, полученная под Фалме, сильно болела. Костерок прогорел до углей, иногда в нем вспыхивали редкие язычки пламени, но и этого было достаточно, чтобы заставить двигаться тени. «Это был Перрин. Он! Это был он, и вовсе не во сне. Но каким образом? Я чуть было не убил его! Свет, надо быть осторожным!»
Весь дрожа, Ранд подобрал длинную дубовую ветку и принялся ворошить ею уголья. На этих мурандийских холмах, совсем близко от Манетерендрелле, деревья встречались редко, однако он собрал достаточно валежника для костра, сучья вполне просохшие, но не трухлявые. Перед тем как сунуть ветку в костер, Ранд замер и поднял голову. Он увидел десяток или дюжину медленно идущих лошадей. «Надо быть осторожным, я больше не могу совершать ошибки».
Лошади повернули к его угасающему костру, вошли в круг света и остановились. Тени скрывали всадников, но большинство из них, по-видимому, были мужчинами, с грубоватыми, жесткими лицами. Они носили круглые шлемы и длинные кожаные куртки со сплошь нашитыми на них металлическими бляхами, наподобие рыбьей чешуи. Среди всадников была женщина – с седеющими волосами и с серьезным выражением лица. Ее темное платье было из простой шерсти, но великолепно сшито и украшено серебряной брошью в форме льва. Женщина показалась ему купцом; он уже видел похожих женщин среди тех, кто приезжал в Двуречье покупать табак и шерсть. Купчиха и ее охрана.
«Надо быть осторожным, – подумал он, поднимаясь. – Никаких ошибок».
– Вы выбрали хорошее место для привала, молодой человек, – сказала женщина. – Я часто здесь останавливаюсь на пути в Ремен. Поблизости есть небольшой источник. Полагаю, вы не возражаете, если я разделю это место с вами?
Ее охранники уже спешивались, подтягивая пояса с мечами и ослабляя седельные подпруги.
– Нет, – сказал Ранд. «Осторожно!» Двух шагов оказалось достаточно: он подпрыгнул в воздух, крутанувшись волчком, – «Пух чертополоха в смерче». Отмеченный цаплей клинок, сотворенный из пламени, возник в его руке и снес незнакомке голову раньше, чем на ее лице успело появиться удивление. «Она была наиболее опасна».
На землю Ранд опустился в тот же миг, когда голова женщины покатилась с лошадиного крупа. Охранники завопили и схватились за мечи, с ужасом понимая, что клинок его был горящим. Он танцевал среди них, как его учил Лан, и с уверенностью осознавал, что убил бы всех десятерых даже обыкновенной сталью. Но клинок, которым он обладал, был частью его самого. Последний воин упал, а все происшедшее так напомнило Ранду практический урок, что он уже собрался было начать ритуал вкладывания меча в ножны, который назывался «Складывание веера», но сообразил, что нет у него ножен, а его клинок превратил бы в пепел любые ножны одним прикосновением.
Позволив мечу исчезнуть, он обернулся, чтобы рассмотреть лошадей. Большинство из них разбежались, но некоторые были еще недалеко, а высокий мерин, принадлежавший женщине, стоял, вращая от страха глазами, и беспокойно ржал. Обезглавленное тело, лежащее на земле, мертвой хваткой держало поводья и не давало животному поднять голову.
Ранд высвободил поводья, промедлив только, чтобы собрать свои немногие вещи, и прыгнул в седло. «Надо быть осторожным, – думал он, окидывая взглядом мертвецов. – Никаких ошибок».
Сила все еще наполняла его, поток саидин, что слаще меда и одновременно тухлый, как гнилое мясо. Внезапно он направил Силу – еще не понимая, для чего и как это делает, но в тот момент ему это показалось правильным. И получилось – тела поднялись. Ранд выстроил мертвецов в шеренгу, повернув всех лицами к себе. У кого остались лица. И все – на коленях перед ним.
– Если я  – Возрожденный Дракон, – сказал он им, – то так и должно быть, не правда ли?
Оторваться от саидин было трудно, но он все-таки сделал это.
«Если я буду удерживать ее слишком долго, то как я смогу сопротивляться сумасшествию? Как мне не сойти с ума? – Он горько рассмеялся. – Или уже слишком поздно?»
Хмурясь, он обвел взглядом выстроенный им ряд. Ему казалось, что охранников было только десять, но сейчас в шеренге стояло одиннадцать человек, и один из них был без доспехов, только рука его по-прежнему сжимала кинжал.
– Ты выбрал не ту компанию, – сказал Ранд этому человеку.
Повернув коня, он ударил его каблуками и бешеным галопом понесся в ночь. До Тира было еще очень далеко, но он намеревался добраться туда кратчайшим путем, даже если ему придется загнать всех лошадей и украсть новых. «Я положу всему этому конец. Этим насмешкам. Расставленным повсюду силкам. Я покончу с этим!» Калландор. Меч взывал к нему.

Глава 37. Кайриэн в огне

Отвечая на почтительный поклон одного из членов команды, Эгвейн грациозно кивнула. Матрос, мягко ступая босыми ногами, прошел мимо нее к и без того натянутому канату, который удерживал большой квадратный парус, и слегка подправил его. Мелкими шажками возвращаясь на корму, где рядом с рулевым стоял круглолицый капитан, матрос поклонился девушке еще раз, и она снова рассеянно кивнула, неотрывно глядя на лесистый кайриэнский берег, отделенный от «Голубого журавля» менее чем двадцатью спанами воды.
Деревня, или то, что когда-то было деревней, проплывала мимо. Половина домов селения превратилась в дымящиеся руины, из которых сиротливо торчали уцелевшие печные трубы. Двери сохранившихся домов хлопали на ветру. Какая-то мебель, обрывки одежды и домашняя утварь были разбросаны по грязной улице, и казалось, что их все время кто-то крутит и подбрасывает. В деревне не было заметно ни единого живого существа, за исключением голодного пса, который не обратил ни малейшего внимания на проходящее судно, потом и он исчез за разрушенными стенами здания, бывшего, по-видимому, когда-то гостиницей. Это зрелище вызывало слабость в желудке, но Эгвейн подавляла свои эмоции и старалась быть спокойной, такой спокойной, какой, по ее мнению, могла быть Айз Седай. Но оставаться равнодушной не удавалось. За деревней поднимался плотный столб дыма. По прикидке Эгвейн, он находился на расстоянии трех-четырех миль отсюда.
Это был не первый шлейф дыма, который видела Эгвейн, пока плыла по реке Эринин, текущей вдоль границы Кайриэна. И разоренная деревня была не первой. В этой, по крайней мере, хоть не было видно трупов. Капитан Эллизор иногда был вынужден подводить судно близко к кайриэнскому берегу из-за отмелей и наносов тины – он утверждал, что в этой части реки мели все время в движении, – но, как бы они ни приближались к берегу, Эгвейн не замечала ни одной живой души.
Деревня и шлейф дыма проскользнули мимо, но впереди появился другой дымовой столб, чуть дальше от реки. Лес поредел. Ясень, болотный мирт и черная бузина уступили место иве, ветле, черному дубу и другим деревьям, определить которые Эгвейн не смогла.
Ветер трепал ее плащ, но девушка не запахнула его плотнее, она наслаждалась холодной чистотой воздуха и свободой. Свободой носить коричневый наряд вместо любого белого одеяния, хотя она и не считала коричневое лучшим выбором для себя. И все же платье и плащ были из отличной шерсти, ладно скроены и хорошо сшиты.
Второй матрос протрусил мимо нее и тоже поклонился. Эгвейн поклялась себе присмотреться к их работе и хоть что-то в ней понять – ощущение собственного невежества угнетало ее. Поскольку капитан и большинство членов команды были уроженцами Тар Валона, неудивительно, что они часто кланялись Эгвейн, которая носила на правой руке кольцо Великого Змея.
Эгвейн тогда переспорила Найнив, хотя сама Найнив была уверена, будто только она, единственная из троих, обладает достаточной зрелостью, чтобы окружающие принимали ее за Айз Седай. Но Найнив ошибалась. Эгвейн вполне осознавала, что тем вечером в Южной гавани на них обеих – и на нее, и на Илэйн – поглядывали с немалым изумлением почти все моряки на борту «Голубого журавля». Брови появившегося перед тремя девушками Эллизора полезли вверх, чуть ли не туда, где росли бы волосы, будь они у него. Капитан весь состоял из улыбок и поклонов:
– Какая честь, Айз Седай! Три Айз Седай на моем судне?! Для меня это высокая честь, клянусь! Обещаю доставить вас, куда захотите, в максимально короткий срок. И прошу не беспокоиться из-за слухов о кайриэнских речных разбойниках. Я больше не буду приближаться к тому берегу реки. Пока вы этого не пожелаете, конечно, Айз Седай. Вообще-то, андорские солдаты удерживают несколько городков на кайриэнском берегу. Честь имею, Айз Седай!
Брови капитана снова подскочили вверх, когда они попросили на всех всего одну каюту, – даже Найнив не хотела оставаться одна среди ночи, если в том не было крайней необходимости. Каждой, как убеждал капитан, он готов предоставить отдельную каюту, даже без дополнительной платы. Других пассажиров на корабле не имелось, груз был уже на борту, и если у Айз Седай срочное дело ниже по реке, то – заверял капитан – он и часа не будет ждать возможных пассажиров. Женщины снова повторили, что одной каюты им вполне достаточно.
Капитан был ошеломлен, его лицо выражало полное непонимание, но Чин Эллизор, рожденный и воспитанный в Тар Валоне, был не из тех, кто стал бы задавать Айз Седай вопросы после того, как один раз они ясно сказали, чего хотят. Ну а то, что две из них казались ему очень юными… Что ж, среди Айз Седай встречаются молодые женщины.
Покинутые руины исчезли вдалеке. Столб дыма стал ближе, и где-то очень далеко от берега виднелся еще один серый шлейф. Лес превратился в низкие, поросшие травой холмы, на которых то там, то здесь зелеными островками стояли небольшие рощицы. Деревья, цветущие весной, и сейчас были усеяны крошечными белыми соцветиями – это был снежноягодник. А красные цветки украшали ветви сахарноягодника. Одно дерево, названия которого Эгвейн не знала, было усыпано круглыми белыми цветами величиной с две ее ладони. Сквозь ветки в густой зеленой листве с нежными рыжеватыми побегами молодой поросли кое-где прорастала ползучая дикая роза, радуя взгляд то белым, то желтым бутоном. Картина расцвета природы казалась слишком яркой по сравнению с руинами и пеплом пожарищ и поэтому производила не столь радостное впечатление, какое могло бы явиться в других обстоятельствах.
Эгвейн очень хотела, чтобы сейчас рядом с ней находилась настоящая Айз Седай, такая, которой можно было бы безраздельно доверять и не бояться задавать вопросы. Легонько проведя рукой по сумке у себя на поясе, девушка убедилась, что перекрученное кольцо-тер’ангриал на месте.
Она пробовала применять его каждую ночь, кроме первых двух, после отплытия из Тар Валона, но кольцо каждый раз работало по-разному. О, Эгвейн всегда находила себя в Тел’аран’риоде. Но единственным из увиденного ею там, что заслуживало упоминания, было Сердце Твердыни, Сильви же там ни разу не оказалось, а ведь она могла бы рассказать Эгвейн много интересного. И о Черных Айя девушка тоже ничего не узнала.
Ее собственные сны, без тер’ангриала, были наполнены образами, которые казались во многом отблесками Незримого мира. В одном из ее ночных видений Ранд держал меч, сияющий, подобно солнцу. И поэтому Эгвейн с трудом понимала, что это был и впрямь меч, и Ранда она тоже едва узнала. Он угрожал кому-то не более реальному. В другом ее сновидении Ранд оказался на огромной доске для игры в камни и пытался увернуться от чудовищных рук, которые передвигали огромные черные и белые валуны и словно пытались раздавить ими Ранда. Этот сон мог что-то и означать. Весьма вероятно, он предупреждал об опасности, грозящей Ранду со стороны одного или двух его врагов. Это казалось очевидным, но сверх того Эгвейн просто ничего не могла понять. «Я не могу помочь ему сейчас. У меня свое поручение, своя задача. Я даже не знаю, где он сейчас, разве что где-то за пять сотен лиг отсюда».
Эгвейн видела во сне Перрина с волком, а еще с ястребом и с соколом, и птицы сражались друг с другом. Видела Перрина, убегающего от какой-то смертельной опасности, и Перрина, стоящего на высокой скале и делающего шаг в пропасть, при этом он произнес такие слова: «Нужно так сделать. Я должен научиться летать, прежде чем достигну дна». Еще был сон с айильцем, и Эгвейн казалось, что он тоже имеет отношение к Перрину, но она не была в этом уверена. Помнила девушка и сновидение о Мин, едва было не попавшей в стальной капкан, но оставшейся невредимой и миновавшей ловушку, даже не заметив ее. Эгвейн видела также сны о Мэте. В одном из них Мэта окружали катящиеся игральные кости – девушка знала почти наверняка, откуда взялся этот сон. В другом ее ночном видении Мэта преследовал мужчина – которого не было. Девушка этого никак не могла понять. Был преследователь, или, может, их было несколько – но каким-то образом ни одного из них не было. Еще ей приснилось, что Мэт отчаянным галопом несется к чему-то невидимому вдали – к чему он всей душой стремится. Как-то ночью она увидела во сне Мэта с женщиной, которая, казалось, разбрасывала во все стороны огни фейерверка. Эгвейн предположила, что женщина – иллюминатор. По крайней мере, себе она их представляла такими. Но в этом сновидении не чувствовалось никакого скрытого смысла.
Эгвейн стала видеть слишком много сновидений, она перестала верить в то, что они могли быть вещими. Происходило это, скорее всего, потому, что она часто использовала тер’ангриал, но, может быть, причиной являлось всего лишь то, что девушка постоянно носила его при себе. Может быть, Эгвейн наконец-то поняла, что происходит с подлинной сновидицей. Безумные сны, смятенные сны. Мужчины и женщины, вырывающиеся из клетки и возлагающие после этого на свои головы короны. Женщина, играющая с марионетками. А в другую ночь веревочки были привязаны к рукам больших марионеток, а нити от них тянулись к еще большим марионеткам и далее, далее, до тех пор пока последние веревочки не исчезали в немыслимой высоте. Ей снились умирающие короли, рыдающие королевы, яростные сражения. Белоплащники, опустошающие Двуречье. Вновь Эгвейн увидела во сне шончан, и не один раз. Эти сновидения Эгвейн загоняла в самый дальний темный уголок – она не позволит себе о них думать. И каждую ночь снились мать и отец.
Девушка была уверена в том, что значат эти сны. По крайней мере, думала, что уверена. «Это значит, что я на охоте за Черными Айя, но не знаю, как растолковать свои сны и как заставить дурацкий тер’ангриал делать то, что он должен делать. И еще мне страшно, и… я хочу домой». На какое-то мгновение девушке захотелось почувствовать материнскую заботу, чтобы к ней подошла мама, заставила ее лечь в постель и выспаться. Как хорошо быть уверенной, что утром все в жизни решится само собой! «Только мама теперь не может решить за меня все мои проблемы, и отец не прогонит чудовищ и не убедит меня поверить, что их больше нет. Теперь я должна делать все сама».
Как давно все это было: детство, ее близкие. Эгвейн не хотела, чтобы оно возвратилось, но вспоминала о нем с нежностью – как о прекрасном и далеком прошлом. Было бы чудесно снова увидеть родителей, услышать их родные голоса. «Если я ношу это кольцо, значит имею право выбирать сама».
В конце концов Эгвейн разрешила и Найнив, и Илэйн одну ночь поспать с каменным кольцом на пальце. Девушку удивило, с какой неохотой она выпускала кольцо из собственных рук. После пробуждения подруги рассказывали ей, что они видели во сне, и это, конечно, было Тел’аран’риодом, но им так и не удалось увидеть ничего более значимого, чем ненадолго явившийся образ Сердца Твердыни, ничего, что оказалось бы хоть сколько-нибудь полезным.
Плотный столб дыма поднимался теперь вровень с «Голубым журавлем» – по мнению Эгвейн, на расстоянии пяти-шести миль от реки. Другой темный шлейф вырастал к небу размытым пятном где-то у самого горизонта. Его вполне можно было принять за тучу, но Эгвейн знала, что это не так. Вдоль берега кое-где росли небольшие густые рощи, а между ними зеленая трава подступала к самой воде. Иногда берег становился обрывистым и выглядел как подрезанный.
Илэйн вышла на палубу и подошла к Эгвейн. Сильный ветер накинулся на шерстяной плащ Илэйн, такой же, как у ее подруги. Вот в том споре верх взяла Найнив – в выборе одежды. Эгвейн утверждала, что Айз Седай всегда носят самое лучшее, даже во время путешествий. При этом девушка вспомнила о шелках, которые носила в Тел’аран’риоде, но Найнив убеждала спутниц быть бережливее, хотя Амерлин и оставила им толстый кошелек в уголке гардероба старшей из подруг, ведь они до сих пор не имели ни малейшего представления, что сколько стоит в городах ниже по реке. Как явствовало из слов прислуги, Мэт был совершенно прав, говоря о гражданской войне в Кайриэне и о том, что она натворила с ценами; Эгвейн удивилась, когда Илэйн заявила, что Коричневые сестры носили шерстяную одежду чаще, чем шелк. Очевидно, Илэйн так хотелось поскорее выбраться из кухни, что она готова была нарядиться даже в тряпье.
«Меня тревожит, что там с Мэтом. Не сомневаюсь, что он играет в кости с капитаном, на каком бы судне ни путешествовал».
– Ужасно, – пробормотала Илэйн. – Это просто ужасно!
– Что ужасно? – рассеянно спросила Эгвейн. «Надеюсь, он не тычет всем в нос ту грамоту, которую мы ему дали».
Илэйн озадаченно посмотрела на Эгвейн и нахмурилась:
– Посмотри-ка! – Она показала рукой на отдаленный дым. – Неужели ты ничего не видишь?
– Да вижу я, но не хочу думать об этом ужасе, потому что ничего не могу с ним поделать. И еще вот почему: нам нужно быстрее добраться до Тира, потому что те, кого мы выслеживаем, – в Тире. – Эгвейн удивилась собственной горячности. «Я ничего не могу с этим поделать, а Черные Айя находятся в Тире».
Чем больше она думала об этом, тем глубже становилась уверенность: им нужно найти путь в Сердце Твердыни. Пусть никто, кроме благородных лордов Тира, не имеет туда доступа, но Эгвейн была убеждена: только попав в Сердце Твердыни, можно найти ключ к ловушке Черных Айя и расстроить их планы.
– Я тебя понимаю, Эгвейн, но не могу не сожалеть о происходящем в Кайриэне.
– Я слышала лекции о войнах, которые Андор вел с Кайриэном, – сухо ответила Эгвейн. – Бенней Седай сказала нам, что Кайриэн воевал с ним чаще, чем бились между собой два любых других государства, не считая Тира и Иллиана.
Подруга искоса посмотрела на нее. Илэйн так и не привыкла к тому, что Эгвейн отказывалась признавать себя подданной Андора. По крайней мере, линии на карте указывали, что Двуречье является частью Андора, а Илэйн верила картам.
– Мы воевали с ними, Эгвейн, но, с тех пор как они пострадали в Айильской войне, Андор продавал туда почти столько же зерна, сколько и Тир. Но ныне торговля прекратилась. Теперь, когда каждый кайриэнский Дом сражается с другим Домом за Солнечный трон, кто станет покупать зерно или заботиться о том, чтобы раздавать его жителям? Если сражения так страшны, как те, что мы видели на берегу… Нельзя кормить людей в течение двадцати лет и не переживать за них, когда они вынуждены голодать.
– Серый Человек, – сказала Эгвейн, и Илэйн вздрогнула, стараясь смотреть сразу во все стороны.
– Где? – Сияние саидар окружило девушку.
Эгвейн медленно оглянулась и проверила, нет ли рядом кого-нибудь, кто мог бы их подслушивать. Капитан Эллизор по-прежнему стоял на корме рядом с мужчиной без рубашки, который держал длинный румпель. Еще один стоял на самом носу корабля, он внимательно всматривался в реку впереди, чтобы вовремя обнаружить признаки скрытых водой иловых банок, а двое других вразвалку расхаживали по палубе, то и дело подправляя парусные канаты. Остальная часть команды оставалась на нижней палубе. Один из двоих матросов остановился, проверяя крепление гребной шлюпки, принайтованной вверх днищем на палубе. Эгвейн подождала, пока он отойдет, и лишь потом заговорила.
– Дура! – тихо пробормотала она. – Я, Илэйн, вовсе не ты, поэтому не надо так сверкать глазами на меня. – Совсем тихим шепотом она продолжила: – Серый Человек преследует Мэта, Илэйн. Тот сон означает именно это, а я до сих пор не понимала. Нет, я и в самом деле круглая дура!
Сияние вокруг Илэйн исчезло.
– Не будь такой требовательной к себе, – ответила Илэйн так же тихо. – Может, все так и есть, но я не видела этого, и Найнив тоже не видела. – Девушка ненадолго замолчала. Золотисто-рыжие локоны взбились волной, когда Илэйн тряхнула головой. – Но какой в этом смысл, Эгвейн? Зачем Серому Человеку преследовать Мэта? В моем письме к матери нет ничего такого, что могло бы нам хоть чем-нибудь повредить.
– Я не знаю зачем. – Эгвейн нахмурилась. – Но причина есть. Я уверена: тот сон не может означать ничего другого.
– Даже если ты и права, Эгвейн, сделать ты ничего не можешь.
– Я это знаю, – горько усмехнулась Эгвейн в ответ подруге. Она даже не знала, опередил их Мэт или задержался. По ее предположению, он должен быть впереди, из Тар Валона он должен был уехать без проволочек. – С другой стороны, – пробормотала она совсем тихо, – в этом нет ничего хорошего. Я в конце концов поняла, что означает один из моих снов, но проку от этого никакого!
– Но если ты растолковала один сон, – мягко возразила ей Илэйн, – то, может быть, теперь ты поймешь и другие свои сны. Когда мы сядем и обсудим их, то, возможно…
Вдруг «Голубой журавль» так накренился, что Илэйн бросило на палубу, Эгвейн упала на нее сверху. Когда девушка с трудом поднялась на ноги, береговая линия больше не плыла мимо. Судно застряло, нос его заметно приподнялся, а палуба сильно накренилась. Паруса корабля шумно хлопали на ветру.
Чин Эллизор вскочил на ноги и помчался на нос, бросив рулевого – пусть поднимается своими силами.
– Ты, слепой червь фермерский! – заорал капитан на впередсмотрящего. Матрос держался за релинг, чтобы не плюхнуться в воду. – Ты, шелудивое отродье козла, что, первый день на реке? Ослеп, не видишь, как вода рябит над отмелью?
Капитан схватил матроса за плечи и выдернул бедолагу на палубу, но лишь для того, чтобы убрать его с дороги и заглянуть за борт.
– Если ты продырявил мое судно, то я заделаю пробоину твоими кишками!
Теперь и другие матросы, попадавшие на палубу, кряхтя и охая, поднимались на ноги, с нижней палубы карабкались остальные члены команды. Все сгрудились вокруг капитана.
Найнив появилась на лестнице, ведущей вниз, к пассажирским каютам, она все еще расправляла свои юбки. Резко дернув себя за косу, она хмуро взглянула на группу людей в носовой части судна и направилась к своим подругам.
– Он на что-то напоролся? И это после всех разговоров, будто он знает реку как свою жену! Бедная женщина, скорее всего, ей от него ничего не достается, кроме улыбки!
Найнив снова дернула свою толстую косу, подошла к матросам и стала проталкиваться между ними, чтобы добраться до капитана. Все мужчины смотрели вниз, на воду.
Никакой охоты присоединиться к Найнив у девушек не было. «Он быстрее снимет нас с мели, если предоставить ему самому этим заниматься». А Найнив, вероятно, объясняла ему, что нужно делать. Илэйн, по-видимому, испытывала схожие чувства, об этом можно было судить по тому, как она печально покачивает головой, наблюдая за капитаном и командой. Сейчас все внимали Найнив и почтительно смотрели на нее, а не на то, что творилось под килем.
Волна возбуждения пробежала по толпе матросов, она становилась все сильнее. На мгновение над головами показались руки капитана – он протестующе замахал ими. Найнив зашагала прочь, и люди кланялись, уступая ей дорогу. Капитан Эллизор семенил рядом с ней, вытирая свое круглое лицо большим красным платком. Его озабоченный голос звучал все ближе:
– …до ближайшей деревни на андорском берегу добрых пятнадцать миль, Айз Седай, и по крайней мере пять или шесть миль вниз по реке до поселка на кайриэнской стороне! Андорские солдаты удерживают тот поселок, это правда, но они лишь там, их нет на мили окрест! – Он вытер лицо, будто с него капал пот.
– На дне – затонувшее судно, – сказала Найнив двум другим женщинам. – Работа речных разбойников, как думает капитан. Он хочет попытаться сдать назад с помощью длинных весел, но не уверен, что получится.
– Когда произошло столкновение, мы шли на всех парусах, Айз Седай. Судно летело на полной скорости, специально для вас. – Эллизор потер лицо еще сильнее. Как поняла Эгвейн, он боялся, что Айз Седай будут им недовольны. – Мы сели прочно, но я уверен: течи нет, Айз Седай. Не стоит беспокоиться. Мы дождемся какого-нибудь судна. Две команды на веслах наверняка вытащат нас. Вам нет никакой нужды сходить на берег, Айз Седай. Клянусь Светом!
– Ты предлагаешь покинуть судно? – тревожно спросила Эгвейн. – По-твоему, это разумно?
– Конечно, это… – Найнив замолчала и хмуро посмотрела на девушку. Эгвейн ответила ей спокойным взглядом. Найнив продолжала говорить более уравновешенным тоном, но голос ее звучал напряженно: – Капитан говорит, что другое судно может появиться не скоро. Нам нужен такой корабль, на котором будет достаточно длинных весел. Но боюсь, что прождать его мы можем весь день. А то и два. Не думаю, что мы можем позволить себе потратить день или два на ожидание помощи. Мы будем в той деревне… как вы назвали ее, капитан? Джурене? Мы доберемся до Джурене часа за два или даже быстрее. Если капитан Эллизор освободит свое судно так скоро, как надеется, мы сможем снова подняться на борт. Он заверяет, что специально остановится там и проверит, не ждем ли мы его. Если же у капитана ничего не получится, мы сядем на проходящее мимо судно в Джурене. Мы даже можем попасть на судно, ожидающее пассажиров в этой деревне. Капитан говорит, что торговые суда часто останавливаются там из-за андорских солдат. – Найнив глубоко вздохнула, но ее голос звучал все напряженнее. – Достаточно ли я привела аргументов? Или вам нужно больше?
– Мне все ясно, – быстро проговорила Илэйн, опередив Эгвейн. – Найнив предлагает хороший выход из положения. Как ты думаешь, Эгвейн, это ведь хорошая мысль?
Эгвейн кивнула, проворчав:
– Я полагаю, что да.
– Но Айз Седай!.. – запротестовал Эллизор. – Высадитесь, по крайней мере, на андорский берег! Война, Айз Седай! Речные разбойники, и негодяи всех мастей, и солдаты, которые ничуть не лучше! Затопленное судно, что у нас под днищем, уже показывает, какого сорта все эти люди.
– Мы не видели на кайриэнском берегу ни одной живой души, – ответила ему Найнив. – И в любом случае мы вовсе не беззащитны, капитан. И я не собираюсь идти пятнадцать миль, если можно пройти всего шесть.
– Конечно, Айз Седай! – Теперь Эллизор потел по-настоящему. – Я и не думал предполагать… Конечно вы не беззащитны, Айз Седай. Я и в мыслях такого не имел. – Он лихорадочно вытер лицо, но оно все так же блестело.
Найнив открыла рот, но посмотрела на Эгвейн и, казалось, сказала не то, что хотела:
– Я иду за своими вещами! – Ее слова были обращены в пространство между Эгвейн и Илэйн. Затем Найнив повернулась к Эллизору и небрежно бросила: – Капитан, подготовьте вашу лодку!
Он поклонился и поспешил прочь раньше, чем она повернулась к люку на нижнюю палубу. Все распоряжения были отданы им еще до того, как Найнив спустилась вниз.
Илэйн ворчливо заметила:
– Если одна из вас говорит «вверх», то другая говорит «вниз». Если вы не прекратите, мы до Тира не доберемся!
– Мы доберемся до Тира, – возразила ей Эгвейн. – И быстрее, если Найнив поймет, что она больше не Мудрая. Мы все… – она не сказала «принятые»: вокруг было слишком много снующих взад и вперед людей, – мы все теперь на одинаковом уровне.
Илэйн вздохнула.
Шлюпка быстро перевезла их на берег, и женщины стояли, держа в руках дорожные посохи; за спиной у каждой висел узелок, кое-что из вещей пришлось рассовать по заплечным сумам и кошелям. А вокруг простиралась волнующаяся от ветра травяная страна, где то там, то здесь виднелись редкие купы деревьев. Но в нескольких милях от реки поднимались лесистые холмы. Длинные весла на «Голубом журавле», погружаясь в воду, только поднимали пену, но не могли и пошевелить застрявшее судно. Эгвейн повернулась и, не глядя по сторонам, решительно зашагала на юг. Раньше, чем Найнив успела дать указания или просто пойти впереди.
Когда две другие девушки догнали Эгвейн, Илэйн посмотрела на нее с упреком. Найнив шагала, глядя только вперед. Илэйн пересказала Найнив рассказ Эгвейн о Мэте и Сером Человеке, но старшая подруга внимала ей в полном молчании, лишь заметила, не останавливаясь:
– Он должен сам за собой присматривать.
Через некоторое время дочь-наследница отказалась от попыток втянуть своих подруг в разговор, и они шли в полном молчании.
Вскоре «Голубой журавль» скрылся за густыми прибрежными зарослями черного дуба и ивы. Девушки брели, обходя рощицы, в которых, сколь малы они ни были, под сенью ветвей могло поджидать что угодно. Недалеко от реки, кое-где между чащами, попадался низкорослый кустарник, но он был слишком редкий, чтобы спрятать среди ветвей хотя бы ребенка, а еще маловероятней – разбойника.
Наконец Эгвейн произнесла:
– Если мы встретим разбойников, я сама буду защищаться! Здесь нет Амерлин, которая вечно подглядывает за нами.
Найнив поджала губы.
– При необходимости, – сказала она воздуху перед собой, – мы можем прогнать любых разбойников точно так же, как прогнали тех белоплащников. Если другого выхода не будет.
– Я хочу, чтобы вы перестали говорить о разбойниках, – поморщилась Илэйн. – Хотелось бы добраться до этой деревни без…
Из-за куста поднялась фигура в коричневом и сером.

Глава 38. Девы Копья

Эгвейн окунулась в саидар и только потом закричала. В то же мгновение она увидела сияние вокруг Илэйн. На секунду девушка понадеялась, что Эллизор услышит их крики и пошлет кого-нибудь им на помощь. «Голубой журавль» не мог быть дальше чем на милю вверх по реке. Затем, выкинув из головы всякую мысль о помощи, Эгвейн уже сплетала потоки Воздуха и Огня в молнию. Девушка уже почти слышала крики врагов.
Найнив с непроницаемым видом просто стояла рядом с Эгвейн, скрестив руки на груди. То ли потому, что она не разозлилась достаточно, чтобы прикоснуться к Истинному Источнику, то ли потому, что Найнив первая увидела то, что Эгвейн заметила лишь теперь. Персоной, возникшей перед ними, была женщина – не старше самой Эгвейн, только, может быть, выше ростом.
Девушка не отпустила саидар. Только мужчины иногда оказываются достаточно глупы, чтобы надеяться, будто женщина безобидна уже только потому, что она женщина. Эгвейн не питала подобных иллюзий. Она почувствовала, что сияние вокруг Илэйн исчезло. Дочь-наследница все еще оставалась тихой гаванью для дурацких заблуждений. «Она никогда не была пленницей шончан».
Эгвейн не думала, что найдется много настолько тупых мужчин, которые сочтут женщину, вдруг выросшую перед тремя подругами, неопасной, пусть в руках у нее нет никакого видимого оружия. У незнакомки были голубовато-зеленые глаза и рыжеватые волосы, она была коротко подстрижена, но оставленный тонкий хвостик свисал до плеч. Мягкая шнурованная обувка почти до колен, плотно облегающая фигуру куртка и штаны – всех мыслимых оттенков земли и камня. О подобной расцветке и одежде Эгвейн уже однажды слышала. Женщина явно была из Айил.
Глядя на незнакомку, Эгвейн внезапно почувствовала странную симпатию к ней. Что же было причиной ее нежданного доброжелательства к айилке? «Она выглядит как кузина Ранда, вот почему». Но даже это – почти родственное – не могло подавить тревожного интереса Эгвейн к встречной. «Свет, что тут делают айильцы? Ведь они никогда не покидают Пустыню; никогда не выходят оттуда со времен Айильской войны!» Она всю свою жизнь слышала, как смертельно опасны Айил – и эти Девы Копья не меньше, чем бойцы из мужских воинских сообществ. Но Эгвейн не чувствовала никакого особенного страха, ее только раздражало, что она все-таки немного опасалась этой женщины. После того как она обратилась к саидар, вливающей в нее Единую Силу, у Эгвейн не было нужды бояться кого бы то ни было. «За исключением, может быть, полноправной сестры». В этом она себе все-таки признавалась. «Но разумеется, никакой другой женщины, даже из Айил».
– Меня зовут Авиенда, – сказала наконец женщина. – Я из септа Девять Долин, из клана Таардад Айил. – Ее лицо было таким же спокойным и бесстрастным, как и голос. – Я – Фар Дарайз Май , Дева Копья. – Она сделала минутную паузу, оглядывая трех женщин. – По вашим лицам нельзя ни о чем судить, но мы видели ваши кольца. В ваших странах есть женщины, сильно похожие на наших Хранительниц Мудрости, – женщины, которых называют Айз Седай. Вы тоже из Белой Башни – или нет?
На мгновение Эгвейн все-таки ощутила беспокойство. «Мы?» Девушка осторожно посмотрела вокруг, но никого не увидела, за кустами никто не прятался.
Если где-то рядом и был кто-то еще, его скрывала густая чаща – в двухстах шагах впереди. Или в той рощице, вдвое дальше? Слишком велико расстояние, чтобы оттуда кому-то угрожать. «А если у них есть луки?» Тогда эти люди должны хорошо владеть ими. В Двуречье на соревнованиях в Бэл Тайн и на День солнца только самые лучшие лучники посылали стрелы дальше чем на две сотни шагов.
Но лучше уж знать, что можешь пустить молнию в любого, кто попытался бы совершить столь дальний выстрел.
– Да, мы женщины из Белой Башни, – спокойно сказала Найнив. Она не озиралась и не высматривала в отдалении других айильцев, хотя не только Эгвейн, но даже Илэйн была настороже. – А сочтете ли вы каждую из нас мудрой, это уже другое дело, – продолжила Найнив. – Что вам нужно от нас?
Авиенда улыбнулась. А ведь она действительно очень симпатичная, поняла Эгвейн: суровое выражение лица только маскировало ее красоту.
– Вы говорите так, как говорят наши Мудрые. Самую суть и без снисхождения к глупости. – Авиенда перестала улыбаться, но голос ее не дрогнул. – Одна из нас очень тяжело ранена, – вероятно, она умирает. Хранительницы Мудрости часто исцеляют безнадежно больных людей, и я слышала – Айз Седай способны даже на большее. Вы ей поможете?
В замешательстве Эгвейн чуть было не покачала головой. «Ее подруга умирает? Авиенда говорит так робко, будто просит одолжить ей миску ячменной муки!»
Поразмыслив, Найнив ответила:
– Я помогу ей, если смогу. Не стану давать обещаний, Авиенда. Ваша подруга может все-таки умереть, несмотря на все мои старания.
– Смерть приходит ко всем нам, – грустно ответила айилка. – Мы можем выбрать только одно: как ее встретить. Я провожу вас к раненой.
В десяти шагах от них появились две женщины в айильской одежде, одна – из небольшой рытвины в земле, в которой, как показалось Эгвейн, не укрылась бы даже собака, вторая – из травы, достающей ей лишь до середины голени. Поднявшись, незнакомки опустили свои черные вуали, и это потрясло Эгвейн еще больше. Илэйн говорила как-то, что Айил прятали свои лица только тогда, когда намеревались убивать. Появившиеся словно из-под земли женщины откинули на плечи ткань, которой обернули голову. У одной из женщин были такие же рыжеватые волосы, как у Авиенды, и серые глаза. Другая оказалась синеглазой, а волосы ее сияли огнем. Обе были одного возраста с Эгвейн и Илэйн, не старше, и воинственно сжимали в руках короткие копья, словно готовясь к нападению.
Женщина с огненно-рыжими волосами вручила Авиенде оружие: длинный тяжелый нож та повесила сбоку на пояс, а ощетинившийся стрелами колчан – на другую сторону. Темный изогнутый лук, судя по тусклому блеску явно изготовленный из рога, Авиенда убрала в чехол за спиной. Последними в ее арсенале были четыре коротких копья с длинными наконечниками, она взяла их в левую руку, как и небольшой круглый кожаный щит. Все это Авиенда носила так же естественно, как всякая женщина в Эмондовом Лугу – шарфик. Столь же непринужденно обращались с оружием и ее спутницы.
– Пойдемте, – сказала Авиенда и направилась в чащу, которую путешественницы уже миновали.
Эгвейн наконец отпустила саидар. Она подозревала, что все три айилки давно могли бы пустить в ход свои копья, если действительно хотели расправиться с девушками, еще до того, как она успела бы применить для самообороны Силу. Хотя айилки были настороже, Эгвейн сомневалась, что таковы были сейчас их намерения. «А что, если Найнив не сможет Исцелить их подругу? Нужно, чтобы она все выяснила, прежде чем взялась за дело. Ведь от ее решения зависит и наша судьба!»
На всем пути до рощи айилки пристально осматривали окрестности, будто ожидали, что голый ландшафт прячет врагов, способных маскироваться так же искусно, как они сами. Авиенда вышагивала впереди, Найнив не отставала от нее.
– Я – Илэйн из Дома Траканд, – сказала подруга Эгвейн, словно пытаясь завязать разговор со своими новыми спутницами, – дочь-наследница Моргейз, королевы Андора.
Эгвейн споткнулась. «Свет, она что, с ума сошла? Ведь Андор воевал с ними в Айильскую войну! Это было лет двадцать назад, однако, говорят, у Айил долгая память».
Но пламенноволосая айилка, что шла рядом с ней, только и сказала:
– Я – Байн, из септа Черная Скала, из Шаарад Айил.
– А я – Чиад, – промолвила женщина с более светлыми волосами, что была не так высока ростом и шагала с другой стороны от Илэйн, – из септа Каменная Река, из Гошиен Айил.
Байн и Чиад вопросительно взглянули на Эгвейн, выражение их лиц было прежним, но Эгвейн показалось, что они сомневаются в ее хороших манерах.
– Я – Эгвейн ал’Вир, – ответила она на их взгляды. Казалось, ее спутницы ожидали большего, поэтому она добавила: – Дочь Марин ал’Вир, из Эмондова Луга, что в Двуречье.
Ее слова как будто удовлетворили женщин, но Эгвейн готова была держать пари, что айилки поняли больше, чем поняла она сама обо всех их септах и кланах. «Это должно означать принадлежность к той или иной семье».
– Вы – первые сестры? – спросила Байн, подразумевая, вероятно, всех троих.
Эгвейн подумала, что они, должно быть, имеют в виду «сестры», как у Айз Седай принято называть друг друга, и ответила: «Да». Одновременно Илэйн возразила: «Нет».
Чиад и Байн быстро переглянулись, – похоже, они решили, что беседуют с девушками, которые немного не в своем уме.
– Первые сестры, – обратилась Илэйн к своей подруге, как будто читала ей лекцию, – это женщины, у которых общая мать. Вторые сестры – это женщины, матери которых – сестры друг другу. – Илэйн повернулась к айилкам. – Мы мало знаем о вашем народе. Я прошу вас извинить наше невежество. Об Эгвейн я иногда думаю как о первой сестре, но по крови мы с ней не родные.
– Тогда почему вы не обращаетесь к вашим Хранительницам Мудрости? – спросила Чиад с удивлением. – Мы с Байн стали первыми сестрами.
Эгвейн заморгала:
– Как можно стать  родными сестрами? Либо у вас общая мать, либо вы рождены разными женщинами. Поверьте, оскорбить вас я вовсе не хочу. Бо́льшую часть того, что я знаю о Девах Копья, рассказала мне Илэйн. Я знаю: вы способны сражаться и не интересуетесь мужчинами, но на этом мои знания кончаются.
Илэйн кивком подтвердила слова подруги. По рассказу Илэйн Эгвейн представляла себе Дев Копья как нечто среднее между Стражами в женском обличье и Красными Айя.
В ответ на слова Эгвейн айильские девушки так посмотрели на собеседниц, будто засомневались, осталась ли у тех хоть капля здравого смысла.
– Мы не интересуемся мужчинами? – озадаченно переспросила Чиад.
Байн, размышляя, подняла брови:
– То, что вы знаете, и близко к правде, и далеко от нее. Когда мы венчаемся с копьем, то даем клятву не связывать себя ни с одним мужчиной на свете и ни с одним ребенком. Правда, некоторые из нас расстаются с копьем из-за какого-нибудь мужчины или ради рождения ребенка. – Байн говорила с таким видом, словно никак не могла понять такого поступка. – Но, отказавшись однажды от копья, вернуть его нельзя.
– А еще когда женщина избрана идти в Руидин, – вставила Чиад. – Хранительница Мудрости не может быть повенчана с копьем.
Байн посмотрела на Чиад так, будто та вдруг провозгласила, что небо голубое или что дождь льется с облаков. Взгляд, которым она окинула Эгвейн и Илэйн, свидетельствовал, что она подозревает о незнании ими таких простых вещей.
– Да, это правда. Хотя некоторые пытаются изменить этот порядок, – сказала Байн.
– Да, пытаются. – Чиад проговорила это столь недовольно, словно они с Байн что-то не поделили.
– Но я отвлеклась от главного, – продолжала Байн. – Девы не танцуют с копьями одна с другой даже тогда, когда наши кланы не ладят между собой, но Шаарад Айил и Гошиен Айил – кровные враги уже свыше четырехсот лет. Поэтому мы с Чиад поняли, что нашего взаимного зарока будет недостаточно. Мы решили поговорить с Хранительницами Мудрости наших кланов, ибо Чиад рискует своей жизнью в моей крепости, а я в опасности – в ее. Вот мы и попросили, чтобы они связали нас узами – как первых сестер. Как это принято у первых сестер, если они Девы, мы оберегаем спину друг друга, и ни одна из нас не позволит мужчине подойти к себе, если второй нет рядом. Однако я бы не сказала, что мы пренебрегаем мужчинами. – Чиад кивнула с чуть заметной улыбкой. – Стала ли правда яснее, Эгвейн?
– Да, – промолвила девушка едва слышно. Она посмотрела на Илэйн и поймала смущенный взгляд ее голубых глаз. Должно быть, сама Эгвейн выглядела сбитой с толку не меньше. «Нет, не Красные Айя. Скорее уж – Зеленые. Среднее между Стражами и Зелеными Айя, но я в этом кое-чего не понимаю».
– Теперь мне стало все ясно, Байн. Спасибо, – проговорила Эгвейн.
– Если вы обе чувствуете, что вы – первые сестры, – сказала Чиад, – вам следует пойти к вашим Хранительницам Мудрости и сказать им. Но вы сами – Хранительницы Мудрости, хотя и молодые. Я не знаю, как поступать в таких случаях.
Эгвейн не знала, смеяться ей или краснеть. Она представила себе, что у них с Илэйн один мужчина на двоих. «Нет, это возможно только для сестер, которые – Девы Копья. Ведь правда?» По лицу Илэйн пошли красные пятна, и Эгвейн была уверена, что ее подруга думает о Ранде. «Но мы не делим его, Илэйн. Мы не можем, ни одна из нас не может быть с ним».
Илэйн закашлялась, прочищая горло.
– Я не уверена, Чиад, что в этом есть нужда, – сказала она. – Мы с Эгвейн уже оберегаем спину друг другу.
– Разве такое возможно? – недоверчиво проговорила Чиад. – Вы не повенчаны с копьем. И вы Хранительницы Мудрости. Кто осмелится поднять руку против Хранительницы Мудрости? Это меня смущает. Какая вам нужда оберегать друг другу спину?
Эгвейн, к счастью, не пришлось ей отвечать, потому что они уже подходили к рощице. В чаще под деревьями, почти у самой воды, появились еще две айилки. Джолиен, из септа Соляная Залежь, из Накай Айил, была голубоглазой женщиной с рыже-золотистыми кудрями почти одного цвета с волосами Илэйн. Джолиен тревожно смотрела на Дайлин, девушку из септа и клана Авиенды. Волосы Дайлин слиплись от пота и стали темно-рыжими, она только один раз открыла свои серые глаза, когда женщины подошли к ней, и снова опустила веки. Куртка и рубашка раненой лежали рядом; бинты, обмотанные вокруг тела, намокли от крови.
– Ее пронзили мечом, – сказала Авиенда. – Какие-то глупцы, которых клятвопреступники-древоубийцы называют солдатами, приняли нас за горстку бандитов, какими кишит эта земля. Пришлось их убить, чтобы убедить в обратном, но Дайлин… Можешь ли ты исцелить ее, Айз Седай?
Найнив опустилась на колени рядом с умирающей и сдвинула повязки, чтобы взглянуть на рану. И содрогнулась от того, что увидела.
– Вы не трогали ее с тех пор, как она была ранена? На теле есть струп, но, похоже, он содран.
– Она хотела умереть около воды, – ответила Авиенда и быстро глянула на реку. Эгвейн показалось, что айилка с трудом сдержала дрожь.
– Дуры! – Найнив стала копаться в своей сумке, отыскивая целебные травы. – Вы ее чуть не убили, перетаскивая с таким ранением! Она хотела умереть около воды! – повторила Найнив с отвращением. – Если вы носите оружие, подобно мужчинам, это совсем не означает, что и думать вы должны точь-в-точь как они. – Она вытащила из сумки глубокую деревянную миску и толкнула ее к Чиад. – Принеси воды, мне нужно перемешать травы, чтобы она могла их выпить.
Чиад и Байн вместе спустились к реке и вскоре возвратились. Их лица нисколько не изменились, но, очевидно, девушки ожидали, что, как только они подойдут к воде, она сразу поглотит их. Так показалось Эгвейн.
– Если бы мы не принесли Дайлин сюда к… реке, Айз Седай, – робко возразила Авиенда, – мы бы никогда не встретили вас, и тогда бы она точно умерла.
Найнив фыркнула и стала сыпать толченые травы в миску с водой, бормоча себе под нос:
– Корень сердечника восстанавливает кровь, собачий лист сращивает волокна, и, разумеется, трава-здоровик… – Бормотание перешло в шепот, слишком тихий, чтобы можно было расслышать.
Глядя на нее, Авиенда нахмурилась.
– Хранительницы Мудрости используют травы, – проговорила она. – Но я не слышала, что Айз Седай тоже используют их.
– Я беру себе в помощь то, что у меня под рукой! – рассердилась Найнив, продолжая сортировать свои порошки и что-то шептать себе под нос.
– Она на самом деле говорит как Хранительница Мудрости, – негромко заметила Чиад, и Байн напряженно кивнула.
Дайлин, единственная среди своих подруг, оставалась без оружия, но остальные женщины, без сомнения, были готовы пустить в ход весь свой арсенал в один миг. «Найнив никого не обнадеживает и не успокаивает, – подумала Эгвейн. – Надо сделать так, чтобы они разговорились. О чем угодно. Напряжение спадет, если они заговорят о чем-нибудь мирном».
– Не обижайтесь, – осторожно сказала Эгвейн, – но я заметила, что река вас тревожит. Она не опасна, пока нет бури. Если хотите, можете поплавать. Правда, течение вдали от берега довольно сильное.
Илэйн покачала головой.
Айилки смотрели безучастно. Наконец Авиенда подала голос:
– Однажды я видела мужчину… шайнарца… который это делал… плавал.
– Я не совсем понимаю, – откликнулась Эгвейн. – Известно, что в Пустыне мало воды, но, по твоим словам, Джолиен, ты из септа Каменная Река. Наверное, ты плавала в Каменной Реке?
Илэйн посмотрела на подругу как на безумную.
– Плавать, – неуверенно проговорила Джолиен, – это значит… войти в воду? В ту воду? Где не за что держаться? Не на что опереться? – Она задрожала. – Айз Седай, до того как я перешла Стену Дракона, я никогда не видела текущей воды, которую не могла бы перешагнуть. Каменная Река… Некоторые утверждают, что в ней когда-то была вода, но это только похвальба. Там одни камни. Самые старые записи Хранительниц Мудрости и вождя клана свидетельствуют, что в реке никогда ничего не было, кроме камней, с первого дня, когда наш род отделился от септа Высокого Плоскогорья и назвал ту землю своей. Плавать?! – Айилка стиснула копье так, будто собиралась сразиться с самим этим словом.
Чиад и Байн еще на шаг отступили от берега.
Эгвейн вздохнула и покраснела, встретившись глазами с Илэйн. «Ну, я не дочь-наследница, чтобы знать все эти тонкости. Но обязательно узнаю». Окинув взглядом всех этих айильских женщин, Эгвейн поняла, что не только не успокоила их, но еще больше насторожила. «Если они попытаются что-нибудь сделать, я удержу их с помощью Воздуха». Она не имела ни малейшего представления, сможет ли схватить четырех человек сразу, но раскрыла себя саидар, сплела потоки Воздуха и оставила их наготове. Сила пульсировала в девушке с нетерпением, готовая прорваться в любую минуту. Вокруг Илэйн не было никакого сияния, и Эгвейн удивлялась – почему? Илэйн посмотрела ей прямо в глаза и опять покачала головой.
– Я никогда не причиню зла Айз Седай, – внезапно сказала Авиенда. – Я хочу, чтобы вы это знали. Выживет Дайлин или умрет, в этом отношении ничего не изменится. Я бы никогда не воспользовалась этим, – она слегка подняла короткое копье, – против женщины. А вы к тому же – Айз Седай.
Эгвейн вдруг почувствовала, что Авиенда сама пытается их  успокоить.
– Я знаю об этом, – сказала Илэйн, как будто обращалась к Авиенде, но глазами дала знать подруге, что произнесенные ею слова предназначались в первую очередь Эгвейн. – Мы мало знаем о ваших обычаях, но мне известно: Айил никогда не нанесут вреда женщинам, если те – как вы это назвали? – не повенчаны с копьем.
Байн возразила, потому как ей показалось, что Илэйн вновь не сумела ясно увидеть истину.
– Не совсем так, Илэйн. Если не повенчанная с копьем женщина придет ко мне с оружием, я отлуплю ее, чтобы она поняла все как следует. Мужчина… Мужчина же может думать, что если женщина вашей страны носит оружие, то она уже повенчана с копьем. Ну что ж, мужчины иногда бывают странными.
– Конечно, – согласилась Илэйн. – Но до тех пор пока мы не нападем на вас с оружием, вы нам ничего плохого не сделаете.
Все четыре айилки, казалось, были потрясены, и Илэйн быстро, но со значением взглянула на Эгвейн.
А та продолжала тем не менее удерживать саидар. Хотя бы только потому, что знания Илэйн могли быть не всегда верными, даже если айилки говорили то же самое. И саидар… так хорошо чувствовать в себе.
Найнив приподняла Дайлин голову и попыталась влить ей в рот свою микстуру.
– Пей! – приказала она. – Я знаю, у лекарства не слишком приятный вкус, но выпей все до капли.
Дайлин глотнула, поперхнулась и снова сделала глоток.
– И даже тогда – нет, Айз Седай, – уточнила Авиенда познания Илэйн. Она не отрываясь глядела на Дайлин и Найнив. – Говорят, когда-то, перед Разломом Мира, мы служили Айз Седай, хотя ни в одном предании не сказано, каким образом. Мы сплоховали в этом служении. Может быть, это и есть тот грех, за который мы попали в Трехкратную землю. Не знаю. Никто не знает, в чем состоял тот грех, кроме разве что Хранительниц Мудрости или вождей кланов, но они ничего не рассказывают. Существует поверье: если мы подведем Айз Седай вновь, они уничтожат нас.
– Пей все до капли! – ворчала Найнив. – Одни мечи в голове! Мечи да мускулы, и никаких мозгов!
– Мы  не собираемся уничтожать вас! – решительно заявила Илэйн, и Авиенда кивнула:
– Как скажете, Айз Седай. Но все древние легенды напоминают нам об одном. Мы никогда не должны сражаться с Айз Седай. Если вы пошлете на меня ваши молнии, да еще погибельный огонь в придачу, я стану танцевать с ними, но не причиню вам вреда.
– Какие мерзавки! – возмущалась Найнив. Она опустила голову Дайлин пониже и положила руку ей на лоб. Глаза раненой снова закрылись. – Да, мерзкие женщины!
Авиенда переступила с ноги на ногу и снова нахмурилась. Ее соратницы были в таком же настроении.
– Погибельный огонь… – задумчиво повторила Эгвейн. – Авиенда, а что это такое – погибельный огонь?
Айильская женщина угрюмо посмотрела на нее:
– А вы и вправду не знаете, Айз Седай? В старых преданиях сказано, что Айз Седай владели им. Легенды описывают его как нечто очень страшное, но большего я не знаю. Говорят, мы забыли многое, что когда-то знали.
– Возможно, Белая Башня тоже многое забыла, – грустно проговорила Эгвейн. «Я узнала об этом в том… сне… или видении. Это было так же реально, как Тел’аран’риод. Я бы поспорила об этом с Мэтом на что угодно».
– Как они посмели! – восклицала Найнив. – Никто не имеет права так варварски кромсать живое тело! Это никому не позволено!
– Она сердится? – спросила Авиенда с тревогой.
Чиад, Байн и Джолиен озабоченно переглянулись.
– Все в порядке, – успокоила их Илэйн.
– Даже отлично, – добавила Эгвейн. – Она сердится , значит все будет лучше некуда.
Сияние саидар внезапно окружило Найнив, Эгвейн качнулась вперед, стараясь увидеть все. Илэйн сделала то же самое. И Дайлин, широко раскрыв глаза, с криком приподнялась. Найнив поддерживала ее спину несколько секунд, потом сияние исчезло. Глаза Дайлин снова закрылись, и она опустилась на землю, тяжело дыша.
«Я поняла, – подумала Эгвейн. – По-моему… я кое-что поняла». Она не была уверена, сумела ли определить, каким способом Найнив соединила все потоки сил, и еще меньше могла различить каждый из множества потоков. То, что Найнив сделала за прошедшие несколько мгновений, напоминало плетение с завязанными глазами одновременно четырех ковров.
Найнив протерла кровавыми бинтами живот Дайлин, убирая свежую ярко-красную кровь и черные корки засохшей. Там не было больше ни раны, ни даже шрама, белела здоровая кожа – значительно бледнее, чем лицо Дайлин.
Найнив с гримасой поднялась на ноги и бросила окровавленное тряпье в реку.
– Вымойте ее, – сказала она, – и оденьте потеплее. Она замерзла. И накормите свою подругу. Она почувствует сильный голод.
Найнив присела у воды и принялась отмывать руки.

Глава 39. Нити в Узоре

Неуверенно притронувшись рукой к тому месту, где у Дайлин была рана, Джолиен от удивления утратила дар речи, ибо пальцы ее ощутили не след опасного удара, а гладкую кожу.
Найнив выпрямилась, принялась вытирать руки о край плаща. Эгвейн пришлось признать: ворсистая шерсть впитывает влагу не хуже, чем шелк или бархат.
– Я же сказала: вымыть ее и хоть как-нибудь одеть! – проговорила Найнив с явным недовольством.
– Да, Мудрая, разумеется! – тотчас откликнулась Джолиен и вместе с Чиад и Байн бросилась исполнять распоряжение.
Из груди Авиенды вырвался короткий смешок, словно смешанный со слезами:
– Говорят, на такое способна Хранительница Мудрости из септа Зазубренное Копье и еще одна, из септа Четыре Лаза, но прежде я считала эти россказни пустой похвальбой. – Она глубоко вздохнула, стараясь восстановить спокойствие. – Я теперь ваша должница, Айз Седай! Моя вода – ваша, и тень приюта моего септа всегда примет вас. Дайлин приходится мне второй сестрой. – Заметив непонимающий взгляд Найнив, она пояснила: – Она дочь сестры моей матери. Кровный родич, Айз Седай. Отныне я обязана вам и готова кровью вернуть долг.
– Если мне когда-нибудь вздумается пролить чью-то кровь, я сама этим займусь, – сдержанно ответила Найнив. – А хочешь вернуть мне долг, так скажи, стоит ли в Джурене у пристани судно? В той деревне, к югу отсюда?
– Вы говорите о той деревне, где стоят солдаты со знаменем Белого льва? – спросила Авиенда. – Вчера, сходив туда на разведку, я приметила судно. В старых сказаниях о судах упоминают, но вдруг увидеть одно из них было для меня дивом.
– Если так угодно Свету, надеюсь, оно еще там, это судно. – Найнив начала прибирать свои пакеты с травяными порошками. – Для девушки я сделала все, что было в моих силах, Авиенда, а теперь нам пора продолжить путь. Выздоравливающей необходимы сейчас хорошая пища и долгий отдых. И расстарайся, уж будь добра, чтобы в нее не совали мечи!
– Судьба сама судьбу творит, Айз Седай! – ответила айилка.
– Скажите мне, Авиенда, – спросила Эгвейн, – если вы так опасаетесь рек, как вам удается их преодолевать? Я твердо уверена: между здешними местами и Пустыней вам встретилась по крайней мере одна река, столь же широкая и полноводная, как Эринин.
– Алгуэнья, – уточнила Илэйн. – Если, конечно, вы не шли в обход.
– В ваших краях рек немало, однако на многих из них есть так называемые мосты – там, где люди привыкли переходить на другой берег, а если моста нет, реку можно и вброд перейти. Есть и другой способ. – Авиенда похлопала по стволу высокого дерева с белой корой. – Такое высоченное и толстое дерево плавает так же легко, как мелкая веточка. Мы нашли упавшие деревья и сделали сами… судно, что ли… ну да, маленькое судно из двух или трех связанных стволов. На нем и одолели большую реку. – Она говорила об этом, словно о чем-то прозаическом.
Эгвейн с удивлением уставилась на Авиенду. Интересно, а если бы она, Эгвейн, опасалась чего-то так, как айильцы, видно, боялись рек, по силам было бы ей заставить себя встретить то, что ее пугает, с тем же хладнокровием, как, например, Авиенда? Особой уверенности она не чувствовала. Но внутренний голос спросил: «А как быть с Черными Айя? Ты перестала их бояться?» Девушка ему ответила: «Это совсем другое. В этом никакой особой храбрости нет. Я должна либо охотиться за ними, либо сидеть, как кролик, ожидающий, когда на него бросится ястреб». И повторила самой себе старинную поговорку: «Лучше быть молотком, чем гвоздем».
– Продолжить путь – лучшее, что мы можем сейчас сделать, – проговорила Найнив.
– Я вот что еще хотела сказать, – промолвила Илэйн. – Расскажите нам, Авиенда, что заставило вас пройти весь этот путь, испытать столько трудностей?
– Да не такой дальний путь у нас и был. – Авиенда неодобрительно покачала головой. – В дорогу мы вышли почти последними. Хранительницы Мудрости прямо наперебой спешили со своими колкими замечаниями, набрасывались на меня, как одичавшие собаки, загнавшие теленка, убеждали, будто у меня совсем другие обязанности. – Махнув рукой в сторону других айилок, она вдруг усмехнулась. – А эти отстали, чтобы, как они говорили, посмеяться над моим жалким положением. Впрочем, я уверена: не будь их, Хранительницы не отпустили бы меня вовсе.
– Мы разыскиваем того, чье появление предсказано, – сообщила Байн. Она приподнимала спящую Дайлин, помогая Чиад натянуть на нее коричневую льняную рубашку. – Ищем Того-Кто-Приходит-с-Рассветом.
– Он выведет нас из Трехкратной земли, – добавила Чиад. – Пророчества утверждают: он был рожден Фар Дарайз Май.
– Как же так?! – Илэйн была поражена. – Ведь по вашим словам, Девам Копья детей иметь не дозволено! Мне это же говорили, когда я училась…
Байн и Чиад опять обменялись взглядами, словно утверждавшими, что Илэйн послала стрелу совсем близко к правде, но в цель все же не попала – вновь не сумела.
– Если Дева все же родит дитя, – тщательно подбирая слова, стала объяснять девушке Авиенда, – она отдает ребенка Хранительницам Мудрости своего септа, а те втайне передают малыша другой женщине, чтобы никто и не ведал, чей это ребенок на самом деле. – Голос ее звучал так бесстрастно, словно она сообщала: камень – твердый. – И такого ребенка никакая женщина воспитать не откажется, ибо будет надеяться, что именно ей суждено вырастить Того-Кто-Приходит-с-Рассветом.
– Либо сама мать ребенка может отказаться от копья и повенчаться с мужчиной, – сказала Чиад.
А Байн добавила:
– Иногда бывают причины отказаться от копья.
Авиенда посмотрела на них ничего не выражающим взглядом, но продолжила, будто они ничего не сказали:
– При этом Хранительницы говорят, что найден он будет здесь, за Стеной Дракона. «Кровь от нашей крови, смешанная со старой кровью, вызванная кровью еще более древней, но не нашей». Мне этого не понять, но Хранительницы Мудрости говорят это таким тоном, что сомнений не остается. – Она сделала паузу, очевидно обдумывая, как продолжить свою речь. – Вы задали много вопросов, Айз Седай, я же хочу задать лишь один. Вы уже поняли: мы ищем предзнаменования и знаки. Почему Айз Седай, три Айз Седай вместе, идут по земле, где нож не блещет лишь в той руке, которая слишком ослабела от голода и не в силах сжать рукоять? Куда вы направляетесь?
– В Тир! – промолвила Найнив, мгновенно оживившись. – Если только мы не будем стоять тут и болтать, дожидаясь, пока Сердце Твердыни само в прах не рассыплется!
Илэйн потуже затянула ремешком связку своих вещей, готовясь в дорогу, Эгвейн поступила так же.
Айилки начали переглядываться, а Джолиен, которая натягивала на Дайлин серо-коричневое одеяние, замерла.
– В Тир? – заинтересованно переспросила Авиенда. – Три Айз Седай шествуют по растревоженной стране прямиком в Тир. В этом есть нечто странное. Почему вы держите путь в Тир, Айз Седай?
Эгвейн посмотрела на Найнив. «Свет, минуту назад они улыбались, а теперь напряглись, будто скованные по рукам и ногам невидимой силой!»
– Мы должны настигнуть довольно злобных женщин. – Найнив выбирала слова с осторожностью. – Охотимся за друзьями Темного.
– Исчадия Тени, – добавила Джолиен, скривив рот, точно она гнилое яблоко надкусила.
– Исчадия Тени в Тире, – проговорила Байн, и, словно продолжая все ту же фразу, Чиад дополнила:
– А три Айз Седай разыскивают Сердце Твердыни.
– Я вовсе не утверждала, будто мы направляемся в Сердце Твердыни! – оборвала ее Найнив. – Просто заметила, что не хочу дожидаться здесь, когда оно рассыплется в прах. Эгвейн, Илэйн, вы уже собрались или нет? – И она двинулась сквозь кусты, прочь из зарослей, не ожидая ответа спутниц, пронзая землю дорожным посохом, широким шагом устремившись на юг.
Прежде чем за ней последовать, Эгвейн и Илэйн поспешно распрощались. Четыре айилки стояли и наблюдали за ними.
– Когда ты назвала себя, у меня чуть сердце не остановилось! – проговорила Эгвейн, когда они с Илэйн подальше отошли от айилок и тех уже не было видно за деревьями. – Ты не боялась, что они тебя убьют или в плен возьмут? Айильская война кончилась не так уж  давно, и, сколько бы они ни убеждали нас, будто никогда не воюют с женщинами, у которых нет копий, мне сдается, что они готовы насадить на острия кого угодно!
– Теперь-то я поняла, сколь многого не знаю об Айил. – Илэйн огорченно покачала головой. – Но меня убеждали, что для Айил то, что мы зовем Айильской войной, вовсе не было войной. И, судя по тому, как они относились ко мне, это, пожалуй, правда. Или они решили, что я – Айз Седай, потому и вели себя так доброжелательно?
– На мой взгляд, Айил – народ довольно странный, но можно ли назвать три года сплошных сражений иным  словом, кроме как «война»? Меня не интересуют их междоусобицы, но война есть война!
– Но для них все было совсем не так! – возразила подруге Илэйн. – Да, тысячи айильцев пересекли Хребет Мира, но в те дни они считали себя не воинами, а скорее ловцами воров или палачами, явившимися наказать короля Ламана Кайриэнского за преступление – за то, что он срубил Авендоралдеру . Они не войну творили, айильцы, они вершили казнь – так они полагали.
Как повествовала в одной из своих лекций Верин, Авендоралдера была ростком самого Древа жизни, и около четырех сотен лет назад Айил принесли его в Кайриэн как беспрецедентное предложение вечного мира; одновременно они предоставляли кайриэнцам право пересекать Пустыню. До того право это принадлежало лишь торговцам, менестрелям и Туата’ан. Свое богатство Кайриэн скопил благодаря торговле драгоценной поделочной костью, парфюмерией и специями, но главным образом – шелком из стран, находящихся по ту сторону Пустыни. Но даже Верин не имела ни малейшего представления о том, каким образом молодое деревце Авендесоры попало к Айил; с одной стороны, древние книги недвусмысленно говорили о том, что оно семян не дает, с другой стороны, никто не ведал, где именно находится Древо жизни, об этом рассказывали лишь несколько маловероятных историй; однако совершенно очевидно, что к айильцам Древо жизни никакого отношения не имело. Непонятно было также, почему айильцы именовали кайриэнцев дольщиками воды и почему айильцы настаивали, чтобы купеческие фургоны из Кайриэна обязательно увенчивали себя флагом, несущим трилистник Авендесоры.
Эгвейн, пусть нехотя, высказала предположение, что она может понять, из-за чего айильцы начали войну – даже если и не считали ее войной. Из-за того, что король Ламан срубил преподнесенный ими дар – дабы создать трон, ни на какой в мире не похожий. Ламанов грех – вот как назвали люди его поступок. Согласно мнению Верин, война не только положила конец торговле кайриэнцев через Пустыню, но и сами кайриэнцы, отважившиеся углубиться в Айильскую пустыню, теперь пропадали. Верин утверждала, что эти несчастные были «проданы, как скот» в странах по ту сторону Пустыни, но и она не понимала, как мужчину или женщину можно продавать.
– Эгвейн, – сказала Илэйн, – ты ведь знаешь, кто должен быть Тем-Кто-Приходит-с-Рассветом, да?
Взглянув на спину Найнив, по-прежнему опережавшей подруг, Эгвейн только головой покачала. «Она что, решила нас гнать в Джурене, точно на скачках?» А потом резко сбавила шаг и встала как вкопанная:
– Ты же не имеешь в виду?..
Илэйн кивнула:
– Да, мне так кажется. Я не слишком хорошо знаю пророчества о Драконе, но несколько строк оттуда помню. Вот одна из них: «На склонах Драконовой горы он будет рожден, произведен на свет девой, с мужчиной не венчанной». Но ведь ты знаешь, Эгвейн, Ранд очень похож на айильца. Пожалуй, он немного похож и на те портреты Тигрейн, что я видела, но она пропала еще до того, как Ранд появился на свет, и я сомневаюсь, что она могла быть его матерью. По-моему, матерью Ранда была Дева Копья!
Ускорив шаг, Эгвейн погрузилась в раздумья, вспоминая все, что она знала о рождении Ранда. Кари ал’Тор умерла, и Ранда взрастил в одиночку Тэм ал’Тор, но, если Морейн говорила правду, Кари и Тэм не могли быть настоящими родителями Ранда. Иногда Эгвейн казалось, будто Найнив известен некий секрет, связанный с рождением Ранда. «Но готова держать пари, из Найнив его и вилкой не выковырнуть!»
Они догнали Найнив. Эгвейн была мрачнее тучи, мучаясь тревожными мыслями, Найнив, ничего не замечая, неотрывно глядела вперед, в сторону Джурене и того судна, к которому они спешили, а Илэйн хмуро взирала на своих спутниц, будто они, точно две девчонки, дулись друг на друга, не поделив лучший кусок праздничного пирога.
Некоторое время шли молча, потом Илэйн проговорила:
– Прекрасно у тебя все получилось сегодня, Найнив. И Исцеление, и все остальное. Они, по-моему, и не усомнились, настоящая ли ты Айз Седай. А по твоему поведению они и нас с Эгвейн к ним причислили!
– Да, работу ты исполнила сложную, – сказала через минуту Эгвейн. – Первый раз в жизни я так подробно наблюдала за Исцелением. Когда видишь такое, всякие игры с созданием молний кажутся не сложней приготовления пудинга из овсяной муки.
– Спасибо, – пробормотала Найнив, удивленно улыбаясь, и потянулась потрепать Эгвейн по волосам, как привыкла ласкать ее, когда Эгвейн была девчонкой.
«Нет, я уже не маленькая девчушка!» Все это длилось всего мгновение и тут же прошло, и девушки продолжили свой путь в молчании. Только Илэйн громко вздохнула.
Следующую милю, а то и больше, они одолели довольно быстро, хотя и пришлось свернуть от реки и обойти стороной густые заросли на берегу. Найнив настояла на том, чтобы не подходить к рощицам слишком близко. Эгвейн считала, что глупо предполагать, будто в каждом лесочке прячутся другие айильцы; впрочем, их маневры не особенно удлиняли дорогу, так как заросли кустарника были не так уж обширны.
Тем не менее Илэйн то и дело поглядывала на рощицы и приречные заросли.
– Смотрите! – вдруг воскликнула она.
Завертев головой, Эгвейн увидела, как из-за деревьев появляются мужчины, раскручивая над головой пращи. Девушка потянулась к саидар, но в тот же миг что-то ударило ее в голову, и она провалилась во тьму.

Эгвейн почувствовала, как что-то покачивает ее, движется под ней. Голова была переполнена болью. Она попыталась потрогать голову, но что-то врезалось в запястья, и она не смогла шевельнуть рукой.
– …это лучше, чем валяться тут весь день, до самой темноты, – услышала девушка грубый мужской голос. – Кто знает, когда к берегу подойдет другое судно? А лодка та ненадежная. Она протекает.
– Самое лучшее сейчас – надеяться, что Адден поверит тебе, когда ты расскажешь ему, какие кольца увидел, перед тем как принял решение, – проговорил другой человек. – Сдается мне, ему куда нужнее богатые грузы, а не женщины!
А первый мужчина добавил вполголоса несколько слов, довольно грубых, о том, как Адден может поступить с дырявой лодкой, да и с грузами заодно.
Эгвейн приподняла веки. Сияющие серебром пятнышки плясали у нее перед глазами, и девушка решила, что вот-вот свалится на землю и покатится кувырком. Она оказалась привязанной к лошадиному крупу, запястья были связаны с лодыжками веревкой, пролегающей под брюхом лошади; волосы девушки свешивались чуть не до земли.
Было еще по-дневному светло. Чтобы осмотреться, Эгвейн повернула голову. Вокруг качались в седлах бедно одетые всадники, и она не могла понять, захвачены ли в плен вместе с ней и Найнив с Илэйн. На некоторых воинах девушка разглядела плохонькие доспехи – ржавый шлем, помятую кирасу или же короткую куртку, обшитую стальными бляхами, однако большинство всадников были облачены лишь в простые куртки, верно уже полгода не чищенные, да и неизвестно, следил ли вообще кто-то за этой убогой одеждой. От всадников исходил столь едкий запах, что сразу же становилось ясно: они много месяцев не мылись как следует. У каждого имелся меч – у кого на поясе, у кого за спиной.
Ярость забурлила в Эгвейн, перерастая в раскаленный добела гнев. «Не хочу быть пленницей и связанной быть не желаю! Не бывать по-вашему!» Она дотянулась до саидар, и тотчас же боль едва не взорвала ей голову. Эгвейн с трудом сумела подавить стон.
Лошадь остановилась, раздались крики, скрип несмазанных петель, животное двинулось вперед, и вскоре мужчины стали спешиваться. Когда они расступились, Эгвейн смогла хоть немного осмотреться. Остановившихся путников окружал бревенчатый палисад, выстроенный на вершине большого круглого кургана, а на деревянном настиле стояли лучники, оглядывая окрестности поверх грубо обтесанных зубцов. Низенькое бревенчатое строение без окон было словно воткнуто в насыпанную под стеной землю. Иных сооружений, кроме нескольких односкатных сараев, поблизости не было. Поодаль от въехавших в палисад всадников огороженное пространство оживляли огни костров, на которых готовили пищу, тут и там стояли стреноженные кони, ходили грязные люди. Воинов было около сотни. Запертые в клетках козы, а с ними вместе и поросята, и цыплята оглашали воздух блеянием, хрюканьем, писком и квохтаньем – все эти звуки смешивались с гортанными криками и смехом, создавая шум, вонзающийся в голову Эгвейн.
Она увидела: Найнив и Илэйн лежат на спинах расседланных лошадей, привязанные к ним так же, как Эгвейн. Обе были как будто неподвижны; длинная коса Найнив ползла по грязи, волочилась за идущей лошадью. Слабая надежда на то, что хоть одна из девушек осталась на свободе, а значит, поможет спастись из плена остальным, исчезла. «О Свет, не могу я вновь оказаться в плену! Все, что угодно, только не плен опять!» Эгвейн вновь осторожно потянулась к саидар. На этот раз боль в голове вспыхнула уже не с такой силой – как будто в голову просто угодил брошенный кем-то камешек, но из-за этого пустота оказалась разбита прежде, чем девушка успела представить себе розу.
– Одна очухалась! – закричал чей-то испуганный голос.
Эгвейн постаралась изобразить бессилие, чтобы никто ее не опасался. «Видит Свет, как я вообще могу выглядеть опасной, я вся перевязана, точно мешок с провизией! Чтоб мне сгореть, но мне нужно еще немного времени. Совсем немножко!»
– Ничего худого я вам не сделаю, – сказала она подбежавшему к ней парню с потным лицом. Во всяком случае, пыталась сказать. Получилось у нее это или нет – Эгвейн не знала, что-то вновь стукнуло ее по голове, и темнота влилась в нее, топя и подминая ее волю.

На сей раз прийти в себя было легче. Голова у Эгвейн снова болела, но уже не так остро, как в прошлый раз, хотя ее и донимала круговерть тревожных мыслей. «Зато на этот раз мой желудок не… Свет, лучше не думать об этом». Во рту появился вкус кислого вина и горечь. Сквозь щели в кое-как сколоченной стене пробивался свет лампы, но здесь было темно. Эгвейн лежала на спине. И на земле, судя по ощущениям. Дверь в стене тоже была подогнана неплотно, однако казалась весьма прочной.
Приподнявшись и упершись руками в пол за спиной, Эгвейн удивилась: она не была связана. Стены, кроме одной, сложенной из необструганных бревен, оказались из нетесаного камня. Лившийся в стенные щели свет позволил Эгвейн увидеть Найнив и Илэйн, лежащих рядом с ней на земле. На лице дочери-наследницы виднелась кровавая ссадина. Ни та ни другая не двигались, однако были живы и дышали очень глубоко. Попробовать привести их в сознание или сначала рассмотреть в щель, что там, за стеной? «Я только разок взгляну, – сказала она себе. – Перед тем как заняться подругами, я должна понять, кто нас пленил и держит в заточении».
Эгвейн быстренько убедила себя, что вовсе не боится, будто разбудить подруг, быть может раненых, ей не удастся. Приникнув к трещине в стене, возле самой двери, она не могла забыть кровавый след на лице Илэйн и постаралась вспомнить, как именно Найнив удалось исцелить Дайлин.
За стеной располагалась большая комната, вернее, вся остальная часть бревенчатого дома, она была без окон, но ярко освещена пламенем, льющимся от золоченых и посеребренных ламп, висящих на крюках, вбитых в стены и в высокий потолок, тоже бревенчатый. Очага в помещении не оказалось. На утрамбованном земляном полу стояли столы и стулья, какими обычно обставляют фермерские жилища, да еще сундуки, покрытые позолоченной резьбой и инкрустированные поделочной костью. Рядом с украшенной позолоченными резными столбиками высокой кроватью с балдахином, застеленной грязными одеялами и покрывалами, лежал ковер с вытканными на нем павлинами.
Дюжина мужчин стояли и сидели на стульях, пристально глядя на высокого светловолосого человека, которого можно было бы назвать красивым, если бы он мылся почаще. Держа одну руку на рукояти меча, он стоял возле стола с позолоченными резными ножками, глядя на столешницу и что-то передвигая по ней кругами другой рукой.
Когда открылась входная дверь, Эгвейн увидела, что за стенами ночь; в помещение вошел долговязый мужчина без левого уха.
– Он еще не появлялся! – хрипло сообщил безухий. Двух пальцев на левой руке у вошедшего тоже не было. – Невесело с этим родом дела иметь.
Не обратив на него никакого внимания, высокий светловолосый мужчина продолжал передвигать что-то по столу.
– Три Айз Седай! – пробормотал он и засмеялся. – Айз Седай сегодня в цене, если, конечно, кишка не тонка нужного покупателя найти. Если готов рискнуть тем, что у тебя потроха через глотку выдернут, то попробуй всучить ему поросенка в мешке. Правда, это не так безопасно, как резать глотки матросам с торгового судна, а, Коук? Да и не так просто, как ты думаешь, а?
Остальные мужчины возбужденно задвигались, а тот, к кому белокурый обратился, – коренастый мужчина с бегающими глазами – весь подался вперед.
– Они и вправду Айз Седай, Адден! – (Эгвейн узнала голос – тот самый мужчина, что недавно при ней ругался.) – По всему виду – Айз Седай. И кольца у них – вот доказательство, говорю же тебе!
Адден поднял со стола что-то блеснувшее золотом в свете ламп. То было кольцо.
Эгвейн охнула и ощупала пальцы. «Они забрали мое кольцо!»
– Не нравится мне все это, – пробубнил долговязый и безухий. – Айз Седай! Любая из них может в одиночку перебить нас всех. Чтоб мне удачи не видать! Ты, Коук, просто вырубленный из скалы болван! Давно пора тебе глотку вырвать! А вдруг одна из них очухается раньше, чем придет он?
– Они много часов будут без памяти. – Это сказал толстяк с хриплым голосом и редкозубой ухмылкой. – Дрянь, которой мы их опоили, приготовлена по рецепту моей бабули. Уж до восхода солнца они точно проспят, а тот, кого мы ждем, будет здесь гораздо раньше.
Эгвейн вновь ощутила во рту горечь и вкус кислого вина. «Что бы это ни было, твоя бабуля соврала тебе, боров. Но лучше бы она тебя новорожденного задушила!» Задолго до того, как явится тот самый «он», она поставит Найнив и Илэйн на ноги. Гораздо раньше, чем придет тот человек, который считает, будто можно купить Айз Седай. «Совсем как проклятые шончан!» Эгвейн подползла к Найнив.
Насколько могла определить Эгвейн, Найнив как будто спала, и девушка стала попросту трясти ее за плечо. К ее удивлению, Найнив тотчас раскрыла глаза:
– Что слу…
Эгвейн прикрыла рот Найнив ладонью, чтобы не встревожить врагов.
– Нас захватили в плен, – прошептала Эгвейн. – За стеной с дюжину разбойников, а во дворе еще больше. Целая прорва. Они дали нам снотворное, да не слишком крепкое, как видишь. Ты что-нибудь помнишь?
– Помню! – ответила Найнив, отбросив руку Эгвейн со своего лица. Голос ее был негромок и звучал мрачно. Найнив сморщилась, скривила губы и вдруг беззвучно засмеялась. – Корень «спи покрепче»! Эти бараны напоили нас корнем «спи покрепче», смешав его с вином. Причем, судя по мерзкому вкусу, вино давно обратилось в уксус. Ну-ка, вспоминай поскорей, чему я тебя учила! Как действует корешок «спи покрепче»?
– Он избавляет человека от головной боли и помогает уснуть, – заговорила Эгвейн так же тихо, как подруга. И почти так же безрадостно, пока не начала понимать смысл своих слов. – Этот корень только делает человека чуть-чуть сонным! Да-а, видно, толстяк за стеной в свое время не слишком внимательно слушал свою бабулю-травницу. – Выходит, они очень вовремя помогли нам избавиться от головной боли после их же ударов!
– Верно сказано! – одобрила Найнив. – Вот мы сейчас разбудим Илэйн и так отблагодарим их за все добрые дела, что они нас ввек не забудут! – Найнив бесшумно поднялась и подсела к золотоволосой подруге.
– Пока нас вносили сюда, я успела заметить, что их около сотни, этих вояк, – прошептала вслед ей Эгвейн. – Я думаю, на этот раз ты не будешь мешать применить против них Силу. Кстати, по-моему, нас кто-то собирается купить. Его они и ждут. С ним я такое сделаю, чтоб до самой смерти в Свете ходил! – (Найнив по-прежнему молчала, склонившись над Илэйн.) – Что случилось, Найнив?
– Илэйн тяжело ранена. Она едва дышит, у нее, кажется, пробит череп. Она умирает, Эгвейн, умирает, как недавно умирала Дайлин!
– Найнив, ты можешь ей помочь? – Эгвейн попыталась вспомнить, какие потоки сплетала Найнив, исцеляя айилку, но сумела восстановить в памяти лишь треть сплетавшихся нитей. – Помоги же ей, Найнив!
– Но они украли у меня все травы! – яростно проговорила Найнив, и голос ее дрожал. – Я не сумею! Без трав не смогу! – Эгвейн с удивлением поняла, что Найнив вот-вот заплачет. – Чтоб им всем сгореть, не могу я ничего сделать без… – Она внезапно схватила Илэйн за плечи, будто собираясь поднять лежащую без сознания девушку и встряхнуть ее. – Будь ты неладна, девчонка! – проворчала она. – Не затем я увела тебя с собой, чтобы ты тут умерла! Лучше б ты осталась скрести кухонные горшки! Надо было сунуть тебя в мешок и отдать Мэту, чтобы он отвез тебя к твоей дорогой матушке! Я не дам тебе умереть у меня на глазах! Слышишь? Я этого не позволю!
Внезапно вокруг Найнив засияло свечение саидар, а Илэйн распахнула глаза, и губы у нее дрогнули.
Эгвейн как раз вовремя, как ей показалось, прикрыла ладонью рот Илэйн, чтобы та не выдала их всех неосторожным словом или криком, но стоило ей прикоснуться к подруге, как она попала в вихрь исцеляющей силы, направленный Найнив на помощь Илэйн. Эгвейн почувствовала себя втягиваемой в водоворот соломинкой. Ее до костей пронзил холод, столкнувшийся с устремившимся наружу опаляющим жаром, будто решившим иссушить и сделать хрупким ее тело. Весь мир, казалось, начал рассыпаться, метаться из стороны в сторону, падал, взлетал и кружился.
Когда могучий водоворот Силы отпустил ее тело, Эгвейн, едва дыша, пристально посмотрела на Илэйн, по-прежнему сверкавшую на нее глазами над ладонью, закрывающей ей рот. Последние следы головной боли у Эгвейн исчезли. Даже отголоска целительной волны, посланной Найнив, было достаточно для ее Исцеления тоже. Гул голосов в соседней комнате не стал громче; если Илэйн и нарушила тишину, Адден и его сообщники этого не заметили.
Найнив стояла на четвереньках, безвольно опустив голову.
– Свет! – выговорила она. – Когда делаешь такое, это как будто… Как будто с тебя заживо кожу сдирают… О Свет! – Она обратила свой взор на Илэйн. – Ну как ты, девочка?
Эгвейн отняла руку от губ Илэйн.
– Устала очень, – проговорила Илэйн едва слышно. – И очень хочу есть. Где мы? Я видела каких-то людей с пращами…
Эгвейн поспешно рассказала ей обо всем. Задолго до того, как она закончила свой рассказ, лицо Илэйн покрыла тень печали.
– А сейчас, – добавила Найнив голосом, в котором звучало железо, – мы покажем этим увальням, что значит связаться с нами! – Вокруг нее вновь засиял свет саидар.
Илэйн поднималась на ноги очень неуверенно, но и ее окружало сияние. Эгвейн, сдерживая ликование, потянулась к Истинному Источнику.
Девушки снова приникли к щелям в стене, чтобы точно разузнать, с кем им придется иметь дело. И их глазам предстали три мурддраала.
Облаченные в смертные, черные одеяния, висящие на них с неестественной неподвижностью, они стояли у стола, и все присутствующие отступили от них как можно дальше. Их не опасался лишь Адден, остальные вжались спиной в стены и уставились в земляной пол. Стоя у другого конца стола, Адден прямо встречал безглазый взгляд чудовищ, лишь пот промывал узкие дорожки на его немытом лице.
Исчезающий взял со стола кольцо. Эгвейн видела: это золотое кольцо было намного массивнее, чем кольца Великого Змея.
Прижавшись лицом к стене, Найнив тяжело задышала от гнева и принялась нащупывать что-то за воротом своего платья.
– Три Айз Седай, – прошипел Получеловек, удивленный голос будто осыпался мертвой пылью. – И одна имела при себе вот это. – Кольцо, брошенное мурддраалом, с глухим стуком упало обратно на стол.
– Их-то я и ищу! – продребезжал другой мурддраал. – Ты будешь хорошо вознагражден, человече.
– Мы должны напасть внезапно! – тихо сказала Найнив. – Что там за замок на этой двери?
Эгвейн легко смогла увидеть замок по ту сторону двери – на цепи висела тяжелая железная штуковина, такая и разъяренного быка удержит.
– Приготовьтесь! – сказала она.
Надеясь, что Полулюди не заметят столь тонкого прикосновения к Силе, она вытянула струйку Земли не толще волоска и вплела ее в железную цепь, в каждое звено, в каждую частичку металла.
Тут один из мурддраалов поднял голову. Другой наклонился над столом к Аддену и проскрипел:
– Меня что-то беспокоит, человече. Ты уверен, что они спят?
Адден с трудом сглотнул и кивнул.
Третий мурддраал, повернувшись, уставился на дверь – в комнате за ней притаились Эгвейн и ее подруги.
Порванная цепь брякнулась на пол, глядевший на нее мурддраал издал рык, но тут распахнулась ведущая во двор дверь, и через нее из ночи втекла прикрытая черной вуалью смерть.
Комната извергла визг и крики, разбойники схватились за мечи, стремясь отразить разящие копья айильцев. Мурддраалы тоже обнажили клинки, еще более черные, чем их одеяния, и стали биться, спасая свою жизнь. Однажды Эгвейн наблюдала, как шестеро котов дрались в общей свалке – каждый против всех. Сейчас перед ее взором творилось то же самое, только увеличенное в сотню раз. Но через несколько секунд наступила тишина. Почти тишина.
Все люди, кроме тех, кто носил черные вуали, были мертвы, они лежали на полу, пронзенные всаженными в них копьями. Одно из копий пригвоздило к стене Аддена. Среди беспорядочно перевернутой мебели и мертвых тел недвижно лежали два айильца. В центре комнаты, спиной к спине, стояли три мурддраала, сжимая в руках черные клинки. Один из Полулюдей держался за бок, точно был ранен, но более никаких признаков ранения он не выказывал. У другого поперек бледного лица сверху вниз шел длинный порез, но он не кровоточил. Вокруг мурддраалов, пригнувшись, двигались пятеро айильцев в вуалях. Снаружи доносились крики и звон металла – во тьме ночи продолжали биться со своими врагами айильцы, но в доме шум боя звучал совсем глухо.
Совершая боевой круг, айильцы стучали копьями о свои небольшие кожаные щиты. Трам-трам-ТРАМ-трам… трам-трам-ТРАМ-трам… трам-трам-ТРАМ-трам. Мурддраалы поворачивались, глядя на айильцев, и их безглазые лица казались неуверенными, неспокойными – страх, каким ударял каждый их взгляд в любое человеческое сердце, похоже, вовсе не затрагивал их нынешних противников.
– Потанцуй со мной, Человек Тени! – вдруг насмешливо окликнул мурддраала один из айильцев. Голос был совсем юный.
– Потанцуй со мной, Безглазый! – Это сказала женщина.
– Потанцуй со мной!
– Со мной!..
– Кажется, – проговорила Найнив, выпрямляясь, – сейчас самое время!
Она распахнула дверь, и в прибежище мурддраалов вступили три девушки, сияющие свечением саидар.
Казалось, для мурддраалов более не существовали айильцы, а для айильцев здесь не было больше мурддраалов. Айильцы уставились поверх своих вуалей на Эгвейн и ее подруг, словно не веря собственным глазам; она услышала, как одна женщина с трудом втянула в себя воздух. Безглазые взгляды стали теперь иными. Эгвейн казалось, что в брошенных на нее взорах таилось осознание собственной смерти, ибо Полулюди всегда узнавали женщин, способных прикасаться к Истинному Источнику, стоило им увидеть их. И девушка была уверена, что чувствовала в них и жажду ее смерти. Они готовы были своею гибелью заплатить за ее смерть. И еще – больше всего Полулюди хотели вырвать из ее тела душу и сделать плоть Эгвейн и ее дух игрушками Тени. Они хотели…
Она только переступила порог комнаты, но у нее было такое чувство, будто взгляды ненавистников пронзают ее уже не первый час.
– Дольше я это не выдержу, – прорычала Эгвейн и дала волю потоку огня.
Пламя поглотило всех трех мурддраалов, пронзая их насквозь, так что тела их затрещали, точно пропускаемые через мясорубку кости. В то мгновение Эгвейн забыла, что она здесь не одна, а вместе с Илэйн и Найнив. Когда огненный сполох охватил Полулюдей, девушке показалось, что сам воздух, оторвав врагов от земли, толкает их в середину огненного вихря, сливая в сплошной шар огня и мрака. Шар становился все меньше и меньше. Вопли обреченных будто вонзились Эгвейн в хребет, но в этот миг с рук Найнив сорвалось нечто : тонкий стержень белого света, перед которым померкло бы полуденное солнце, а расплавленный металл рядом с огненным стержнем казался бы холодным. И это нечто на долю секунды соединило ладони Найнив с мурддраалами. И Полулюди исчезли – словно их никогда и не было. Найнив вздрогнула от потрясения, и окружавшее ее сияние угасло.
– Что… Что это было? – спросила Илэйн.
Найнив покачала головой. Она была так же ошеломлена, как Илэйн.
– Не знаю, – призналась она. – Я… я была так разозлена, так напугана тем, что они хотели сделать… Не понимаю, как все произошло.
«Погибельный огонь», – подумала Эгвейн. Она не ведала, отчего была в этом уверена. Нехотя девушка заставила себя отпустить саидар, заставила ее освободить себя. Непонятно, что далось ей с бо́льшим трудом. «И я так и не поняла, как она все это проделала!»
Теперь айильцы сняли свои черные покровы. Причем, как показалось Эгвейн, несколько поспешно, словно желая продемонстрировать ей и ее двум подругам, что они прекращают бой. Трое из айильцев оказались мужчинами, один из них был старше других, седина успела заметно тронуть его темные рыжеватые волосы. Все трое айильцев были высокого роста и независимо от возраста обладали спокойной уверенностью, светящейся в глазах, а движения их были полны той угрожающей грации, что отличает Стражей. За плечами у них была смерть, и они знали об этом и не испытывали перед ней страха. Одной из женщин была Авиенда. Крики и шум за стенами затихли.
Найнив направилась к лежащим айильцам.
– Не нужно, Айз Седай, им уже не помочь, – проговорил старший из айильцев. – Каждого из них пронзила сталь Человека Тени.
Однако Найнив наклонялась над каждым из сраженных, отбрасывала с лиц вуали, чтобы поднять людям веки и проверить, не бьется ли на шее у кого-то пульс жизни. Склонившись над поверженной женщиной, Найнив побледнела. Перед ней лежала Дайлин.
– Чтоб тебе сгореть! Чтоб тебе сгореть! – Неясно было, ругала ли она саму Дайлин, или мужчину с седой головой, или Авиенду, а может быть, и каждого из айильцев. – Я не для того Исцелила эту женщину, чтобы она нашла такой конец!
– Ко всем нам приходит смерть, – заговорила Авиенда, но тотчас умолкла, едва Найнив повернулась к ней.
Айильцы обменивались взглядами, словно опасаясь, не учинит ли Найнив с ними то же, что с мурддраалами. Но не страх, а настороженность сквозила в их взглядах.
– Своей сталью Человек Тени не ранит врага, – сказала Авиенда. – Его клинок убивает сразу.
Старший из воинов взглянул на говорившую с некоторым удивлением во взоре. Эгвейн решила, что для него, как и для Лана, такое подрагивание век все равно что для любого другого человека неприкрытое изумление. Авиенда ответила на его взгляд:
– Им кое-что известно, Руарк.
– Прошу извинить нас! – громко сказала Илэйн. – Мы прервали ваш… танец. Нам, быть может, не следовало вмешиваться.
Удивленно взглянув на подругу, Эгвейн по ее глазам сразу поняла, что та делает. «Успокоить их и дать Найнив возможность остыть».
– Вы действовали своим оружием очень умело, – промолвила Эгвейн. – Надеюсь, мы не обидели вас тем, что вмешались.
Седеющий человек, тот самый Руарк, сдавленно хмыкнул:
– Айз Седай, я рад всему… всему, что вы делаете. – Он был как будто не слишком уверен в собственных словах, но уже через миг приободрился. Улыбка сияла на его широком лице с квадратным подбородком, он был красив и еще вовсе не стар. – Мы сумели бы одолеть врагов, но вот троих Людей Тени… Они бы убили двоих-троих из нас, а то и всех разом, и не поручусь, что мы все-таки изловчились бы прикончить всех троих. Для молодых смерть – враг, с которым они готовы помериться силой. Для тех же из нас, кто постарше, она – старый друг, бывшая любовница, встречаться с которыми все-таки хочется пореже.
Речь воина как будто успокаивала Найнив, словно встреча с айильцем, не торопящимся в объятия смерти, вытравила из нее все напряжение.
– Мне, наверное, нужно поблагодарить вас, – сказала она ему, – поэтому примите мою благодарность. Я, признаюсь, удивлена и обрадована сегодняшней встречей с вами. Авиенда, вы предполагали, что найдете нас здесь? Но почему?
– Я за вами следила. – Айилка вовсе не чувствовала смущения. – Старалась узнать, как вы поступите дальше. Я видела, как вас захватили, но помочь вам не могла – была слишком далеко. Я ведь была уверена: стоит мне подобраться к вам ближе – и вы меня сразу заметите, поэтому я держалась шагов за сто от вас. Но когда поняла, что помочь себе вы уже не можете, отважиться на это в одиночку было слишком поздно.
– Знаю, ты сделала все, что могла, – тихо ответила Эгвейн. «Неужели она следовала за нами всего в ста шагах? Хвала Свету, разбойники ее не заметили!»
Авиенда решила, что Эгвейн просит ее продолжить рассказ.
– Я знала, где должен быть Корарн, а он знал, где были Даэль и Луайне, а они знали… – Она замедлила речь и взглянула на старшего воина, нахмурившись. – Среди пришедших я не надеялась встретить вождя клана, тем более моего собственного. Руарк, кто тогда во главе Таардад Айил?
Руарк пожал плечами, будто ответ на этот вопрос не имел никакого значения.
– Придет время, – проговорил он, – я умру, и вожди септов сменят один другого и постараются решить, на самом ли деле они желают отправиться в Руидин. Я бы не пришел сюда по доброй воле, но Эмис, и Бэйр, и Мелэйн, и Сеана погнали меня, точно горные барсы, преследующие дикого козла. Сны сказали: мне надо идти. Они не верили, что я хочу умереть в постели, больным, толстым стариком.
Авиенда засмеялась, будто услышала добрую шутку:
– Говорят, всякий мужчина, против которого ополчились, сговорились его собственная жена и Хранительница Мудрости, предпочел бы сразиться сразу с дюжиной своих старинных врагов. А мужчина, на которого вместе с женой насели сразу три Хранительницы, да еще собственная жена – Хранительница, подобен тому, кто пытается сразить Затмевающего Зрение!
– Мне в голову пришла одна мысль, – сказал старый воин, глядя куда-то вниз, и Эгвейн вдруг увидела на полу три кольца Великого Змея и кольцо потяжелее, золотое, как раз на мужской палец. – И она не оставляет меня. Все должно меняться. Но если я отойду в сторону, частью перемен к новому мне не стать. Три Айз Седай, направляющиеся в Тир…
Остальные Айил обменялись взглядами, стараясь, чтобы это ускользнуло от внимания Эгвейн и ее подруг.
– Вы говорили о снах, – молвила Эгвейн. – Ваши Мудрые умеют понимать, о чем им рассказывают сны?
– Некоторые умеют. Но если вы хотите знать больше, поговорите с ними. Думаю, перед Айз Седай они раскроют свои тайны. А вот мужчинам Хранительницы Мудрости говорят о вещих снах только тогда, когда в них есть указания, как мы должны действовать. – Голос его вдруг стал тихим, усталым. – А это обычно как раз то, чего очень хотелось бы избежать, да нельзя.
Руарк умолк, наклонился и поднял с пола мужское кольцо. На кольце блестел взлетающий над копьем и короной журавль, Эгвейн тотчас его узнала. Раньше она не раз видела это кольцо висящим у Найнив на шее, на кожаном шнурке. Наступив на другие кольца, Найнив шагнула вперед и выхватила перстень из руки айильца. На лице ее Эгвейн видела гнев и еще столько разноречивых чувств, разобраться в которых не могла. Руарк и пальцем не пошевелил, чтобы вернуть кольцо, и продолжил усталым голосом:
– И у одной из них кольцо, о котором я слышал, когда еще был мальчишкой. Перстень королей малкири. Когда отец мой был молод, малкири вместе с шайнарцами выступили против айильцев. В танце копий они понимали толк! Однако Малкир пала перед Запустением. Говорят, что выжил только маленький мальчик-король, и ныне он обхаживает смерть, отнявшую у него страну, как иной ищет расположения красивых женщин. Поистине, все это очень странно, Айз Седай. Пожалуй, самое странное из всех необычных знамений, что я повидал с тех пор, как Мелэйн выгнала меня из собственного моего становища-холда и отправила за Стену Дракона. Вы поставили меня на тропу, на которую я и в мыслях не ступал.
– Я не заставляю выбирать, какой дорогой вам идти, – резко ответила ему Найнив. – Единственное, чего я хочу, – продолжить свой путь. У этих разбойников были лошади. Мы возьмем трех лошадей и двинемся в путь.
– Ночью, Айз Седай? – спросил Руарк. – Неужели у вас такие срочные дела, что вы должны спешить по этим опасным краям во мраке ночи?
Найнив, после видимой внутренней борьбы, сказала:
– Нет. – И уже потверже добавила: – Но с восходом я двинусь в путь.
Айильцы вынесли всех убитых за палисад, но ни Эгвейн, ни ее спутницы не хотели ночевать в кровати Аддена, сохранившей тяжелый запах. Подобрав свои кольца, они устроились под открытым небом, завернувшись в плащи и одеяла, которые дали им айильцы.
Но вот рассвет украсил жемчугом небо на востоке; айильцы достали на завтрак жесткое сушеное мясо – Эгвейн долго разглядывала предложенный ей кусок, пока Авиенда не сообщила ей, что то была козлятина, – и к нему подали жесткий хлеб, разжевать его было так же трудно, как и волокнистое мясо. Еще появился белый сыр с голубыми прожилками, он был терпким и кислым на вкус, а твердость его заставила Илэйн пробормотать, что у айильцев, должно быть, в обычае пережевывать камни. Однако дочь-наследница одна умяла столько, сколько съели Найнив и Эгвейн вместе. Выбрав трех самых лучших лошадей для Эгвейн и ее подруг, айильцы от остальных коней отступили, ибо, как объяснила Авиенда, верхом они ездят только в случае крайней нужды. Причем говорила она об этом так, словно со сбитыми ногами все равно побежит быстрее, чем скачут кони. Выбранные для девушек лошади были высокими и почти такими же крупными, как боевые кони, с гордо выгнутыми шеями и свирепыми глазами. Илэйн досталась чалая кобыла, Эгвейн – серая, а Найнив – черный жеребец.
Свою серую лошадку Эгвейн назвала Туманной, надеясь, что нежное имя успокоит нрав кобылы. И действительно, пока девушки направлялись на юг, Туманная скакала легко, будто радуясь красному краешку солнца, поднимавшегося над горизонтом.
Уцелевшие в битве айильцы сопровождали всадниц пешком. Кроме двух Айил, убитых мурддраалами, погибло еще трое. Теперь айильцев оставалось всего девятнадцать. Все они бежали, не отставая от всадниц. Вначале Эгвейн старалась сдерживать свою лошадь, но это очень смешило айильцев.
– Я готова бежать наперегонки с твоей лошадью хоть десять миль, – сказала ей Авиенда, – и мы еще посмотрим, кто придет первым – она или я!
– А я готов пробежать с тобой двадцать! – смеясь, отозвался Руарк.
Эгвейн быстро поняла, что айильцы говорили вполне серьезно, ибо, когда она и ее спутницы перестали сдерживать прыть своих лошадей, айильцы и не думали отставать.
Но вот впереди показались соломенные крыши Джурене, и Руарк сказал:
– Прощайте, Айз Седай! И да найдете вы везде воду и прохладу! Может быть, мы вновь с вами встретимся еще до того, как придут перемены!
Голос его звучал глухо. Айильцы повернули к югу, и Авиенда, Чиад и Байн обернулись к девушкам, подняв каждая на прощание руку. Теперь, когда не надо было держаться вровень с лошадьми, айильцы не только не замедлили своего бега, а, наоборот, побежали заметно быстрее. Эгвейн догадывалась, что они намерены продолжать свой бег, пока не достигнут того самого чего-бы-это-ни-было.
– Что он этим хотел сказать? – спросила она подруг. – «Может быть, мы вновь с вами встретимся еще до того, как придут перемены»?
Илэйн покачала головой.
– Какая разница, что он имел в виду? – проговорила Найнив. – Я рада, что они вдруг появились вчера, но не меньше рада и тому, что теперь они ушли. Надеюсь, нам здесь удастся сесть на судно.
Джурене была небольшой деревушкой, застроенной одноэтажными деревянными домиками, а над самым высоким зданием на высоком древке развевалось знамя Белого льва Андора. В деревушке было пятьдесят гвардейцев королевы, облаченных в красные мундиры с остроугольными белыми воротниками, а поверх них сияли кирасы. Как заметил командир отряда, гвардейцев разместили в Джурене, чтобы создать безопасное пристанище для беженцев, направляющихся в Андор, но с каждым днем все меньшее число путников проходило через андорскую заставу. Теперь большинство беженцев спасалось от беды в деревнях ниже по реке, ближе к Арингиллу. Прибытие в Джурене трех женщин для командира гвардейцев было большой радостью, ибо он уже ожидал приказа о возвращении всех его воинов в Андор, чтобы они не бездельничали в деревеньке. Немногочисленным обитателям Джурене предстояло, вероятно, уйти из родных мест вместе с андорцами, оставляя свое добро разбойникам и кайриэнским солдатам враждующих Домов.
Илэйн постоянно прикрывала лицо глубоким капюшоном своего плотного шерстяного плаща, но никто из солдат, глядя на девушку с золотисто-рыжими волосами, не узнавал в ней дочь-наследницу Андора. Некоторые из воинов даже предлагали Илэйн остаться здесь, с ними, и Эгвейн не могла понять, раздосадована или довольна была ее спутница подобными предложениями. Сама же она мужчинам, приглашавшим ее в свою компанию, отвечала, что не имеет на это времени. В каком-то отношении эти приглашения были приятны и лестны; по правде говоря, Эгвейн вовсе не хотелось броситься на шею кому-то из лихих воинов, но их внимание, обращенное к ней столь же горячо, как к ее подруге, радовало девушку, напоминая, что кое-кто из мужчин и ее считает столь же неотразимой, как и красавицу Илэйн. Найнив одного из своих рьяных ухажеров ударила по лицу. Эгвейн при этом едва удержалась от смеха, а Илэйн насмешливо улыбнулась; Эгвейн догадалась, что бедняга осмелился ущипнуть Найнив, но, бросая на него испепеляющие взоры, та явно была довольна произведенным ею впечатлением.
Кольца с пальцев девушки сняли. Найнив довольно быстро убедила спутниц, что Тир – одно из тех мест, где совсем не стоит выдавать себя за Айз Седай, особенно если именно там скрываются Черные Айя. Эгвейн спрятала свое кольцо в поясной кошель-сумку, туда, где хранился каменный тер’ангриал, и к ним обоим она прикасалась довольно часто, это придавало ей сил. Найнив носила свое кольцо на груди, нанизав на шнурок рядом с тяжелым кольцом Лана.
В Джурене, у единственного каменного причала, выдающегося в реку Эринин, девушки нашли пришвартованное судно. Не тот корабль, который видела Авиенда, но все же судно как судно. Однако, увидев его, Эгвейн очень огорчилась. «Змеешейка» оказалась вдвое шире «Голубого журавля», а ее нос, такой же округлый, как капитан судна, совсем не соответствовал названию.
Этот почтенный человек, когда Найнив спросила, достаточно ли быстроходно его суденышко, искоса глянул на девушку и почесал ухо:
– Быстроходно ли? Я доверху набил трюмы шайнарским деревом высшего качества и коврами из Кандора. С таким-то грузом – куда мне спешить? Чем медленнее поплывем, тем выше подскочат цены на мой груз. Вслед за нашим сюда, к Джурене, подойдут и более быстроходные суда, но останавливаться здесь они не станут. Я бы и сам не застопорил ход, если б на судне не испортилось мясо. Вот ведь дурацкая мысль – что можно нынче купить мясо в Кайриэне! «Голубой журавль», говорите? О да, видел я Эллизора сегодня утром. Он застрял там, выше по течению. Не скоро его снимут, я думаю. Вот вам пожалуйста эти быстроходные суда!
Найнив заплатила ему за проезд да вдвое больше за провоз лошадей, при этом у нее был такой взгляд, что ни Эгвейн, ни Илэйн еще долго не отваживались с ней заговорить, хотя «Змеешейка» уже поползла вперевалку от деревеньки Джурене.

Глава 40. Ночной герой

Облокотившись на ограждение борта, Мэт наблюдал за приближением стен и башен Арингилла, в то время как «Серая чайка», мерно взмахивая длинными веслами, двигалась к длинным причалам, деревянные балки которых были промазаны дегтем и смолой. И сама пристань, защищенная полукружиями вдающегося в реку высокого каменного мола, и пришвартованные к ней суда всевозможных размеров кишели людьми. Одни толкали перед собой тачки или тянули волокуши и тележки с высокими колесами, доверху груженные различной мебелью и сундуками, другие, их было большинство, носили грузы на спине. Однако суеты не наблюдалось. Многие мужчины и женщины неуверенно топтались на месте, жались друг к другу, а дети с плачем цеплялись за ноги взрослых. Солдаты в красных мундирах и сверкающих кирасах пытались заставить их двигаться к городу, но люди продолжали испуганно толпиться, видимо не решаясь тронуться с места.
Мэт отвернулся и из-под руки посмотрел на реку, которую они покидали. Здесь Эринин была оживленнее, чем к югу от Тар Валона. На всем видимом пространстве реки можно было заметить почти дюжину судов, от длинной остроносой лодочки, легко скользящей против течения под двумя треугольными парусами, до широкого тупорылого корабля с квадратными парусами, чьи очертания виднелись далеко к северу.
Но почти половина судов, попавших в поле зрения Мэта, пожалуй, не имела никакого отношения к речной торговле. Две широкие баржи, загромождавшие середину реки, двигались порожняком к небольшому городу на дальнем берегу, в то время как три другие, до отказа заполненные людьми, теснившимися на палубе как сельди в ладных дубовых бочках, шли им навстречу в направлении Арингилла. Вечернее солнце потихоньку скатывалось к линии горизонта, постепенно удлиняя тень от знамени, развевающегося над дальним городом. Тот берег был кайриэнским, но Мэту не было нужды вглядываться в рисунок стяга, он и так знал, что это Белый лев Андора. Об этом много говорили в тех андорских деревнях, где ненадолго останавливалась «Серая чайка».
Мэт покачал головой. Политика не очень-то интересовала его. «Пока им не втемяшится в башку вновь убеждать меня в том, что я андорец, и все из-за какой-то карты. Чтоб мне сгореть, чего доброго, они попытаются заставить меня сражаться в их проклятой армии, если дела с Кайриэном затянутся. Приказам подчиняться! О Свет!» Мэта передернуло, и он снова посмотрел в сторону Арингилла. Босые матросы «Серой чайки» уже готовились бросить швартовы на причал.
Капитан Маллия следил за Мэтом, стоя на корме возле румпеля. Он, очевидно, все не оставлял надежды снискать расположение своих загадочных пассажиров, все пытался выведать, в чем суть возложенной на них важной миссии. В конце концов Мэт показал ему запечатанное письмо и сообщил, что везет его от дочери-наследницы к королеве. Всего лишь личное послание от дочери к матери, не более. Но Маллия, похоже, услышал только слова «королева Моргейз».
Мэт усмехнулся про себя. Глубокий карман его куртки приятно отягощался двумя кошельками, вес которых значительно увеличился с тех пор, как он взошел на корабль, а монет у него хватило бы еще и на то, чтобы заполнить пару других кошелей. Везло ему все же меньше, чем в ту первую, невероятную ночь, когда и кости, и все вокруг будто с ума посходило, но удача не оставила юношу. На третье утро Маллия отказался от попыток сдружиться с этой парой необычных пассажиров, участвуя в игре, но его денежный сундучок к этому времени уже значительно облегчился. После Арингилла он, по всей вероятности, и вовсе полегчает, так как у Маллии и провизии в кладовых изрядно поуменьшилось. А когда Мэт поглядел на людские толпы на причалах, то подумал, что тут у бедного капитана вряд ли будет много возможностей пополнить запасы.
Мысли Мэта вновь вернулись к письму, и усмешка на его лице сменилась задумчивостью. Несколько движений раскаленным в огне ножом – и печать с изображением золотой лилии аккуратно поддета. В письме не содержалось ничего интересного: Илэйн сообщала, что упорно занимается, делает успехи и горит желанием продолжать обучение. Она помнит свой дочерний долг и, поскольку, наказывая ее за побег, Престол Амерлин рекомендовала не вспоминать о случившемся, более не намерена касаться этой темы. Кроме того, Илэйн писала, что удостоена звания принятой и что свершилось это замечательное событие скорее, нежели она могла предполагать, и теперь ей доверены дела куда более важные, чем раньше, и в связи с поручением самой Амерлин ей, наверное, придется покинуть Тар Валон, впрочем лишь на короткий срок. Так что матери не следует беспокоиться.
Илэйн было легко призывать Моргейз не беспокоиться. Еще бы, Илэйн ведь и Мэта усадила на горячую сковородку. Скорей всего, это глупое письмо и было причиной слежки за ним, но даже Том ничего в этом письме не понял, не сумел выжать из него ничего вразумительного. Он только пожимал плечами да порой ворчал о тайнописи, шифрах, кодах и Игре Домов.
Сейчас, когда печать была восстановлена и само письмо находилось в безопасности, надежно зашитое в подкладку куртки, Мэт готов был биться об заклад, что о послании никто не узнает. Если кому-то позарез понадобится письмо, настолько, что он решит из-за него убить Мэта, то пусть попробует! «Раз уж я, Найнив, взялся отвезти это письмо, то будь все проклято, но я его доставлю, кто бы ни пытался меня остановить». Если же он снова встретит тех трех несносных женщин, они явно не обрадуются, услышав слова, что он им выскажет. «Если я когда-нибудь их встречу… О Свет, о таком обороте дел я и не задумывался!»
Когда швартовы были обмотаны вокруг кнехтов, на палубе появился Том с инструментами за спиной и узлом в руке. Невзирая на хромоту, он с гордым видом подошел к поручням, старательно следя за тем, чтобы ветер должным образом развевал полы его плаща, играя цветными лоскутами декоративных заплат, и с важным видом теребя свои длинные белые усы.
– Никто и не смотрит, Том, – произнес Мэт. – По-моему, они заметят менестреля, только если в руках у него будет окорок.
Том окинул пристань внимательным взглядом:
– Свет! Я слышал, что дела тут плохи, но не ожидал, что настолько. Бедные простаки. Похоже, половина из них просто голодает. Так что если ты и дальше намерен жить в соответствии со своими запросами, то второй твой кошелек мы отдадим за еду. Первый пойдет в уплату за комнату. Смотрю на тебя, и мне скоро плохо станет. Если ты и здесь будешь налегать на еду, как взял ныне в привычку, то недолго ждать, что оголодавший люд за этакое тебе мозги вышибет.
В ответ Мэт лишь улыбнулся.
Тяжело ступая, мимо прошел Маллия, подергивая кончик своей бороды и отдавая последние указания, – «Серую чайку» подтягивали к пирсу. Матросы установили сходни, и Санор, скрестив на груди могучие руки, встал на страже возле них – на случай, если толпа на причале попробует проникнуть на судно. Но никто так и не решился.
– Значит, здесь вы все же покидаете нас, – улыбнулся Маллия, но улыбка его была не столь радушной и предупредительной, какой могла бы быть. – Вы уверены, что я никак не могу помочь вам в дальнейшем? Сгори моя душа, никогда еще я не видел подобного столпотворения. Солдатам не мешало бы очистить пристань – если понадобится, то и мечом! Иначе приличному купцу на берег не сойти, не то что торговать. По-моему, лишь Санор сможет провести вас к гостинице через весь этот сброд.
«Ну да, конечно, чтоб ты сразу узнал, где мы остановились?! Нет уж, дудки!»
– Я хотел было подкрепиться, перед тем как сойти на берег, и, может быть, сыграть в кости, чтобы скоротать время… – (Бедный Маллия побледнел как полотно.) – Но пожалуй, подобными делами удобнее заниматься там, где пол устойчив и не ходит под ногами, как желе на блюдце. Так что мы покидаем вас, капитан. И благодарим за восхитительное плавание.
На лице капитана отразилось явное облегчение. Мэт же поднял свои вещи, взял в руку боевой посох, используя его как дорожную палку, и вместе с Томом направился к сходням. Маллия дошел с ними до трапа, провожая бормотанием, в котором смешались и неподдельная досада, и неискреннее сожаление, – и все потому, что такие важные пассажиры покидают его судно. Но Мэт был уверен, что капитана сильно расстраивает упущенный шанс снискать расположение благородного лорда Самона путем передачи последнему подробностей соглашения между Андором и Тар Валоном.
Пока Мэт с менестрелем протискивались сквозь толпу, Том недовольно ворчал:
– Я понимаю, что Маллия отнюдь не симпатичен, но стоило ли постоянно поддразнивать его? Насмехаться над ним? Тебе мало того, что ты уничтожил едва ли не все запасы провизии? Он ведь рассчитывал, что ему их хватит до самого Тира.
– К твоему сведению, – произнес Мэт, – я в последние два дня съедал не все. – К великому облегчению Мэта, однажды утром чувство голода совершенно пропало. Будто Тар Валон оборвал последнюю нить, которой удерживал его. – Бо́льшую часть еды я выбрасывал за борт, хотя улучить момент, чтобы никто этого не видел, было очень трудно.
Правда, теперь забавного в этом казалось мало – Мэта окружали измотанные голодные лица, причем среди них было немало детских.
– Маллия заслужил подобное к себе отношение, – добавил он. – Вспомни хотя бы судно, которое мы встретили вчера! Оно село на мель или что-то вроде того, а он не то что не остановился помочь – даже близко не подошел, сколько ему ни кричали.
Навстречу друзьям попалась женщина с длинными темными волосами, она могла бы показаться хорошенькой, если бы не крайняя степень истощения. Женщина заглядывала в лицо каждому встречному, будто искала кого-то в толпе. Мальчик ростом чуть выше ее пояса и две девочки поменьше с плачем цеплялись за юбку женщины.
– А еще он тогда завел разговор о речных бандитах и ловушках. По-моему, тот корабль на ловушку совсем не походил, – продолжал объяснять Мэт.
Том с трудом увернулся от возка на высоких колесах, к которому поверх груды скарба, укрытой парусиной, была привязана клетка с двумя визжащими поросятами. При этом менестрель едва не перелетел через тележку, которую тянули мужчина и женщина.
– А ты готов свернуть со своего пути, чтобы прийти на помощь людям, да? Странно, как это я сразу не догадался.
– Я помогу любому, кто заплатит, – твердо сказал Мэт. – Только в сказках дураки что-то делают за просто так.
Две девочки горько рыдали в юбку матери, мальчик тоже едва сдерживал слезы. Глубоко запавшие глаза женщины ненадолго остановились на Мэте, изучая его лицо. Потом взгляд ее обратился на других. Женщина, казалось, тоже готова была разрыдаться. Под влиянием внезапного побуждения Мэт нашарил в кармане деньги и высыпал женщине в руку пригоршню монет, даже не заботясь об их достоинстве. Она вздрогнула, недоверчиво разглядывая золото и серебро, на лице ее застыло непонимание, которое, впрочем, быстро сменилось радостной улыбкой, и слезы благодарности засветились в ее глазах.
– Купи им что-нибудь поесть. – Мэт кивком указал на детей и поспешил удалиться, прежде чем женщина обретет дар речи. И тут он поймал на себе пристальный взгляд Тома. – Ну что ты смотришь? Монеты приходят легко, пока есть кому играть со мной в кости.
Том медленно кивнул, но Мэт не был уверен, что менестрель понял его правильно. «Проклятый детский плач действовал мне на нервы, только и всего. А глупый менестрель, верно, думает, что я стану раздавать золото каждому нищему, который мне повстречается. Вот дурак!» Тут Мэт совсем запутался, так как подозревал, что последнее слово относилось не к Тому, а к нему самому.
Взяв себя в руки, он решил не вглядываться в лица встречных, пока наконец не заметил в конце причала того, кто интересовал его в данный момент больше всего. Лицо это принадлежало солдату, который направлял людей в город. На нем были красный мундир и кираса, но шлема он не носил. У солдата был облик много повидавшего седого ветерана, который красноречиво свидетельствовал, что он опытный рубака, младший командир, военачальник десятка подчиненных, вряд ли больше. Этот воин напомнил Мэту Уно, хотя у него оба глаза были на месте. Судя по его утомленному виду, солдат устал не меньше тех, кого он понукал.
– Проходи! – кричал он хриплым голосом. – Проклятье! Здесь стоять не положено! Пошевеливайтесь! В город идите, кому говорю!
Мэт остановился прямо перед солдатом и надел на лицо вежливую улыбку:
– Прошу прощения, капитан, вы не укажете, где я могу найти приличную гостиницу? И конюшню, где можно купить лошадей получше? Завтра с утра нам предстоит долгий путь.
Солдат осмотрел собеседника сверху донизу, оглядел Тома и его плащ менестреля, после чего вновь окинул тяжелым взглядом Мэта:
– Капитан, говоришь? Ну, парень, тебе повезет почище самого Темного, если ухитришься сыскать себе местечко на ночь. Где-нибудь в сарае. Бо́льшая часть этой толпы спит под забором. А если отыщешь лошадь, которую еще не забили и не съели, то тебе уж точно придется торговать ее с боем, потому что ни один хозяин не захочет продать свою клячу.
– Есть лошадей! – с отвращением пробормотал Том. – Неужто на этом берегу и впрямь так плохо дело? Королева, она что, и провианта не присылает?
– Совсем плохо дело, менестрель. – Солдату явно хотелось сплюнуть. – Беженцы пересекают реку быстрее, чем мельницы перемалывают зерно в муку, быстрее, чем фургоны подвозят продукты с ферм. Ладно, долго это не продлится. Все, пришел приказ. Завтра мы прекратим переправу. А тех, кто все равно попытается, отправим обратно.
Он снова напустился на людей, толпившихся на пристани, словно они и были виновниками всех проблем. Потом его тяжелый взгляд вновь остановился на Мэте.
– Ты занимаешь место, путник. Проходи. – Голос солдата сорвался в крик, предназначавшийся каждому, кто мог слышать: – Пошевеливайтесь! Проклятье! Здесь нельзя стоять! Двигайтесь! Давайте!
Мэт и Том присоединились к тонкому ручейку людей, телег и тачек, текущему к воротам в городской стене, в Арингилл.
Главные улицы города оказались запружены такими толпами, что под ногами невозможно было разглядеть плоские серые плиты, которыми были выложены мостовые. Казалось, людям некуда идти и они шагают в толчее без всякой цели или удрученно стоят по обеим сторонам улицы. Немногие счастливчики, успевшие что-то сохранить от прежнего достатка, держали в опущенных руках нехитрые пожитки или отчаянно прижимали к груди самые дорогие сердцу вещи. На глаза Мэту попались трое мужчин, баюкающих в руках часы, и с дюжину или больше – с серебряными блюдами или кубками. Но женщины прижимали к груди детей. Стоголосый ропот наполнял воздух, создавая многозвучный тревожный фон заботы и беспокойства. Мэт проталкивался сквозь толпу, нахмурившись и выискивая по сторонам вывеску гостиницы или хотя бы намек на нее. Застройка города была беспорядочна – чередование дерева, камня, кирпича; бок о бок стояли дома, крытые черепицей, шифером, соломой.
– Это не похоже на Моргейз, – пробурчал Том себе под нос после долгого молчания, его кустистые брови устало опустились вниз, подобно белым стрелам, лохматыми остриями к носу.
– Что не похоже? – рассеянно спросил Мэт.
– Прекратить переправу. Отослать людей восвояси. Характер у нее, правда, резкий, как молния, но сердце мягкое и сочувствующее голодным и обездоленным, – отозвался Том, недоуменно качая головой.
И тут Мэт увидел вывеску, она гласила «Речник», а под надписью был нарисован босой парень без рубашки, танцующий джигу. Туда-то Мэт и направился, наискось пересекая улицу и раздвигая толпу при помощи своего посоха.
– Ну а кому бы это быть, как не ей? Она, кто ж еще! Ладно, Том, забудь о Моргейз. До Кэймлина еще далеко. Давай-ка вначале посмотрим, сколько золота с нас запросят за кровать на одну ночь.
Большой зал «Речника» оказался так же забит людьми, как и улица. Услышав требования Мэта, хозяин гостиницы принялся хохотать так, что затряслись его многочисленные подбородки:
– Да мы всей семьей ютимся вчетвером на одной кровати! Если бы ко мне пришла родная мать, я и то не смог бы дать ей одеяло и место у огня.
– Как вы могли заметить, я – менестрель. – Голос Тома вызвал эхо даже в переполненном помещении. – Вне всяких сомнений, у вас найдется хотя бы пара соломенных тюфяков где-нибудь в углу в качестве платы за то, что я буду развлекать ваших постояльцев занимательными рассказами, фокусами, глотанием огня и жонглированием.
Хозяин расхохотался ему в лицо.
Когда Мэт выволакивал менестреля обратно на улицу, Том проворчал своим обычным тоном:
– Ты не дал мне даже заикнуться о конюшне. А я наверняка сумел бы выбить нам место хотя бы на сеновале.
– На сеновалах и в амбарах я уже наспался, с тех пор как покинул Эмондов Луг, – буркнул Мэт. – И под кустами, кстати, тоже. Я хочу ночевать в кровати.
Но в следующих четырех гостиницах, которые попались им на пути, хозяева отказывали так же, как и в первой. Из последних двух их едва не вытолкали взашей, когда Мэт предложил хозяевам сыграть в кости на постель. И когда хозяин пятой, между прочим именуемой «Славная королева», заявил им, что не в состоянии дать соломенный тюфяк и самой королеве, Мэт вздохнул и спросил:
– А как насчет конюшни? Мы вполне могли бы устроиться на сеновале за ту же плату.
– Моя конюшня для лошадей, – ответил круглолицый хозяин. – А не для той прорвы народу, что шатается по городу.
До появления Мэта и Тома владелец гостиницы занимался тем, что заботливо протирал столовое серебро. Теперь он полюбовался только что отполированным серебряным кубком и, открыв дверцу, убрал его во чрево буфета, пристроив рядом с другими, явно принадлежавшими разным сервизам. Верхняя часть буфета опиралась на широкую столешницу, и на ней, за буфетной дверцей, Мэт заметил стаканчик из тисненой кожи. Стаканчик для игры в кости.
– Я не пускаю ночевать в конюшню, чтобы лошади не пугались, – продолжал тем временем хозяин. – А то пустишь кого, и он, чего доброго, удерет вместе с ними. Проезжие хорошо платят мне за конюшню, рассчитывая на заботливое обращение с животными и их сохранность, к тому же у меня самого там в стойлах пара лошадей. И в моей конюшне кроватей для вас нет.
Мэт же задумчиво глядел на стаканчик для костей. Потом достал из кармана золотую андорскую крону и положил ее на прилавок. Чуть погодя рядом легла серебряная марка Тар Валона, потом золотая, а замкнула ряд золотая тайренская крона. При виде монет хозяин гостиницы облизал внезапно пересохшие губы. Мэт добавил две иллианские серебряные марки, еще одну андорскую крону и посмотрел на трактирщика, на округлом лице которого отразилось мучительное колебание. Мэт потянулся сгрести деньги обратно в карман. Но ладонь хозяина дотянулась до монет первой.
– Пожалуй, вы двое не очень обеспокоите лошадей.
Мэт улыбнулся:
– Кстати, о лошадях. Сколько стоит пара ваших? Оседланных и с упряжью, конечно.
– Я не собираюсь продавать своих лошадей, – ответил хозяин, подхватывая монеты с прилавка.
Мэт взял стаканчик и выразительно потряс. Застучали кости.
– Ставлю вдвое больше против лошадей, седел и уздечек. – Теперь он слегка потряс карман, чтобы красноречивый звон монет убедил хозяина в платежеспособности постояльца и обеспеченности его ставки. – Один мой бросок против лучшего из двух ваших!
Он готов был рассмеяться, увидев алчный блеск в глазах хозяина.
Когда Мэт переступил порог конюшни, то первым делом заглянул в полудюжину стойл с лошадьми и отыскал пару гнедых меринов. Были они не ахти, но главное их достоинство заключалось в том, что принадлежали они теперь Мэту. Нечищеные и неухоженные создания выглядели тем не менее неплохо, учитывая, что все конюхи, за исключением одного, от хозяина сбежали. Сам трактирщик о сбежавших отозвался с явным негодованием, как и об их необоснованных жалобах на то, что они-де не могут прожить на те гроши, что хозяин им платит. Ушат презрения достался и единственному оставшемуся конюху: этот бессовестный имел наглость заявить, что уходит домой спать, потому что он, видите ли, устал работать за троих.
– Пять шестерок! – пробормотал Том за спиной у Мэта.
Менестрель скептически оглядывал конюшню, видимо сожалея, что мысль переночевать в обществе лошадей пришла на ум именно ему, и находя эту идею не столь привлекательной, какой она представлялась в первой гостинице. В лучах заходящего солнца, врывающихся в большие двери, кружились пылинки. Веревки, на которых поднимали кипы сена, сейчас свисали с блоков на балках, подобно увядшему плющу. Сеновал наверху был погружен в полумрак.
– Когда он выбросил четыре шестерки и пятерку со второго броска, то посчитал, что ты наверняка проиграл. Точно так же, признаться, подумал и я, – продолжал Том. – Ведь в последнее время ты не на каждом броске выигрываешь!
– Я выигрываю достаточно.
Мэт как будто был даже доволен, что не каждый его бросок приносил выигрыш. Везение, конечно, везением, но при воспоминании о том вечере по спине все еще пробегал мороз. В те минуты, когда он тряс стаканчик, Мэт отнюдь не был уверен, как лягут кости, сколько очков выпадет. Юноша забросил свой посох наверх, на сеновал, и тут ударил гром. Мэт вскарабкался на сеновал по шаткой лесенке и окликнул Тома:
– Это была хорошая мысль! Мне кажется, сегодня ночью лучше иметь крышу над головой, а не мокнуть под ливнем.
Бо́льшая часть сена была сложена кипами вдоль стен конюшни, но места расстелить плащ вполне хватало. Пока Том влезал на сеновал, Мэт достал из торбы два каравая хлеба и треугольный кусок сыра с зелеными прожилками. Хозяин гостиницы, имя которого было Джерал Флорри, расстался с этим богатством, лишь получив столько денег, сколько во времена поспокойнее стоила бы одна из его лошадей. Когда Том с Мэтом приступили к трапезе, запивая еду водой из своих дорожных фляжек – вина у Флорри не было ни за какие деньги, – по крыше забарабанил дождь. Покончив с ужином, Том достал трутницу, набил табаком трубку с длинным чубуком и со всеми удобствами расположился покурить.
Мэт лежал на спине, уставившись в сумрак под крышей и размышляя о том, кончится ли дождь к утру, – очень уж ему хотелось как можно скорей избавиться от письма. И вдруг в конюшне раздался резкий скрип несмазанного колеса. Мгновенно перекатившись к краю сеновала, Мэт посмотрел вниз. Сумерки хоть и сгустились, но в полумраке еще многое можно было разглядеть.
Стройная женщина, только что вошедшая из-под дождя в конюшню, опустила наземь оглобли своей тележки с большими колесами и устало разогнула спину. Снимая с плеч плащ и стряхивая с него капли дождя, она что-то бурчала себе под нос. Волосы ее были заплетены во множество тоненьких косичек, шелковое платье – Мэт почему-то решил, что оно бледно-зеленого цвета, – было на груди щедро украшено причудливой вышивкой. Когда-то это платье было великолепным, теперь же оно обтрепалось и запачкалось. Женщина потерла кулаками поясницу, снова произнеся что-то низким голосом, потом быстро подошла к дверям конюшни и пристально вгляделась в дождевую завесу. Так же поспешно она потянула створки на себя и плотно затворила двери, отчего все помещение погрузилось во мрак. В темноте послышались отчетливое шуршание, позвякивание, хлюпанье, и внезапно в фонаре, который женщина держала в руках, вспыхнул яркий язычок пламени. Она огляделась, заметила в стене крюк, повесила на него фонарь, а потом стала копаться под парусиной, покрывавшей тележку.
– Быстро она управилась, – тихо произнес Том, не разжимая зубов и не вынимая изо рта трубки. – В этакой темноте, высекая огонь кресалом, недолго и конюшню спалить.
Пришелица вновь появилась в круге света с краюхой хлеба, которая была, скорее всего, черствой, так как женщина ела медленно, несмотря на явный голод.
– У нас сыра не осталось? – прошептал Мэт.
Том в ответ лишь покачал головой.
Женщина вдруг начала принюхиваться, видимо почувствовав запах табачного дыма. Мэт уже готов был встать и обнаружить себя, но тут одна из дверных створок вновь отворилась.
Женщина пригнулась, готовая бежать, но из-под дождя навстречу ей шагнули четверо мужчин, на ходу сбрасывая мокрые плащи. Под плащами оказались светлые куртки с широкими рукавами и вышивкой на груди, мешковатые штаны также были богато расшиты сверху донизу. Одежда могла бы показаться смешной, если бы не плотно сбитые фигуры и мрачные лица самих мужчин.
– Ну что, Алудра, – проговорил один, в желтой куртке, – похоже, бежала ты не так быстро, как тебе хотелось, а?
Мэт отметил про себя, что у незнакомца в желтом весьма необычный выговор.
– Таммуз, – женщина произнесла это имя так, будто оно было ругательством, – тебе что, мало? Ты добился, чтобы меня вышвырнули из гильдии, хотя именно из-за тебя все не ладилось! Хоть и вымахал с быка, а мозги куриные, вот и напортачил. А теперь еще меня преследуешь. – У нее был тот же чудной выговор, что и у мужчины. – Или ты думаешь, что я рада тебя видеть?
Тот, кого назвали Таммузом, засмеялся:
– Дура ты, Алудра, и я это всегда знал. Если бы ты просто исчезла, то могла бы еще долго прожить где-нибудь в глуши. Но ты ведь не могла позабыть наших секретов, а? Надеялась, что мы ничего не узнаем? Ты пыталась зарабатывать на жизнь тем, на что имеет право только гильдия, только она одна. – Внезапно в его руке сверкнул нож. – С каким же удовольствием я перережу тебе горло, Алудра!
Мэт понял, что делает, лишь в тот миг, когда, уже поднявшись с места, крепко ухватился за одну из свисающих с потолка двойных веревок и прыгнул с сеновала вниз. «Чтоб мне сгореть, дураку распроклятому!» – только и успело промелькнуть у него в голове.
В следующее мгновение он врезался в разодетую четверку, и мужчины попадали наземь, точно кегли после удачного броска увесистого шара. Веревка выскользнула из рук Мэта, и он покатился по устланному соломой полу, рассыпая вокруг монеты из карманов и под конец въехав в стенку стойла. Когда юноша поднялся, все четверо незнакомцев были уже на ногах. И в руках у всех четверых сверкали ножи. «Вот же ослепленный Светом дурак! Чтоб мне сгореть! Вот чтоб мне сгореть!»
– Мэт!
Юноша поднял голову, и Том кинул ему посох. Мэт на лету поймал свое оружие, и вовремя – в следующий миг нож Таммуза отлетел в сторону, а сам он получил концом посоха в висок. Таммуз рухнул. Но остальные трое уже наседали на Мэта, и юноша вовсю завертел посохом, отбиваясь от хищной стали, рассыпая хлесткие удары по коленям, лодыжкам, ребрам и выбирая момент, чтобы довершить все ударом по голове. Все слилось в лихорадочно краткий миг. Когда последний из нападавших свалился наземь, Мэт застыл на пару секунд, потом поднял взгляд на женщину:
– Вы нарочно выбрали именно эту конюшню, чтобы вас тут убивали?
Она сунула кинжал с тонким лезвием обратно в ножны, висевшие у нее на поясе:
– Я хотела тебе помочь, но побоялась, что, если я сделаю к тебе хоть шаг с клинком в руке, ты примешь меня в суматохе за одного из этих шутов-переростков. А эту конюшню я выбрала потому, что дождь, как известно, мокрый, как и я, а ее никто не сторожил.
Она была старше, чем показалось Мэту, лет на десять-пятнадцать старше его, но все равно хорошенькая, с большими темными глазами и маленьким ротиком, до того пухлым, будто его обладательница надула губки. «Или изготовилась к поцелую». Мэт хохотнул и оперся на свой боевой посох:
– Ну, что сделано, то сделано. Наверное, вы вовсе не пытались вывалить на наши головы мешок злосчастья.
Прихрамывая на больную ногу, по лестнице спустился Том, и Алудра смотрела теперь то на него, то на Мэта. Менестрель снова надел плащ, без которого он редко позволял любоваться собой, особенно при знакомстве.
– Как будто в сказаниях, – промолвила женщина. – Я спасена менестрелем и юным героем от этих… – Она нахмурилась и поглядела на громил, распростертых на земляном полу. – От этих ублюдков, чьи матери были свиньями!
– Почему они хотели убить вас? – спросил Мэт. – Он что-то о каких-то секретах говорил.
– Секреты, – в голосе Тома послышались раскатистые артистические нотки, как на представлении, – тайны об устройстве фейерверков, если я не ошибаюсь. Вы – иллюминатор, верно? – Он галантно поклонился, церемонно взмахнув полами плаща. – Я – Том Меррилин, менестрель, как вы изволите видеть. – И, точно вспомнив что-то малозначительное, но все же достойное упоминания, Том добавил: – А этого молодого человека, обладающего дарованием находить на свою голову неприятности, зовут Мэт.
– Я была иллюминатором, – холодно, с некоторым ожесточением произнесла Алудра. – Но эта свинья Таммуз испортил представление для короля Кайриэна и к тому же чуть не разнес весь квартал гильдии, весь поселок нашего цеха! А поскольку тамошней старейшиной цеха была я, то именно меня гильдия и сочла виновной в происшествии. – В голосе ее послышались оборонительные нотки. – Что бы ни болтал Таммуз, секретов гильдии я не раскрываю. Но и голодать я не намерена, раз умею устраивать фейерверки. А поскольку из гильдии меня исключили, то ее законы на меня не распространяются.
– Галдриан, – произнес Том, и в тоне его было то же напряжение, что и в голосе Алудры. – Он теперь мертвый король и фейерверков никогда больше не увидит.
– Гильдия. – Женщина устало вздохнула. – Они все обвиняют меня, будто это из-за меня разгорелась война в Кайриэне, будто та бедственная ночь, только она одна привела к смерти Галдриана. – Том скривился, а Алудра продолжила: – Наверное, мне здесь больше нельзя оставаться. Таммуз и остальные эти буйволы скоро очнутся. Скорее всего, на этот раз они заявят солдатам, что я украла то, что на самом деле изготовила сама.
Она испытующе посмотрела сперва на Тома, потом на Мэта, сдвинула брови и, видимо приняв решение, произнесла:
– Я должна отблагодарить вас, но денег у меня нет. Однако у меня есть нечто не менее ценное, чем золото. Может быть, даже лучше золота. Посмотрим, что вы скажете.
И когда она принялась рыться под парусиной в тележке, Мэт переглянулся с Томом. «Я помогу любому, кто заплатит». Ему показалось, что в голубых глазах Тома мелькнуло понимание.
Алудра выбрала из нескольких одинаковых узлов один – короткий рулон в плотной промасленной материи. Сверток был чуть больше фута в обхвате. Опустив его на солому, она развязала стягивающие сверток шнуры и раскатала рулон по полу. По всей длине тянулись четыре ряда карманов, верхние карманчики были маленькие, во втором ряду – побольше, а в четвертом – самые большие. Во всех лежали покрытые воском бумажные цилиндры. Над срезом кармана торчали их утолщенные концы, от которых тянулись темные шнуры.
– Фейерверки, – сказал Том. – Я так и знал. Алудра, мы не примем такого подарка! Вы можете продать только это, и вам хватит на десять дней проживания в хорошей гостинице, превосходно питаясь каждый день. Правда, не здесь, не в Арингилле.
Опустившаяся на колени возле длинного куска промасленной ткани, Алудра лишь фыркнула в ответ на его слова.
– Успокойся, ты, старый. – Голос ее звучал совсем не обидно. – Разве мне нельзя отблагодарить вас? Выказать свою признательность? По-твоему, я отдала бы это, если б у меня не имелось запаса для продажи? Слушайте меня внимательно.
Мэт смотрел как зачарованный. Фейерверки за всю свою жизнь он видел только дважды. В Эмондов Луг их привозили торговцы – на го́ре Совету деревни, расходы немереные. Будучи десятилетним мальчишкой, он вознамерился распотрошить один фейерверк, чтобы посмотреть, что там внутри, но поднялся такой шум-гам! Такой переполох! Сам мэр, Бран ал’Вир, задал Мэту знатную трепку; Дорал Барран, бывшая тогда Мудрой, как следует высекла его; а отец, когда Мэт явился домой, еще добавил – ремнем. Целый месяц с ним никто в деревне не разговаривал, за исключением Ранда и Перрина, которые наперебой объясняли ему, какой он остолоп. Мэт потянулся было потрогать один из цилиндров, но Алудра шлепнула парня по руке:
– Сначала выслушай! Ясно? Вот эти, самые маленькие, лишь громко взрываются. – Указанные цилиндры были не больше мизинца Мэта. – Эти, следующие, громко взрываются и при этом ярко вспыхивают. Другие, вот эти, оглушительно хлопают, яркая вспышка, и еще они испускают столб искр. А вот те, последние, – (эти цилиндрики оказались толще его большого пальца), – делают то же самое, но искры они дают разных цветов. Очень похоже на ночной цветок, только в небе.
«Ночной цветок?» – подумал Мэт.
– С ними нужно быть очень осторожным. Вот, смотри, запальный фитиль. Самый длинный. – Поймав озадаченный взгляд Мэта, она помахала у него перед носом одним из длинных темных шнуров. – Да, этот вот!
– Это там, где нужно поджигать, – пробормотал Мэт. – Это я знаю.
Том булькнул горлом и принялся поглаживать усы костяшками пальцев, будто пряча улыбку. Алудра хмыкнула:
– М-да… Это там, где нужно поджигать… Да, так. Рядом с ними не стой. Тем более рядом с самыми большими. Как подпалил фитиль, так и отбегай подальше. Понял меня? – Она ловко свернула материю. – Можешь сам ими позабавиться, можешь, если пожелаешь, продать. Но помни: никогда не клади их слишком близко к огню. От огня они взрываются. А если они взорвутся все вместе, разом, то могут и дом разрушить. – Алудра завязала шнурочки, поколебалась и добавила: – И последнее, хотя это ты, скорее всего, знаешь. Не вскрывай их, как поступают иные дураки, желая узнать, что там внутри. Иногда содержимое взрывается от соприкосновения с воздухом – и огня никакого не надо. Тебе может пальцы оторвать, а то и руку.
– Я слышал об этом, – сухо произнес Мэт.
Алудра, нахмурившись, взглянула на него, будто подозревая в намерении вскрыть фейерверк, но потом все-таки подтолкнула связку к Мэту:
– Вот. А теперь мне надо идти, пока не очухались эти отродья козлов. – Глянув сквозь приоткрытую дверь на шумящий в ночи дождь, Алудра вздохнула. – Может, найду где-нибудь местечко посуше. А завтра отправлюсь в сторону Лугарда. Эти свиньи, скорее всего, решат, что я двинулась в Кэймлин. А?
Мэт внезапно вспомнил о черствой краюхе, которую ела Алудра, а также о том, что до Лугарда намного дальше, чем до Кэймлина. А Алудра говорила, что денег у нее нет. Но на фейерверки еды не купишь, нужно еще найти кого-то, кто может позволить себе роскошь их приобрести. На золото и серебро, вывалившееся у Мэта из карманов во время схватки, она даже не взглянула, хотя в свете фонаря монеты ярко вспыхивали на соломе, как бы напоминая о себе. «О Свет! Нельзя же, чтобы она ушла голодной. Как же мне это сразу не пришло в голову?» Юноша торопливо зачерпнул из кармана сколько мог монет:
– Э-э… Алудра… У меня, как видите, их много. Я думал, может быть… – Он протянул ей деньги. – Я всегда смогу выиграть еще больше.
На мгновение Алудра замерла, успев набросить плащ только на одно плечо, потом обернулась к Тому и улыбнулась. Надев плащ и закутавшись в него, она сказала:
– Он ведь еще совсем юн, а?..
– Он молод, – согласился Том. – И совсем не так плох, как сам считает. По крайней мере, иногда не так уж плох.
Мэт зыркнул на обоих и опустил руку.
Алудра взялась за оглобли тележки и направилась к двери, от души пнув под ребра попавшегося ей по пути Таммуза. Тот лишь слабо застонал.
– Алудра, мне бы хотелось кое о чем спросить, – вдруг сказал Том. – Как вам удалось так быстро зажечь фонарь в полной темноте?
Женщина остановилась в дверях и улыбнулась, взглянув на Тома через плечо:
– Хочешь, чтобы я раскрыла все свои секреты? Конечно, я благодарна вам, но любовью не воспылала. Этот секрет к тому же даже гильдии неизвестен, так как я открыла его сама. Больше не скажу ни слова. Когда я доведу свое изобретение до ума, когда мои палочки будут работать так, как мне надо, они принесут мне целое состояние. – Алудра налегла на оглобли, выкатила тележку под дождь, и ночь поглотила ее.
– Палочки? – промолвил Мэт, недоумевая, уж не тронулась ли Алудра чуточку умом.
Таммуз снова застонал.
– Парень, нам тоже лучше последовать ее примеру, – заметил Том. – Иначе выбор у нас будет небогат. Или перерезать четыре глотки – или следующие несколько дней объясняться с гвардией королевы. Ведь гвардейцев эти молодцы наверняка на нас натравят, хотя бы от злости. А причин злобствовать у них хоть отбавляй.
По телу одного из сотоварищей Таммуза пробежала судорога, и он пробормотал что-то невнятное, похоже приходя в сознание.
К тому времени, как Мэт с Томом оседлали лошадей и собрали свои вещи, Таммуз уже стоял на четвереньках с безвольно мотающейся головой, другие тоже застонали и зашевелились.
Прыгнув в седло, Мэт посмотрел в дверной проем на ливень, который хлестал теперь с удвоенной силой.
– Распроклятый герой, – пробормотал он. – Том, если мне вновь вздумается корчить из себя героя, пни меня посильнее.
– Можно подумать, ты поступил бы иначе!
Мэт глянул на менестреля исподлобья, натянул поглубже капюшон и поправил плащ, полами которого прикрыл драгоценный сверток, привязанный к задней луке седла. Хоть ткань и промаслена, укрыть фейерверки от дождя, рассудил Мэт, будет нелишним.
– Том, просто пни меня!
Ударив лошадь каблуками по ребрам, Мэт галопом погнал ее в дождливую ночь.

Глава 41. Клятва охотника

«Снежный гусь» подходил к длинным каменным причалам Иллиана, паруса были свернуты, и судно шло на веслах. Перрин стоял на корме, следя за стаей длинноногих птиц, вышагивавших в высокой болотной траве, заросли которой опоясывали огромную гавань. Небольших белых журавлей юноша узнал, как опознал и их родичей, больших голубых журавлей. Но многие из хохлатых птиц, с гребнями красных и розовых перьев, а то и с плоскими, шире утиных клювами, были ему неизвестны. Над акваторией гавани парили чайки, какая-то черная птица скользила над самой поверхностью воды, вспарывая нижней частью длинного острого клюва волны и оставляя узкий след. Суда втрое-вчетверо длиннее «Снежного гуся» стояли на якоре, занимая почти все пространство гавани; одни ожидали, когда освободится место у причалов, другие – прилива, который позволил бы им выйти за волнорез, ограничивающий акваторию порта. Маленькие рыбачьи лодки сновали у кромки травы, иногда забираясь в извилистые протоки, на каждой было по три-четыре человека, люди возились с сетями, которые свешивались со специальных шестов на бортах.
Просоленный ветер слегка ослаблял жару. Солнце клонилось к горизонту, пройдя половину пути до заката, но было жарко, как в полдень. Воздух казался Перрину отсыревшим, и только так он мог о нем думать. Отсыревший. В нос бил непередаваемый запах свежей рыбы с лодок, дух гниющей рыбы и ила с болота и кислое зловоние со стороны большой дубильни, расположенной на голом островке – проплешине в болотной траве.
Капитан Адарра что-то громко пробормотал за спиной Перрина, заскрипел румпель, и «Снежный гусь» чуть изменил курс. Босые матросы работали длинными веслами, беззвучно наклоняясь назад и вперед. Перрин мельком посмотрел на них.
Взгляд его остановился на дубильне, где одни работники скребли растянутые на рамах шкуры, а другие длинными кольями доставали сырье из глубоких чанов. Потом шкуры на тачках отвозили в длинный низкий сарай, расположенный на краю двора. Некоторые из них снова отправляли в чаны, в которые потом заливалось что-то из больших глиняных сосудов. Одна такая мастерская выделывала в день больше кож, чем обрабатывалось во всем Эмондовом Лугу за несколько месяцев. На другом островке, чуть подальше, тоже виднелась дубильня.
На самом деле Перрину были безразличны и корабли, и рыбацкие лодки, и кожевенные мастерские, птицы его тоже не очень интересовали – хотя любопытно было, как те светло-розовые ловят рыбу своими плоскими клювами, а некоторые выглядели вполне съедобными, – но рассматривать окрестности было куда приятнее, чем следить за тем, что происходило на палубе «Снежного гуся». В случае чего и топор, висевший у него на поясе, был бы бесполезен. «И каменная стена не могла бы меня защитить», – подумал Перрин.
Казалось, Морейн осталась абсолютно равнодушна к тому, что Заринэ («Я не буду звать ее ни Фэйли, ни как-нибудь иначе. Мало ли чего ей хочется! Она не сокол!») известно, что она Айз Седай, хотя то, что Перрин скрыл от нее это обстоятельство, не могло не расстроить Морейн. «Немного расстроилась. Всего лишь обозвала дураком». Тогда Морейн, казалось, не беспокоило и то, что Заринэ – охотник за Рогом. Но Заринэ оказалась, по мнению Перрина, чересчур общительной, и из разговоров с ней Морейн узнала о многом – о том, что девушка полагает, будто они приведут ее к Рогу Валир, также ей стало известно и о том, что Перрин знал об этом, но ничего ей не сообщил. Вот тогда в холодном взгляде темных глаз Морейн что-то изменилось, и юноша теперь чувствовал себя так, будто его в трескучий мороз с головой окунули в сугроб. Айз Седай ничего не сказала, но смотрела на парня слишком часто и сурово, что не приносило ему успокоения.
Перрин украдкой оглянулся и вновь углубился в созерцание побережья. На палубе, неподалеку от лошадей, привязанных между мачтами, сидела Заринэ, узелок и темный плащ лежали подле нее. Узкая, с разрезом юбка ее была аккуратно выглажена. Девушка с деланым интересом разглядывала верхушки башен и крыши домов приближающегося города. Морейн тоже изучала Иллиан, стоя рядом с гребцами, ворочающими длинными веслами. Но она то и дело бросала на Заринэ тяжелые взгляды из-под глубокого капюшона, сшитого из мягкой серой ткани. «Неужели ей не жарко в шерстяном плаще?» – удивился Перрин. Его собственная куртка была расстегнута, а рубашка у горла расшнурована.
Заринэ встречала взгляды Айз Седай с улыбкой, но каждый раз, когда Морейн отворачивалась, непроизвольно сглатывала и вытирала лоб.
Перрину только оставалось восхищаться тем, как она улыбалась под взглядом Морейн. Сам он не осмелился бы так себя вести. Он никогда не видел, чтобы Айз Седай потеряла самообладание, уж лучше бы она кричала, впав в ярость, только б не смотрела так пристально. Он был согласен на что угодно. «Свет! Может, и не на что угодно! Может, проще все-таки безропотно сносить ее взгляды!»
Лан сидел еще ближе к носу судна, чем Морейн. Меняющий цвета плащ Стража был упакован в дорожную сумку, лежавшую у его ног. Якобы всецело поглощенный изучением клинка своего меча, он, похоже, не очень-то скрывал, как забавляет его все происходящее на корабле. Иногда даже казалось, что на губах Лана появляется тень улыбки. Впрочем, в последнем Перрин не был уверен. Если захотеть, тень улыбки можно отыскать даже на кувалде. Обе женщины, без сомнения, принимали эти усмешки на свой счет, но казалось, Страж оставался равнодушен к нахмуренным взглядам, которые они молча бросали на него.
Несколькими днями раньше Перрин слышал, как Морейн ледяным голосом спрашивала у Лана, что смешного он видит.
– Я никогда не посмею смеяться над тобой, Морейн Седай, – спокойно ответил тот. – Но если ты на самом деле собираешься отослать меня к Мирелле, я должен привыкать улыбаться. Говорят, что Мирелле любит шутить со своими Стражами. Гайдин должен уметь смеяться над остротами тех, с кем связан узами. Ведь и ты часто отпускаешь язвительные замечания, над которыми можно посмеяться. Надеюсь, ты будешь шутить чаще, если я все-таки останусь с тобой.
Казалось, взгляд Морейн пригвоздит Лана к мачте, но Страж даже не моргнул. Рядом с Ланом холодная сталь показалась бы мятой жестью.
Команда наблюдала за Морейн и Заринэ в полном молчании, не отвлекаясь от работы. Капитан Адарра то и дело склонял голову набок, будто становился свидетелем того, чего не должен видеть. Теперь он не кричал, как вначале, а все распоряжения отдавал шепотом. Все знали, что Морейн – Айз Седай, все видели: она в дурном настроении. Перрин винил себя в том, что позволил девушке втянуть себя в яростный спор; и он не был уверен, что именно Заринэ, а не он первый произнес слова «Айз Седай»; и то, что это стало известно команде, очень его беспокоило. «Проклятая женщина! – Он сам не знал, кого имел в виду – Заринэ или Морейн. – Если она сокол, кто же тогда ястреб? Что получится, если мне на голову свалятся две  такие особы? Свет! Нет! Она не сокол, и кончено». Единственным приятным следствием всего этого было то, что в присутствии рассерженной Айз Седай никто из матросов не смотрел лишний раз в сторону Перрина.
Лойала нигде не было видно. Когда Морейн и Заринэ поднимались вместе на верхнюю палубу, он оставался в душной каюте и работал над своими записями. Так он утверждал. Лишь ночью огир выходил на палубу покурить свою трубку. Перрин не понимал, как тот переносит жару у себя в каюте, и полагал, что уж лучше общество Заринэ и Морейн, чем спертый воздух внизу.
Вздохнув, Перрин вновь посмотрел на Иллиан. Этот город, к которому приближалось судно, был таким же большим, как Кайриэн или Кэймлин, – собственно, других больших городов Перрин и не видел; Иллиан постепенно вырастал из огромного, простирающегося на мили болота, подобного морю волнующейся травы. У Иллиана не было стен, и весь он, казалось, состоял из дворцов и башен. Здания, сложенные из светлого камня, различались по оттенкам: сероватые, красноватые, даже зеленоватые; некоторые дома были покрыты белой штукатуркой. Скаты крыш, выложенные разноцветной черепицей, сверкали на солнце. Возле длинных причалов стояло множество судов, по сравнению с которыми «Снежный гусь» казался карликом. Суда жались к причалам в ожидании разгрузки или погрузки. В дальнем конце города расположились верфи, где можно было различить несколько больших кораблей, находящихся на разной стадии постройки – от остовов с толстыми деревянными ребрами до почти законченных, готовых к спуску на воду.
Наверное, Иллиан достаточно большой город, чтобы удержать волков на почтительном расстоянии. Да и вряд ли они будут охотиться на этих болотах. «Снежный гусь» значительно обогнал волков, следовавших за ним по берегу от самых гор. Теперь, как ни тянулся к ним мысленно Перрин, он ничего не чувствовал. Необычное чувство опустошения, давшее ему то, чего он желал. После той, первой ночи сны Перрина были его собственными – по большей части. Иногда Морейн холодным тоном справлялась о них, и Перрин говорил правду. Дважды он оказывался в том причудливом волчьем сне, и оба раза появлялся Прыгун и прогонял его прочь, говоря, что он еще слишком молод, слишком неопытен. Перрин не понимал, что ценного для себя Морейн извлекает из его слов, – она ничего не объясняла, но несколько раз говорила, чтобы он был осторожен.
– Как будто я и сам не знаю, – ворчал Перрин.
Он уже почти привык к тому, что погибший Прыгун вроде бы и не мертв – по крайней мере, в волчьих снах. За спиной у Перрина вновь послышалось шарканье сапог капитана Адарры и его тихое бормотание – капитан не решался заговорить громко.
Канаты, раскручиваясь, полетели с судна на берег. Пока их обматывали вокруг каменных кнехтов, стоящих вдоль причала, хрупкого сложения капитан бегал по палубе, яростно шепча приказания. Судно было оснащено специальным механизмом для спуска лошадей на причал, он был установлен по прибытии так же быстро, как и основные сходни. Боевой конь Лана неожиданно начал лягаться, чуть было не сломав стрелу, которой его поднимали. Огромному лохматому жеребцу Лойала потребовались две грузовые стрелы.
– Честь… – зашептал, поклонившись, Адарра, когда Морейн ступила на широкие сходни, – большая честь для меня услужить вам, Айз Седай.
Она закрыла лицо своим глубоким капюшоном и прошествовала на берег, даже не взглянув на капитана.
Лойал не вышел из каюты, пока все, включая лошадей, не оказались на причале. Огир, неуклюже ступая по доскам сходней, двинулся на пристань, на ходу пытаясь надеть свою длинную куртку, несмотря на то что руки его были заняты огромными седельными вьюками и свернутым в скатку полосатым одеялом, да и на локте у него висел плащ.
– Я не заметил, как мы прибыли, – громыхнул его голос – впрочем, слегка приглушенно. – Я перечитывал свою… – Тут он, взглянув на Морейн, умолк.
Та, казалось, была всецело поглощена наблюдением за тем, как Лан седлает Алдиб, но уши у огира нервно задергались, совсем как у кота.
«Свои записи, – подумал Перрин. – Надо будет как-нибудь посмотреть, что же он там обо всем этом написал». Вдруг что-то защекотало ему шею сзади, и Перрин подскочил чуть ли не на фут, только потом учуяв, что сквозь запах дегтя и зловоние доков до него донесся свежий травяной аромат.
Заринэ с улыбкой пошевелила пальцами:
– Видишь, фермерский сынок, что я могу сделать лишь одним движением пальцев? Представляешь, как высоко ты подпрыгнешь, если я…
Он уже устал ловить взгляды этих темных, чуть раскосых глаз. «Может, она и прехорошенькая, но смотрит на меня так, как я смотрел бы на неизвестный мне инструмент, стараясь сообразить, каким образом он сделан и для чего его лучше приспособить».
– Заринэ… – Голос Морейн звучал, как всегда, холодно и невозмутимо.
– Меня зовут Фэйли, – твердо ответила Заринэ и на какое-то время своим рельефным носом действительно напомнила сокола.
– Заринэ, – спокойно повторила Морейн, – теперь наши дороги расходятся. Свою охоту тебе лучше вести не с нами. Так, кстати, будет и безопаснее.
– А я считаю, что нет. – Заринэ тоже не изменила тона. – Охотник должен идти по следу. А след, который оставляете вы четверо, слишком заманчив, чтобы оставить его. И меня зовут Фэйли. – Она произнесла это не слишком внятно, слегка испортив тираду, но не моргнув глазом выдержала взгляд Морейн.
– Ты уверена? – тихо произнесла та. – Ты уверена, что не раскаешься в своем выборе… Сокол?
– Уверена. И ни вы, ни ваш каменнолицый Страж не остановите меня. – Немного поколебавшись, Заринэ добавила, будто выложила на стол карты: – По крайней мере, вы никак не сможете остановить меня. Об Айз Седай я кое-что знаю. Из рассказов я уяснила, что есть вещи, которые вы не делаете. И я не верю, что этот каменнолицый предпримет действия, которые заставят меня отказаться от задуманного.
– Ты вполне уверена, чтобы так рисковать? – спокойно, не меняя выражения лица, спросил Лан, и Заринэ непроизвольно сглотнула.
– Нет никакой необходимости угрожать ей, Лан, – проворчал Перрин, удивляясь, что осмелился поднять глаза на Стража.
Морейн взглядом заставила их обоих замолчать.
– Ты твердо веришь в то, что Айз Седай так не поступают? – Эти слова она произнесла еще более мягко, но улыбка ее не сулила ничего хорошего. – Если хочешь идти с нами, то вот что должна сделать…
Веки Лана дрогнули от удивления. Вид двух женщин напоминал встречу сокола с мышью. Но соколом теперь казалась вовсе не Заринэ.
– Ты должна дать клятву охотника исполнять все, что я скажу, во всем слушаться меня и не покидать нас. Когда ты узнаешь о наших делах больше, чем следует, я уже не смогу допустить, чтобы ты попалась в лапы кому не надо. Так что хорошенько это запомни, девочка. Ты клянешься поступать как каждый из нас и не предпринимать действий, которые поставили бы под угрозу достижение нашей цели? Ты не станешь задавать никаких вопросов насчет того, куда мы идем, что и почему делаем, но будешь довольствоваться тем, что я сочту нужным тебе сообщить. Ты поклянешься или останешься здесь, в Иллиане. Но в этом случае ты не сможешь покинуть здешнее болото, пока на то не будет моей воли, пусть даже ожидание займет весь остаток твоей жизни. В этом клянусь уже я !
Заринэ осторожно повернула голову, как бы следя за Морейн краешком глаза:
– Если я поклянусь, то смогу сопровождать вас?
Айз Седай кивнула.
– Я буду одной из вас, такой же, как Лойал или каменнолицый, но не смогу задавать вопросы. А им-то спрашивать позволено?
Морейн, судя по выражению ее лица, начала терять терпение. Заринэ выпрямилась, высоко вздернув голову:
– Хорошо. Я клянусь – той клятвой, которую давала как охотник. Если я нарушу одну из своих клятв, то тем самым нарушу обе. Клянусь!
– Да будет так! – сказала Морейн, касаясь лба девушки. Заринэ вздрогнула. – Поскольку ты привел ее к нам, Перрин, ты за нее отвечаешь.
– Я?! – взвизгнул Перрин.
– За меня никто не отвечает, кроме меня! – чуть ли не вскричала Заринэ.
Айз Седай продолжила, будто и не слышала их:
– Кажется, та’верен, ты нашел сокола, о котором говорила Мин. Я пыталась отговорить ее, но, похоже, она сядет тебе на плечо, что бы я ни сделала. По-видимому, Узор плетет для тебя будущее. Однако запомни вот что. Если мне понадобится, я обрежу эту нить. Если девчонка станет угрозой тому, что должно быть, ты разделишь ее судьбу.
– Я не просил ее идти с нами! – запротестовал Перрин. Морейн спокойно села в седло Алдиб, расправив плащ. – Я не просил!
Лойал пожал плечами и молча зашевелил губами. Видимо, не советуя гневить Айз Седай.
– Ты – та’верен? – недоверчиво спросила Заринэ. Ее взгляд скользнул по простой деревенской одежде Перрина и остановился на его желтых глазах. – Хорошо. Может быть. Кто бы ты ни был, она угрожала тебе так же, как и мне. Кто такая эта Мин? Что она имеет в виду, говоря, что я сяду на твое плечо? – Лицо девушки напряглось. – Если ты попытаешься взять меня под свое крыло, я тебе уши отрежу. Понял?
Скривившись, Перрин сунул свой ненатянутый лук под седельную подпругу Ходока и вскарабкался на конягу. Отдохнувший за несколько дней бездействия, проведенных на корабле, мышастый радостно взбрыкнул при звуке своего имени, так что Перрину пришлось успокаивать его, натянув поводья и поглаживая по шее.
– Это даже ответа не заслуживает, – проворчал он.
«Проклятье, Мин ей сказала! Чтоб тебе сгореть, Мин! И тебе тоже, Морейн! И Заринэ!» Он не мог представить, чтобы Ранда или Мэта стращали женщины. Да он и сам был таким же, до того как покинул Эмондов Луг. Правда, Найнив могла внушить почтение. И миссис Лухан, конечно. Она же помыкала и им, и мастером Луханом везде, кроме кузницы. Правда, и Эгвейн порой вела себя точь-в-точь как она, хотя по большей части с одним лишь Рандом. Да и миссис ал’Вир, мать Эгвейн, всегда улыбалась, но всё поворачивалось именно так, как она хотела. А уж Круг женщин… Да они каждому мужчине через плечо заглядывали!
Ворча про себя, он нагнулся, взял Заринэ за руку, так что она, вскрикнув, едва не выронила свой узелок, и посадил ее себе за спину. Юбка-штаны позволили ей с легкостью сидеть верхом на Ходоке.
– Морейн должна купить тебе лошадь, – пробормотал Перрин. – Пешим ходом тебе весь путь не осилить.
– Ты силен, кузнец, – сказала девушка, потирая руку. – Но я тебе не какая-нибудь железяка. – Она чуть сдвинулась и приткнула перед собой свой узел и плащ. – Я и сама могу купить себе лошадь, если понадобится. А куда мы едем?
Лан уже двинулся от пристани к городу, Морейн и Лойал следовали за ним. Огир оглянулся на Перрина.
– Никаких вопросов. Забыла? И зовут меня Перрин. Понятно, Заринэ? Не «здоровяк», не «кузнец» и не как-нибудь еще. Перрин. Перрин Айбара.
– А меня – Фэйли. Понял, лохматый?
Издав звук, похожий на рычание, он погнал Ходока вслед за остальными. Заринэ обхватила его сзади за пояс, чтобы не слететь с крупа мышастого. Перрину показалось, что девушка смеется.

Глава 42. В «Барсуке»

Смех Заринэ – если это был смех – утонул в городском гаме, который показался Перрину значительно громче, чем в Кэймлине и Кайриэне. Гул Иллиана и в самом деле был иным, звуки протяжные, иной высоты, но источники их были Перрину знакомы – шарканье шагов, рокот колес, металлический стук подков по неровным грубым плитам мостовой, скрип осей экипажей и телег, плывущие из раскрытых дверей и окон гостиниц и таверн музыка, пение, смех. Голоса. Жужжание голосов казалось Перрину таким густым, будто он сунул голову в улей. Огромный город жил своей привычной жизнью.
Из боковой улицы до его ушей донеслись гулкие удары молота о наковальню, и плечи кузнеца сами собой задвигались им в такт. Его руки соскучились по молоту, по кузнечным клещам, сжимающим кусок раскаленного добела металла, от которого при каждом ударе летят искры. Звон кузницы стих позади, утонув в грохоте телег и фургонов, болтовне лавочников и уличных зевак. В привычных запахах лошадей и людей, стряпни, свежей выпечки и многого другого, что составляло особый дух городов, Перрин уловил миазмы болота и соленый привкус воды.
Когда путники подъехали к мосту в черте города – низкой каменной арке над водной гладью канала, имевшего не более тридцати шагов в ширину, Перрин сначала удивился, но, миновав третий, понял, что каналов, которыми Иллиан оказался изрезан вдоль и поперек, здесь не меньше, чем улиц, а людей, сплавляющих с помощью шестов груженые баржи, не меньше, чем возниц, взмахивающих кнутами в попытке сдвинуть с места тяжелые фургоны. Иногда сквозь толпу проплывали паланкины и сверкающие лаком коляски богатых купцов или знати с геральдическим нашлемником или гербом Дома, крупно выведенным на дверцах. Многие мужчины носили необычные бороды с выбритой верхней губой. Женщины щеголяли в шляпах с широкими полями, к шляпам были привязаны длинные шарфы, другой конец которых обматывался вокруг шеи.
Потом путники пересекли огромную площадь, величиной во много гайдов земли, окруженную по периметру громадными колоннами из белого мрамора, каждая – по меньшей мере пятнадцати спанов в высоту и двух спанов в толщину. Колонны ничего не поддерживали, за исключением оливковых венков, также высеченных из мрамора. На площади, друг против друга, стояли огромные белоснежные дворцы с пурпурными крышами; каждый, казалось, состоял из прогулочных галерей с портиками, ажурных балконов и хрупких, воздушных башенок. На первый взгляд они точь-в-точь походили один на другой, будто отраженные в зеркале, но вскоре Перрин понял, что одно здание в каждом измерении было чуть меньше второго, а все его башенки казались почти на ярд ниже.
– Королевский дворец, – объявила из-за спины юноши Заринэ, – и Большой зал Совета. Говорят, первый король Иллиана постановил, что Совет девяти может построить себе любой дворец, какой угодно, но он ни в коем случае не должен быть больше королевского. Тогда Совет в точности скопировал королевский дворец, уменьшив каждое измерение на два фута. С тех пор так в Иллиане и повелось: король и Совет девяти соперничают друг с другом, а Ассамблея противостоит им обоим; а пока они заняты выяснением отношений, простые люди в большинстве своем коротают век как хотят, и в их дела никто носа не сует. Это очень неплохая система для тех, кто постоянно живет в городе. Полагаю, кузнец, ты должен знать, что это и есть площадь Таммаз, именно здесь я приняла клятву охотника. И на первый раз довольно с тебя сведений, здесь не обратят внимания на такого деревенщину, как ты.
Перрин еле сдержался, но решил впредь не глазеть по сторонам так откровенно.
Казалось, никто не воспринимает Лойала как нечто необыкновенное. Огиры, видимо, были известны в Иллиане, и лишь несколько прохожих пару раз оглянулись на него да маленькие дети недолго бежали за Лойалом, а потом и они умчались прочь. И никто из жителей будто не замечал ни влажности, ни жары.
На этот раз Лойал был, по-видимому, огорчен столь прохладным приемом со стороны горожан. Его длинные брови повисли, касаясь щек, уши тоже поникли. Впрочем, как подумал Перрин, все это могло быть следствием жары. У него самого рубашка прилипла к телу, капли на лице казались смесью пота и влажных испарений.
– Ты опасаешься встретить здесь других огир, Лойал? – спросил он, но почувствовал, как Заринэ шевельнулась у него за спиной, и проклял свой длинный язык. Он не хотел, чтобы девушка знала даже то, что ей собиралась доверить Морейн. Так, думалось ему, девушке скорее надоест и она покинет их. «Если, конечно, Морейн позволит ей теперь уйти. Чтоб мне сгореть, не нужна мне треклятая соколица на плече, даже такая хорошенькая».
– Наши каменщики иногда приходят сюда, – кивнул Лойал. Он говорил шепотом – шепотом не только по огирским, но и по всем людским меркам. Даже Перрин едва услышал его. – Из стеддинга Шангтай, я имею в виду. Именно каменщики нашего стеддинга построили часть зданий Иллиана – например, дворец Ассамблеи, и Большой зал Совета, и другие дворцы, – и за нами всегда посылают, когда нужно произвести какой-нибудь ремонт. Понимаешь, Перрин, если здесь есть другие огиры, они заставят меня вернуться в стеддинг. Мне надо было подумать об этом раньше. Мне здесь неспокойно, Перрин. – И его уши нервно задвигались.
Перрин заставил Ходока приблизиться к коню огира и ободряюще потрепал Лойала по плечу. Сделать это было непросто из-за огромного роста великана. Помня о том, что у него за спиной сидит Заринэ, Перрин теперь тщательно взвешивал каждое слово:
– Лойал, я думаю, Морейн не позволит им увести тебя. Ты слишком долго странствуешь с нами, и, кажется, она и далее рассчитывает на тебя. Нет, Морейн не даст тебя увести.
«Почему нет? – внезапно подумал он. – Меня она держит, так как считает, что я могу пригодиться Ранду, а может быть, просто опасается, как бы я не рассказал кому-нибудь то, что мне известно. Может, поэтому она хочет, чтобы и он остался».
– Конечно не позволит, – приободрившись, сказал Лойал, и уши его поднялись. – Я, в конце концов, очень полезен. Если снова придется путешествовать по Путям, то без меня ей не обойтись.
Заринэ заерзала за спиной Перрина, но тот лишь покачал головой и поднял взор в надежде поймать взгляд огира. Лойал на него не смотрел. Он как будто только сейчас осознал, что сказал, и кисточки на его ушах слегка надломились.
– Надеюсь, ничего такого не случится. – Огир осмотрелся, и его уши совсем опустились. – Не нравится мне здесь, Перрин.
Морейн подскакала к Лану и что-то тихо произнесла, но Перрин ухитрился услышать обрывок фразы:
– Что-то в этом городе неправильно…
Страж кивнул.
Перрин почувствовал зуд между лопатками. Голос Айз Седай был тревожен. «Вначале Лойал, затем она. Почему же я ничего подозрительного не замечаю?» Солнце жарко светило, ярко сверкая на черепице крыш, отражаясь от светлых каменных стен. Но дома выглядели так, словно внутри хранили блаженную прохладу. Здания смотрелись чистыми и яркими, такими же казались и люди. Люди!
Сначала Перрин не заметил в них ничего необычного. Мужчины и женщины шли по своим делам, но как-то медленно, не так, как двигаются на севере. Он думал: во всем, должно быть, виноваты жара и яркое солнце. Потом им встретился подмастерье булочника, который шел мелкими шажками, утвердив на своей голове поднос со свежим хлебом, но на лице парня застыла злобная гримаса. Женщина, стоящая возле лавки ткача, смотрела так, точно готова укусить хозяина, демонстрирующего ей отрезы яркой ткани. Жонглер, работавший на перекрестке, оскалив зубы, чуть ли не с ненавистью косился на людей, бросавших монеты в его шапку. Не все прохожие были раздражены, но примерно пятая часть замеченных Перрином юношеских лиц, как ему виделось, несла на себе отпечаток ненависти и гнева. Ему пришло в голову, что горожане даже не осознавали этого.
– В чем дело? – спросила Заринэ. – Ты так напрягся, что мне кажется, будто я за скалу цепляюсь.
– Что-то здесь не в порядке, – ответил он. – Не знаю, что именно, но что-то явно не так.
Лойал печально кивнул и вновь начал жаловаться, что его могут заставить вернуться в стеддинг.
По мере того как путники, пересекая мосты, углублялись в город, все дальше от реки, облик зданий менялся. Некоторые дома не были облицованы светлым камнем, а если и были, то камень для этого использовался неполированный. Башни и дворцы исчезли, навстречу попадались все больше гостиницы и склады. Многие мужчины и женщины выделялись необычной раскачивающейся походкой и шагали, подобно матросам, босиком. В воздухе носились запахи пеньки и дегтя, но особенно выделялся аромат древесины – как хорошо выделанных досок, так и только что срубленных стволов, – смешанный с кислой вонью грязи. Когда всадники приблизились к очередному каналу, в ноздри им ударил такой дух, что хотелось заткнуть нос. «Ночные горшки, – подумал Перрин. – Помои и ночные горшки». При этой мысли он почувствовал тошноту.
– Мост цветов, – объявил Лан, когда они пересекали следующий маленький, неказистый мостик. Потом глубоко вдохнул. – А теперь мы в Благоухающем квартале. Как видите, иллианцы – люди поэтичные.
Заринэ за спиной Перрина закашлялась смехом.
Будто назло размеренному ритму жизни Иллиана, Страж стремительно пересек улицу и провел путников в гостиницу, представлявшую собой двухэтажный дом из грубого камня с зелеными прожилками и зеленоватой черепичной крышей. Надвигался вечер, и лучи клонящегося к закату солнца стали мягче. Жара немного спала. Дежурившие на ступенях гостиницы мальчишки вскочили на ноги и приняли у путников лошадей. Черноволосый паренек лет десяти спросил Лойала, не огир ли он, и, когда Лойал ответил утвердительно, самодовольно кивнул и сказал:
– Я так и думал.
Паренек увел огромную лошадь Лойала, подбрасывая на ходу медную монету, которую ему вручил огир, и ловко подхватывая ее в воздухе.
Перрин хмуро посмотрел на вывеску, прежде чем вслед за другими переступил порог гостиницы. Барсук с белыми полосами на спине танцевал на задних лапах вместе с мужчиной, держащим в руках подобие серебряного черпака. «Ублажить барсука» – гласила надпись. «Это, должно быть, какая-то сказка, которой я не знаю».
Пол в общей зале был посыпан опилками, а в воздухе клубился табачный дым. Кроме того, в помещении одновременно пахло вином, готовившейся на кухне рыбой и стоял тяжелый аромат цветочных духов. Вырисовывающиеся сквозь дым деревянные балки высокого потолка были грубо обтесаны и потемнели от старости. В столь ранний час лишь четверть табуретов и скамей в зале была занята посетителями в простых куртках или рабочих безрукавках; кое-кто из них босыми ногами напомнил Перрину матросов. Они тесно, как только могли, сгрудились вокруг стола, где под бренчание двенадцатиструнного биттерна пела и плясала, кружа юбками, темноглазая девица, от которой шел аромат духов. На ней была свободная белая блузка с исключительно глубоким вырезом. Перрин без труда узнал песенку «Танцующая возлюбленная», но слова сильно отличались от тех, которые он слышал:

Чаровница из Лугарда, ты пришла в портовый город,
Ты хотела все увидеть, ты хотела все узнать.
Белой ножкою манила тех, кто был горяч и молод.
Сколько их теперь с тобою? Раз, два, три, четыре, пять!
К маякам очей бездонных в жарких бурях женской ласки
Подходили капитаны, отдавали якоря,
Из зубов не вынув трубки, погружаясь без опаски
В эти розовые волны с черной пеной по краям.

Когда девушка перешла к следующему куплету, Перрин стал догадываться, о чем она поет, и его лицо залилось краской. А он-то думал, что его уже ничто не сможет шокировать после того, как он видел танцующих девушек у Лудильщиков, но у тех в танцах содержался только намек на подобное. Эта же девушка пела обо всем совершенно открыто.
Заринэ кивала в такт музыке и улыбалась. Когда она посмотрела на Перрина, ее усмешка перешла в смех:
– Ну, фермерский сынок, не думала, что когда-нибудь встречу мужчину твоего возраста, который все еще краснеет, как мальчик.
Он сердито поглядел на нее и последним усилием сдержал готовые сорваться с языка слова, понимая, что все сказанное все равно будет глупо. «Эта проклятая женщина довела меня до того, что я вздрагиваю, даже не успев подумать. Свет! Держу пари, она решила, что я никогда девушек не целовал». Перрин старался больше не слушать того, что пела девица на столе. Если не согнать с лица краску смущения, Заринэ, чего доброго, приведет его в еще большее замешательство.
Когда они вошли, на лице хозяйки гостиницы отразилась вспышка изумления. Это была крупная полная женщина с волосами, забранными в большой узел на затылке, распространявшая вокруг сильный аромат мыла. Она почти мгновенно справилась со своим удивлением и поспешила к Морейн.
– Госпожа Мари! Никак не ожидала увидеть вас здесь сегодня, – сказала она и помедлила, оглядывая Перрина, Заринэ и Лойала, но во взгляде ее не было недоверия. Впрочем, при виде огира ее взгляд несколько изменился, но основное внимание хозяйки было приковано к «госпоже Мари». Понизив голос, хозяйка добавила: – Надеюсь, мои голуби прибыли благополучно?
Лана она, казалось, воспринимала как часть Морейн.
– Я уверена, Ниеда, что благополучно, – сказала Айз Седай. – Меня не было, но уверена: Адине записала все, что ты сообщила.
Она оглянулась на девушку, поющую на столе, без заметного неудовольствия – на ее лице вообще ничего не отразилось.
– Когда я была здесь в последний раз, «Барсук» выглядел значительно спокойнее.
– Именно, госпожа Мари! Так все и было. Но эти оболтусы будто еще от зимы не очнулись. У меня в «Барсуке» десять лет не было драк, но вот в конце нынешней зимы…
Она кивнула в сторону парня, который стоял у стены, отдельно от компании ценителей музыки, скрестив на груди тяжелые руки и притоптывая в такт мелодии. Парень был куда крупнее Перрина.
– Даже Били пришлось нелегко, чтобы держать в узде всю эту свору, и тогда я наняла девушку, чтобы им не взбрело в башку устраивать у меня потасовки. Она откуда-то из Алтары. – Хозяйка склонила голову набок, некоторое время прислушивалась, потом произнесла: – Чистый, красивый голос. Но в ее возрасте я пела лучше, да, точно! И плясала, кстати, тоже лучше.
Перрин разинул рот от изумления, представив, как эта огромная женщина прыгает по столу и поет песенку вроде той, что доносилась из зала:
«Я рубашки не надену ни за что. Ни за что!..»
Но тут Заринэ так ткнула Перрина кулаком под ребро, что он поперхнулся.
Ниеда посмотрела на него и сказала:
– А для твоего горла, парень, надо приготовить снадобье. Это просто – в мед добавляется немного серы. Иначе будешь хворать, пока у нас не наступит теплая погода. А болеть, когда у тебя на руках такая милая девушка, нельзя.
Морейн взглядом приказала Перрину не отвлекать хозяйку от беседы с ней.
– Странно, что у тебя в гостинице дерутся, – произнесла она. – Я хорошо помню, как твой племянник пресекал подобные выходки. Неужели люди теперь стали раздражительнее? Что-то случилось?
Чуть подумав, Ниеда ответила:
– Может быть. Хотя трудно сказать. Сынки лордов всегда приходили в порт, всегда волочились за женщинами, развратничали, кутили и не спешили убраться к себе, хоть там и воздух свежей. Пожалуй, теперь после тяжелой зимы они появляются у нас чаще. Наверное, так. Да и местные норовят чаще огрызнуться друг на друга. Это из-за суровой зимы. И мужчины стали злее, и женщины. Как вспомню все эти дожди и холода… Два раза даже вода в умывальнике замерзала. Конечно, прошлая зима была не чета этой, да ведь такая тяжелая зима, как та, бывает раз в тысячу лет. После всего случившегося я готова поверить даже в россказни путешественников о том, будто замерзшая вода с неба может падать. – Она хихикнула, чтобы показать, что совсем не верит в это. Странно было слышать столь тонкий звук от такой толстой женщины.
Перрин удивленно качнул головой: «Она не верит в снег? Впрочем, если она нынешнюю погоду считает холодной, чего же еще от нее можно ожидать?»
Морейн задумалась, склонив голову, и капюшон совсем закрыл ее лицо.
Девушка, танцующая на столе, начала новый куплет, и Перрин неожиданно поймал себя на том, что невольно вслушивается в слова. Он понятия не имел, что женщина может вести себя так, как пелось в песне, поэтому ему было любопытно. Перрин видел, что Заринэ внимательно следит за ним, и сделал вид, будто песенка ему неинтересна.
– Что необычного случилось в Иллиане в последнее время? – наконец спросила Морейн.
– Необычным можно назвать разве что возвышение лорда Бренда и его вхождение в Совет девяти, – ответила Ниеда. – Направь меня удача, но до зимы я даже имени его не слыхала. Тогда-то он и явился в город – по слухам, откуда-то из мест на границе с Муранди – и возвысился в течение недели. Поговаривают, он самый влиятельный в Совете и все советники следуют его указаниям, хоть он самый малоизвестный из них и недолго еще пробыл на посту. Говорят, лорд Бренд хороший человек, но иногда я вижу его в снах таким странным…
Морейн открыла рот, Перрин был уверен – чтобы поинтересоваться, не в последние ли несколько дней Ниеде видятся такие сны. Но, поколебавшись, Айз Седай спросила:
– Что за странные сны, Ниеда?
– Да глупости, госпожа Мари, одни глупости. Вам на самом деле интересно? Лорд Бренд виделся мне в каких-то незнакомых местах: какие-то мосты, висящие в воздухе. Все сны будто в каком тумане, но снится мне это почти каждую ночь. Вы когда-нибудь слышали о чем-то подобном? Глупости, наставь меня удача! И все-таки странно… Вот Били говорит, что видит такие же сны. Мне кажется, он слышит о моих видениях, поэтому они посещают и его. А вообще, он не очень умен.
– По-моему, ты к нему несправедлива, – негромко промолвила Морейн.
Перрин с изумлением уставился на ее капюшон. Сейчас в ее голосе прозвучало потрясение даже большее, чем тогда, когда ей показалось, будто в Гэалдане восстал новый Лжедракон. Запаха страха юноша не почуял, но… Но Морейн была испугана. То, что Морейн боится, ужаснуло Перрина куда больше, чем ее гнев. Юноша мог представить ее себе разъяренной, но он просто не мог вообразить Айз Седай испуганной.
– Ладно, что я тут болтаю попусту! – сказала Ниеда, теребя узел своих волос на затылке. – Разве кому-то интересны мои глупые сны? – Она снова хихикнула, но этот быстрый смешок уже не казался таким глупым, как при упоминании о снеге. – У вас усталый вид, госпожа Мари. Я провожу вас в ваши комнаты. А отведав недавно выловленного краснополосатика, вы вернете себе доброе расположение духа.
«Краснополосатик?» Перрин подумал: это, должно быть, такая рыба – тем более что запах жарящейся рыбы доносился из кухни.
– В комнаты? – сказала Морейн. – В комнаты проводите. А с едой можно подождать. Да, вот еще! Ниеда, какие суда отплывают в Тир? Завтра, рано утром. Сегодня вечером мне кое-что нужно сделать.
Лан, нахмурившись, смотрел на Морейн.
– В Тир, госпожа Мари? – Ниеда рассмеялась. – В Тир никто не поплывет. Совет девяти с месяц назад запретил всем туда плавать, и ни одному судну из Тира не позволено заходить в наш порт, хотя я думаю, что Морскому народу на это распоряжение наплевать. Правда, сейчас в порту нет ни одного судна Морского народа. А это очень странно. Я имею в виду решение Девяти… Да и король отчего-то молчит, тогда как обычно поднимает шум, если Совет хоть шаг ступит без его ведома. Но может, дело вовсе и не в этом. Все толкуют о предстоящей войне с Тиром, но лодочники и возчики, доставляющие в армию провизию и прочие припасы, утверждают, что солдаты поглядывают на север, в сторону Муранди.
– Пути Тени запутанны, – с напряжением в голосе проговорила Морейн. – Будем делать то, что должны. Так что, Ниеда, сейчас – комнаты, а затем обещанная еда.
Комната Перрина оказалась комфортабельнее, чем он мог предположить, увидев иные помещения «Барсука». В наличии имелись широкая кровать и мягкий матрас. Дверь была обита рейками, а когда Перрин отворил окно, в лицо ему повеял бриз, принося с собой запах гавани. Аромат каналов, правда, тоже чувствовался, но более всего юноша обрадовался прохладе. Он повесил на деревянный крючок свой плащ вместе с колчаном и топором, а лук поставил в угол. Из седельных сумок Перрин ничего доставать не стал, одеяло тоже решил не расстилать. Может быть, ночью отдыхать и не придется.
Если раньше в голосе Морейн ему просто послышался испуг, то, когда она сказала, что вечером ей нужно кое-что сделать, запах страха какое-то мгновение будто истекал от нее темным потоком – она походила на женщину, решившуюся сунуть голую руку в осиное гнездо и передавить всех ос пальцами. «Что, во имя Света, она задумала? Если Морейн напугана, то я должен попросту обезуметь от страха!»
На самом деле ничего такого Перрин не чувствовал. Он не был испуган и даже ничуть не боялся. Он чувствовал какое-то… возбуждение. Он был готов к тому, что должно произойти, даже ждал этого. Был полон решимости. Ощущения эти показались ему знакомыми. Они были схожи с теми, которые испытывали волки непосредственно перед битвой. «Чтоб мне сгореть, уж лучше б я боялся!»
Не считая Лойала, Перрин первым спустился в общую залу. Ниеда велела поставить для новых гостей большой стол, вместо простых скамей распорядилась принести стулья, спинки которых скреплялись несколькими поперечными планками. Для Лойала хозяйка даже отыскала стул под стать огиру. Девушка в другом конце залы пела песню о богатом купце, который, каким-то неправдоподобным образом лишившись упряжки лошадей, почему-то решил тащить свой экипаж сам. Собравшаяся вокруг нее публика ревела от хохота. В окнах уже было темно, мрак опускался быстрее, чем Перрин ожидал, в воздухе ощущалось приближение дождя.
– В этой гостинице есть комната для огир, – сообщил Лойал, когда Перрин уселся рядом с ним. – Такие комнаты есть, по-видимому, во всех иллианских гостиницах. Все надеются заполучить постояльца-огира, когда каменщики приходят в город. Ниеда говорит, что огир в доме – хорошая примета, к счастью! Не думаю, что приходит много огир. Каменщики всегда держатся вместе, когда работают во внешнем мире. Люди – слишком беспокойные существа, и старейшины все время опасаются, что кто-нибудь из нас рассердится и в припадке ярости, забывшись, приделает к топору слишком длинное топорище.
Лойал посмотрел в сторону мужчин, окруживших певицу, будто подозревал их в намерении разозлить его. Его уши снова сникли.
Богатый купец по милости девушки безвозвратно терял коляску – к пущему веселью слушателей.
– Ты узнал, есть ли в Иллиане огиры из стеддинга Шангтай?
– Были, но Ниеда сказала, что зимой они ушли. Еще она сообщила, что свою работу они не закончили. Вот этого я не понимаю. Каменщики могут бросить дело только в том случае, если им не платят, а Ниеда говорит, что здесь все было совсем иначе. Однажды утром они исчезли, хотя кто-то видел, как они уходили ночью по Дамбе Маредо. Перрин, мне не нравится этот город. Не знаю почему, но мне здесь очень… неспокойно.
– Огиры, – произнесла подошедшая Морейн, – очень чувствительны к некоторым вещам.
Свое лицо она так и не показывала, но плащ на ней был другой, легкий, из темно-голубой льняной ткани; видимо, Ниеда уже успела послать слуг купить его. Запах страха, исходивший от Морейн, исчез, но осталось внутреннее напряжение, проскальзывающее в голосе. Лан пододвинул ей стул, взгляд его выдавал крайнюю озабоченность.
Заринэ спустилась в залу последней, на ходу укладывая только что вымытые волосы. Травяной аромат вокруг нее сейчас чувствовался сильнее, чем раньше. Она пристально посмотрела на деревянное блюдо, которое Ниеда поставила на стол, и недовольно пробормотала:
– Ненавижу рыбу.
Полная хозяйка привезла на небольшой тележке с несколькими полочками еду для постояльцев, на колесах тележки сохранились следы пыли, – видимо, она долго стояла в кладовой и была сегодня поспешно извлечена оттуда в честь Морейн. Тарелки, хоть и с обитыми кое-где краями, были из фарфора Морского народа.
– Ешь, – сказала Морейн, в упор глядя на Заринэ. – И помни, что каждая трапеза может стать для тебя последней. Ты сама выбрала этот путь, поэтому сегодня поужинаешь рыбой. Может быть, завтра тебя ждет смерть.
Поданная гостям почти круглая белая с красными полосами рыба Перрину была незнакома, но пахла хорошо. Специальной большой вилкой он переложил две рыбины себе на тарелку и усмехнулся Заринэ набитым ртом. И на вкус рыба оказалась хороша, к ней явно были добавлены специи. «Придется тебе, соколица, отведать не любимой тобой рыбки», – подумал Перрин. Заринэ глянула на юношу так, словно готова была растерзать его.
– Если желаете, госпожа Мари, я могу приказать девушке не петь, – сказала Ниеда, кивнув на певицу, и поставила на стол миски с горохом и какой-то густой желтоватой кашей, – и вы поужинаете в тишине.
Морейн внимательно смотрела в тарелку и, казалось, не слышала ее.
Лан, прислушавшись к песенке – купец последовательно лишился коляски, плаща, сапог, золота, всей оставшейся одежды и опустился до того, что был вынужден драться со свиньей за ее обед, – качнул головой:
– Она нам не мешает.
Мимолетная тень усмешки пробежала по лицу Стража, потом он взглянул на Морейн. И тотчас же в глазах Лана застыло беспокойство.
– Что случилось? – спросила Заринэ. Рыбу она игнорировала. – Я вижу, что-то случилось. С тех пор как мы встретились, Каменнолицый, я не видела тебя таким взволнованным.
– Никаких вопросов! – резким тоном напомнила Морейн. – Ты будешь знать лишь то, что я сама захочу тебе сказать. И не больше!
– Ну так что же вы мне хотите сказать? – с вызовом спросила Заринэ.
Айз Седай улыбнулась:
– Ешь свою рыбу.
После этого разговора ужин протекал в тишине, которая нарушалась лишь песнями, доносившимися из другого конца зала. Одна песенка повествовала о богаче, которого жена и дочери постоянно оставляли в дураках, ничуть не поколебав в нем сознания собственного величия. Другая описывала приключения молодой женщины, решившей прогуляться неглиже. В следующей пелось о кузнеце, который ухитрился вместо лошади подковать самого себя. Заринэ чуть не задохнулась, хохоча над последней, и настолько забылась, что машинально откусила кусок рыбы. Тут на ее лице изобразилась такая гримаса, будто рот ей набили грязью.
«Как бы глупо она ни выглядела, смеяться над ней я не буду, – сказал себе Перрин. – Только преподам ей урок хороших манер».
– Эта рыба просто восхитительна на вкус, правда? – произнес он.
Заринэ метнула на него бешеный взгляд, а Морейн нахмурилась: видимо, слова Перрина сбили ее с какой-то мысли. Вот и вся беседа за столом.
Ниеда убирала грязную посуду, одновременно подавая на стол различные сорта сыра, когда Перрин неожиданно ощутил мерзкое зловоние, от которого у него волосы встали дыбом. Запах принадлежал тому, чего быть не должно, но раньше он уже дважды ощущал эту вонь. Перрин в тревоге оглядел общую залу.
Девушка все еще пела в кругу своих почитателей, несколько мужчин шли от двери к столу. Били, прислонясь к стене, все так же притоптывал ногой в такт мелодии биттерна. Ниеда, поправляя узел волос, быстрым взглядом окинула комнату и повернулась, собираясь увезти тележку с грязной посудой.
Перрин посмотрел на своих спутников. Лойал – что и неудивительно – вытащил из кармана куртки книгу и, углубившись в чтение, будто забыл, где находится. Заринэ с отсутствующим видом скатывала в шарик кусочек белого сыра, попеременно поглядывая то на Перрина, то на Морейн и старательно делая вид, что не смотрит на них. Но внимание Перрина приковывали Лан и Морейн. Они могли почувствовать приближение мурддраала, троллока или кого-нибудь еще из отродий Тени до того, как последние окажутся на расстоянии нескольких сотен шагов, но Айз Седай отрешенно смотрела на стол перед собой, а Страж нарезал кусочками желтый сыр, поглядывая на лицо Айз Седай. И все-таки запах чего-то отвратного явно присутствовал, как когда-то в Джарре или на окраине Ремена, но на этот раз он не исчезал. И источник этого запаха будто находился где-то в общей зале.
Перрин еще раз внимательно оглядел комнату. Привалившийся к стене Били, несколько человек, идущих через зал, девушка, поющая на столе, хохочущая публика вокруг нее. «Мужчины, что идут через зал?» Он присмотрелся к ним. Шестеро, с ничем не примечательными лицами, направлялись туда, где сидел Перрин. «Люди как люди», – подумал он. Юноша перевел было острый взгляд на ценителей вокала, как вдруг ясно осознал, что запах накатывал от тех шестерых. Они внезапно, как будто поняв, что их обнаружили, обнажили кинжалы.
– У них ножи! – крикнул Перрин и метнул в нападавших деревянное блюдо с сыром.
Общая зала взорвалась смятением: мужчины орали, певица визжала, хотя ее еще не резали, Ниеда звала на помощь Били – все это происходило одновременно. Лан вскочил, огненный шар стрелой вылетел из руки Морейн, Лойал вскинул стул как дубину, а Заринэ, ругаясь, отскочила в сторону. В ее руке тоже был зажат нож, но Перрину было не до разглядывания окружающей обстановки. Те шестеро, казалось, смотрели прямо на него, а его топор остался на крюке в комнате наверху.
Схватив стул, Перрин выломал ножку потолще, переходившую в рейчатую спинку, и, вооружившись этой длинной дубинкой, запустил тем, что осталось от стула, в атакующих. Они пытались во что бы то ни стало достать его кинжалами, а Лан и прочие были для них просто препятствием на пути. Это была прямо-таки яростная свалка, и в тесноте Перрин мог только отбиваться от кинжалов, а его дикие взмахи дубинкой угрожали Лану, Лойалу и Заринэ не меньше, чем противникам. Краем глаза он увидел, что Морейн отступила в сторону и на лице ее написано отчаяние: все настолько перемешалось, что она ничего не могла сделать без риска навредить другу так же, как и врагу. А шестеро с ножами даже не взглянули на нее, ведь Морейн не пыталась встать между ними и их целью – Перрином.
Тяжело дыша, он все же изловчился ударить одного из нападавших в его слишком заурядное лицо, да так сильно, что услышал хруст кости, и внезапно сообразил, что все противники лежат, поверженные, на полу. Перрину показалось, что схватка длилась не менее четверти часа, но тут он заметил, как Били только сейчас расправил свои широченные плечи и остановился, разглядывая шестерых мужчин, замертво распростершихся на полу. Все закончилось так быстро, он даже не успел вступить в битву!
Лицо Лана стало еще мрачнее обычного. Он начал обыскивать тела – тщательно, но с поспешностью, которая свидетельствовала об отвращении. Лойал по-прежнему размахивал над головой стулом, потом вздрогнул и опустил его с неуверенной усмешкой. Морейн пристально смотрела на Перрина, как, впрочем, и Заринэ, которая только что выдернула свой нож из груди мертвеца. Мерзкая вонь неправильности исчезла, как будто смерть постигла и этот запах.
– Серые Люди, – в упор глядя на Перрина, тихо сказала Айз Седай, – и явились они за тобой.
– Серые Люди? – Ниеда рассмеялась громко и как-то нервно. – Госпожа Мари, вы еще скажите, что впрямь верите во всякие там страшилки: в чудищ, в буку, в Призраков и в Древнего Врага, скачущего в Дикой охоте со своими черными псами.
Кое-кто из слушателей песенок тоже рассмеялся, но на Морейн и на мертвых убийц бросали одинаково тревожные взгляды. Певица тоже взирала на Морейн округлившимися глазами. Перрин вспомнил о том огненном шаре, который вылетел из руки Морейн, перед тем как все смешалось в общей свалке. Один из Серых Людей был как будто слегка обуглен и распространял приторно-сладковатый запах гари.
Морейн отвернулась от Перрина и спокойно сообщила полной хозяйке:
– Человек может ходить в Тени и не будучи отродьем Тени.
– Ну конечно! Друзья Темного! – Ниеда уперлась руками в пышные бедра и нахмурилась, разглядывая трупы. Лан закончил обыск, посмотрел на Морейн и качнул головой, видимо и не ожидая обнаружить ничего интересного. – Куда более вероятно, что это грабители, хотя я никогда не слышала о бандитах столь наглых, чтобы орудовать прямо в гостинице. У меня в «Барсуке» еще не было ни одного убийства. Эй, Били! Сбрось этих в канал и насыпь свежих опилок. И не забудь – через заднюю дверь. Я не хочу, чтобы стража совала свой длинный нос в мою гостиницу.
Били поспешно кивнул, видимо горя желанием быть полезным хотя бы после того, как, вопреки своим обязанностям, не сумел помочь раньше. Он взял каждой рукой по покойнику, ухватив их за поясные ремни, и поволок через кухню к черному ходу.
– Айз Седай? – промолвила темноглазая певица. – Я не хотела оскорбить ваш слух своими простонародными песнями… – Она попыталась прикрыть руками глубокий вырез, открывавший бо́льшую часть груди. – Я могу петь совсем другие песни, если вам будет угодно их слушать.
– Пой что пожелаешь, девочка, – ответила Морейн. – Белая Башня вовсе не так уж изолирована от остального мира, как ты, видимо, думаешь. Мне доводилось слышать песни и погрубее тех, что пела ты.
Морейн была очень недовольна: теперь обывателям известно, что она Айз Седай. Посмотрев на Лана, она завернулась в свой льняной плащ и направилась к двери.
Быстрым шагом Страж нагнал Айз Седай у выхода, и они принялись тихо шептаться, но Перрин слышал их слова так же хорошо, как если бы они беседовали рядом с ним.
– Ты намерена идти без меня? – спросил Лан. – Но я обязался охранять тебя, Морейн, с тех пор как принял твои узы.
– Тебе всегда было известно: есть некоторые опасности, к которым ты не подготовлен и справиться с которыми тебе не под силу, мой Гайдин. Я должна идти одна.
– Морейн…
Но она оборвала его:
– Слушай меня внимательно, Лан. Если меня постигнет неудача, ты узнаешь об этом и будешь вынужден вернуться в Белую Башню. Этого я не стала бы изменять, даже будь у меня больше времени. И я не хочу, чтобы ты погиб в напрасной попытке отомстить за меня. Перрина возьми с собой. Кажется, подобное внимание к нему Тени дало мне понять, пусть и не вполне ясно, его значимость для Узора. Я была глупа и не замечала очевидного. Ранд оказался чрезвычайно сильным та’верен, и я не обратила внимания на то, что рядом с ним всегда были двое других. Важность этого обстоятельства я упустила из виду. С Перрином и Мэтом Амерлин еще будет в состоянии влиять на ход событий. Нет, даже просто обязана, раз Ранд на воле. Расскажи ей обо всем, что случилось, мой Гайдин.
– Ты говоришь так, будто уже погибла, – резко произнес Лан.
– Колесо плетет, как того желает Колесо. Тень наползает на мир. Слушай меня, Лан, и подчиняйся, ибо ты давал клятву.
С этими словами Морейн ушла.

Глава 43. Братья Тени

Темноволосая певица снова вскарабкалась на свой стол и запела слегка дрожащим голосом. Перрин узнал мелодию «Петуха госпожи Айноры», правда слова опять оказались другими, и на этот раз, к его разочарованию – от этого чувства юноша сам смутился, – они действительно касались петуха. Сама госпожа Лухан не обнаружила бы в песенке ничего крамольного. «Свет, я становлюсь похожим на Мэта!..»
Протеста со стороны публики не последовало, кое-кто выглядел удрученным, но, видимо, слушатели принимали во внимание возможное неудовольствие Морейн, как и сама певица. Присутствующие опасались оскорбить Айз Седай даже в ее отсутствие. Вернулся Били, поднял и унес еще двоих мертвых Серых Людей; некоторые из слушающих поглядывали на трупы и качали головой. Один из них даже сплюнул на опилки.
Лан подошел к Перрину.
– Как ты узнал о них, кузнец? – спросил он тихо. – Пятно зла на них не настолько сильно и явственно, чтобы я или Морейн могли его ощутить. Серые Люди пройдут незамеченными мимо сотен охранников, даже если среди тех будут Стражи.
Ощущая на себе внимательный взгляд Заринэ, Перрин ответил как мог тихо, даже тише, чем говорил Лан:
– Я… я учуял их по запаху. Еще в Джарре и Ремене я учуял их, но там запах всегда исчезал. Оба раза Серые Люди уходили до нашего появления.
Перрин не знал, удалось Заринэ подслушать или нет. Девушка наклонилась вперед, пытаясь уловить обрывки его слов, но одновременно всем своим видом старалась показать, что беседа Лана и Перрина ей глубоко безразлична.
– Тогда – преследуя Ранда. Теперь – тебя, кузнец. – Внешне Страж не выказал удивления. Потом он произнес уже обычным голосом: – Я хотел бы обследовать окрестности. Твои глаза способны заметить то, что я могу и пропустить.
Перрин кивнул. Просьба Лана о помощи говорила о том, насколько встревожен Страж. Лан добавил:
– Огир, твой народ видит значительно лучше, чем большинство других существ.
– О да, – откликнулся Лойал, – я думаю, что тоже смогу быть вам полезен. – Он скосил большие круглые глаза на тела двух Серых Людей, все еще лежащие на полу. – Я бы сказал, что снаружи никого из них нет. Как по-вашему?
– Что мы ищем, Каменнолицый? – спросила Заринэ.
Лан некоторое время смотрел на нее, потом покачал головой, словно решив о чем-то умолчать. Наконец он произнес:
– Все, что найдем, девочка. Я узнаю необходимое, когда увижу.
Перрин подумал, не сходить ли за своим топором, но Страж уже направился к двери, и меча при нем не было. «Да он вряд ли в нем нуждается, – подумал Перрин угрюмо. – Страж и без меча опасен не меньше, чем с мечом». Перрин последовал за Ланом, все еще сжимая в руке ножку стула. Он с облегчением увидел, что и Заринэ не убрала свой нож.
Плотные темные облака клубились над их головами. Улица была окутана сумраком, как будто наступил поздний вечер, людей тоже не было видно: очевидно, горожане не стремились вымокнуть под надвигающимся дождем. Лишь один парень бежал через мост дальше по улице, это был единственный человек, которого заметил Перрин, оглядываясь вокруг. Подул ветер, погоняя по камням мостовой мусор; тихо хлопнул на ветру зацепившийся за ступеньку обрывок ткани. За тучами ворчал и перекатывался гром.
Перрин сморщил нос – в ветре ощущался запах фейерверков. «Нет, не фейерверков, точно». А как будто запах жженой серы. Или очень похожий.
Заринэ легонько стукнула своим ножом по ножке стула, которую сжимал в руке Перрин:
– Ты и в самом деле силен, здоровяк. Стул ты разломал без труда, как будто он сделан из прутьев!
Перрин хмыкнул в ответ. Он осознал, что стоит прямо, расправив плечи, и нарочно ссутулился. «Глупая девчонка!» Внезапно Заринэ тихо засмеялась, и он не понимал, то ли ему снова выпрямиться, то ли так и оставаться сгорбленным. «Дурак! – На этот раз он имел в виду себя. – От тебя хотят, чтобы ты искал. Что?» Он не видел ничего, кроме пустынной улицы, и не чуял ничего, кроме запаха вроде как горелой серы. Ну и конечно, Заринэ.
Казалось, Лойал тоже не понимает, где и как искать. Он почесал ухо с кисточкой, поглядел в один конец улицы, перевел взор на другой, почесал другое ухо. Затем уставился вверх, на крышу гостиницы.
Лан вышел из переулка возле гостиницы и направился дальше по улице, зорко вглядываясь в тени у домов.
– Может, он что-то пропустил и не заметил? – пробормотал Перрин, не особенно, впрочем, в это веря, но все-таки двинулся к переулку. «Раз считается, что я должен смотреть, то смотреть и буду. Вдруг Лан все-таки что-то пропустил».
Лан, пройдя немного вперед, остановился, внимательно разглядывая плиты мостовой у себя под ногами. Потом Страж быстро вернулся к гостинице, глядя перед собой и как будто следуя за чем-то. Что бы это ни было, оно вело к каменному блоку цоколя, возле самого порога гостиницы. Возле дверей Страж и остановился, разглядывая серую каменную плиту.
Перрин бросил поиски в переулке, где, вообще-то, воняло так же, как и от всех каналов в этой части Иллиана, и поспешил к Стражу. И сразу же увидел, на что смотрел Лан. На верхней грани блока виднелись два глубоких отпечатка, как будто огромная собака оставила здесь следы передних лап. Запах, похожий на жженую серу, ощущался в этом месте сильнее всего. «Собаки не оставляют отпечатков своих лап на камне. Свет! Не оставляют!» Теперь и Перрин различил след, по которому прошел Лан. Собака пробежала мелкими шажками по улице до каменного блока, затем повернула обратно и удалилась той же дорогой, что и пришла. Оставляя в мостовой четкую цепочку следов, будто не по каменным плитам протрусила, а по вспаханному полю. «Но ведь такие следы собаки не оставляют…»
– Гончая Тьмы, – произнес Лан.
Заринэ вздрогнула, а Лойал издал тихий – для огира – стон. Лан продолжал:
– Гончая Тьмы не оставляет следов на земле, кузнец, даже на грязи, но камень – совсем другое дело. Но гончих Тьмы не видали к югу от Гор Рока со времени Троллоковых войн. Эта, как я предполагаю, охотилась за кем-то. И теперь, выследив цель, она отправилась донести об этом хозяину.
«За мной? – подумал Перрин. – Серые Люди и гончие Тьмы охотятся на меня? Это безумие!»
– Вы хотите сказать, что Ниеда была права? – спросила дрожащим голоском Заринэ. – Древний Враг в самом деле скачет со своей Дикой охотой?! Свет! Я всегда думала, что это лишь сказки!
– Не будь законченной дурочкой, девочка! – резко ответил Лан. – Если бы Темный освободился, мы все сейчас позавидовали бы мертвым. – Он снова посмотрел на следы, уходящие по улице. – Но гончие Тьмы вполне реальны и почти так же опасны, как мурддраал, а убить их еще труднее.
– Сейчас вы приплетете сюда и Призраков, – пробормотала Заринэ. – Серые Люди. Призраки. Гончие Тьмы… Лучше бы ты, фермерский сынок, привел меня к Рогу Валир! Какие еще сюрпризы ожидают нас впереди?
– Никаких вопросов! – оборвал ее Лан. – Ты знаешь еще очень мало, так что Морейн освободит тебя от данной клятвы, если на этот раз ты пообещаешь не следовать за нами. Я сам приму эту твою клятву, и потом ты сможешь сразу идти на все четыре стороны. По-моему, дав такое обещание, ты поступишь вполне разумно.
– Тебе не удастся отпугнуть меня! Я не уйду, Каменнолицый, – сказала Заринэ. – Меня не так-то легко испугать. – Но голос ее дрожал от страха. И пахло от нее тоже страхом.
– У меня вопрос, – подал голос Перрин, – и мне хотелось бы получить ответ. Лан, ты не почувствовал этой гончей Тьмы, и Морейн тоже. Почему?
Страж некоторое время хранил молчание.
– Ответ на этот вопрос, кузнец, – наконец мрачно произнес Лан, – может стоить нам всем слишком дорого. Надеюсь, мы не заплатим жизнью, чтобы получить его. Вы втроем сейчас постараетесь заснуть, если сможете. Сомневаюсь, что мы задержимся в Иллиане на всю ночь, и боюсь – впереди нас ожидает тяжелый путь.
– Что ты собираешься делать? – спросил Перрин.
– Догоню Морейн и расскажу ей о гончей Тьмы. Вряд ли она на меня за это рассердится. Морейн обязательно должна знать о появлении этой твари, пока та не перегрызла ей горло.
Первые крупные капли дождя разбились о камни мостовой, и троица вернулась в гостиницу. Били уже вынес последнего Серого Человека и теперь сметал испачканные кровью опилки. Темноглазая девушка исполняла печальную песню о юноше, расстающемся со своей возлюбленной. Госпожа Лухан явно одобрила бы ее содержание.
Лан побежал вперед, пересек общую залу и скрылся на лестнице; когда Перрин достиг второго этажа, Страж уже спускался обратно, на ходу поправляя пряжку широкого ремня, на котором висел меч. Меняющий цвета плащ был перекинут через руку Стража, который, казалось, почти не беспокоился, что его плащ увидят.
– Если Лан наденет его в городе, то… – Лохматые волосы Лойала слегка почистили потолок, когда огир покачал головой. – Не уверен, смогу ли я спать, но, впрочем, попытаюсь. Видеть сны все же приятней, чем бодрствовать.
«Не всегда, Лойал», – подумал Перрин, когда огир пошел к себе.
Казалось, Заринэ хочет остаться с юношей, но Перрин сказал, чтобы она шла спать, и громко захлопнул перед ее носом обитую рейками дверь. Он разделся до белья и с опаской поглядел на кровать.
– Мне нужно узнать, – вздохнул юноша, залезая в постель.
Снаружи стучал дождь, громыхал гром. Ветер приносил к кровати влажную прохладу, но одеяла, лежащие на матрасе в изножье, так и остались невостребованными. Последняя мысль, мелькнувшая в мозгу Перрина, перед тем как им завладели сны, была о свече, которую он опять забыл зажечь, хотя в комнате было темно. «Неосторожность. Нельзя быть таким неосторожным. Малейшая промашка – и все насмарку».

Сны перемешались в его голове. Гончие Тьмы преследовали его, он не мог их разглядеть, лишь слышал вой. Исчезающие. Серые Люди. Снова и снова в сны Перрина вторгался высокий стройный человек в богато расшитом кафтане и в сапогах с золотой оторочкой. Почти каждый раз он держал в руках нечто казавшееся сияющим, как солнце, мечом, и торжествующе смеялся. Иногда этот человек виделся Перрину сидящим на троне, а короли и королевы заискивали перед ним. Странное было ощущение, будто эти сны вовсе не являлись его снами.
Потом пришли другие сновидения. И Перрин понял: он в волчьих снах – в снах, которые он и искал. На этот раз он хотел их найти.
Он стоял на высокой, плоско срезанной каменной скале, ветер, развевающий его волосы, доносил множество запахов сухости и слабый намек на притаившуюся где-то в отдалении воду. В какой-то момент ему показалось, будто он принял обличье волка, и тогда он ощупал свое тело, чтобы убедиться, что он – это он. На нем были его собственные куртка, штаны и сапоги, на боку висел его колчан, в руках он держал свой лук. Топора, правда, не было.
– Прыгун! Прыгун, где ты?
Волк не приходил.
Вокруг Перрина громоздились другие горные пики и горбатые хребты, разделенные сухими ущельями и безводными низинами, горизонт заслоняли неровная линия горной гряды и широкое плато с обрывистыми краями. Кое-где виднелись островки растительности, но буйной ее назвать было нельзя. Жесткая короткая трава. Кусты как проволока, все в колючках, даже их плотные толстые листья будто усыпаны шипами. Редкие, так и не набравшие роста деревья были согнуты и перекручены ветром. Но волки находят добычу даже в таких краях.
Пока Перрин обозревал эту унылую землю, внезапно сгустился круг мрака и закрыл от него часть горного хребта. Юноша не мог определить, висит ли темное пятно прямо перед его лицом или клубится на полпути к горам, но ему казалось, что он видит сквозь него неизмеримо далеко. Вот Мэт, гремящий стаканчиком с игральными костями. Противник Мэта не сводил с него огненных глаз. Казалось, Мэт не видит этого человека, но Перрин узнал его сразу.
– Мэт! – закричал он. – Это же Ба’алзамон! О Свет, Мэт, ты играешь в кости с Ба’алзамоном!
Мэт сделал бросок, и как только кости закружились по столу, видение исчезло и мрак рассеялся, открыв уже знакомый горный пейзаж.
– Прыгун! – Перрин внимательно всматривался, поворачиваясь то в ту, то в другую сторону. Он даже на небо посмотрел. «Ведь теперь он может летать…» А в облаках накапливался дождь. Расстилающаяся у подножия горных пиков земля впитает дождь мгновенно, едва тот прольется из туч.
– Прыгун!
На этот раз мгла закрыла облака, образовав в них другой глазок. Эгвейн, Найнив и Илэйн стояли перед огромной металлической клеткой, дверь которой была поднята и удерживалась тяжелой пружиной. Они вошли внутрь, стопор освободился, пружина сработала, и зарешеченная дверь захлопнулась за ними. Женщина, волосы которой были заплетены во множество косичек, смеялась над пленницами, а другая, одетая во все белое, смеялась над первой женщиной. Дыра в небе затянулась, остались только облака.
– Прыгун, где ты? – снова позвал Перрин. – Ты мне нужен, Прыгун!
И, будто спрыгнув откуда-то сверху, на горной вершине возник седой волк.
Это опасно! Ты был предупрежден, Юный Бык. Ты слишком молод. Слишком еще неопытен. 
– Мне нужно знать, Прыгун. Ты говорил, есть вещи, которые я должен был увидеть. Мне надо увидеть больше, больше узнать. – Он поколебался, подумав о Мэте, Эгвейн, Найнив и Илэйн. – Я видел сейчас здесь кое-что странное. Это реально?
Ответ Прыгуна последовал не сразу, будто волк не понимал, стоит ли объяснять столь простые вещи или как это лучше сделать. Наконец ответ был дан.
То, что реально, – нереально. То, что нереально, – реально. Плоть есть сон, и сны часто имеют плоть. 
– Это ни о чем мне не говорит, Прыгун. Я не понимаю.
Волк посмотрел на Перрина так, будто тот признался, что не имеет понятия о том, насколько вода мокрая.
– Ты утверждал: я должен что-то увидеть. Потом показал мне Ба’алзамона и Ланфир.
Клык Душ, Лунная Охотница. 
– Почему ты показал их мне, Прыгун? Почему я должен был их увидеть?
Настает Последняя охота. 
В послании волка ощущались печаль и чувство неизбежности.
Что должно случиться, то случится. 
– Я не понимаю! Последняя охота? Что за Последняя охота? Прыгун, сегодня вечером Серые Люди пытались меня убить.
За тобой охотятся Неумершие? 
– Да! Серые Люди! За мной! И гончая Тьмы крутилась у порога гостиницы. Я хочу знать, почему они за мной охотятся!
Братья Тени! 
Прыгун весь подобрался, поглядывая то в одну, то в другую сторону, будто ожидая нападения.
Много времени прошло с тех пор, как мы видели Братьев Тени. Ты должен уходить, Юный Бык. Опасность велика. Берегись Братьев Тени! 
– Почему они преследуют меня, Прыгун? Ты ведь знаешь! Я же вижу, что знаешь!
Беги, Юный Бык! 
Волк подпрыгнул, ударив юношу передними лапами в грудь. Перрин сорвался с каменной площадки в пустоту.
Беги от Братьев Тени! 
Перрин падал, и ветер свистел у него в ушах. Прыгун и вершина горного пика стремительно удалялись.
– Почему, Прыгун? – выкрикнул Перрин. – Я должен знать почему!
Настает Последняя охота! 
Перрин думал, что разобьется. Он знал это. Земля неслась ему навстречу, и он напрягся, приготовившись встретить последний удар, который…

Перрин вздрогнул, проснулся и уставился на свечу, стоящую на маленьком столике рядом с кроватью. За окном сверкали вспышки молний, грохотал гром.
– Что он имел в виду под «Последней охотой»? – пробормотал Перрин. «Я ведь не зажигал свечи!»
– Ты метался во сне и разговаривал сам с собой.
Он подскочил на кровати и выругал себя за то, что не обратил внимания на витающий в комнате травяной аромат. Заринэ сидела на табурете по другую сторону столика со свечой, опершись локтем о колено и положив подбородок на кулак, и следила за ним.
– Ты – та’верен. – Она произнесла это слово так, словно делала для себя зарубку на память. – Каменнолицый считает, что твои необычные глаза способны видеть то, чего он сам заметить не может. Серые Люди хотят убить тебя. Ты путешествуешь с Айз Седай, со Стражем и с огиром. Ты освобождаешь из клетки айильца и убиваешь белоплащников. Кто ты, фермерский сынок? Уж не Возрожденный ли ты Дракон? – Она произнесла последние слова как распоследнюю нелепицу, которую только могла выдумать, но Перрин беспокойно заерзал. – Но кто бы ты ни был, здоровяк, волос у тебя на груди могло бы быть и поменьше.
Ругаясь, он извернулся и натянул до подбородка одно из одеял. «Свет, из-за нее я скоро запрыгаю, как лягушка на сковородке!» Свечка слабо освещала лицо Заринэ. В тени Перрин не мог ясно разглядеть выражение ее лица, и лишь когда за окном сверкнула молния и резкая голубоватая вспышка на миг озарила комнату, он различил широкие скулы Заринэ и ее длинный нос. Внезапно он вспомнил, что Мин велела ему опасаться красивой женщины. Когда Перрин в одном из волчьих снов увидел Ланфир, он решил, что Мин имела в виду именно ее – да и трудно было женщине превзойти Ланфир красотой, – но та появлялась лишь в снах. Заринэ же находилась здесь, в комнате, пристально глядя на него своими темными раскосыми глазами и что-то, видимо, взвешивая в уме, о чем-то размышляя.
– Что ты здесь делаешь? – спросил наконец Перрин. – Что тебе нужно? Кто ты?
Она запрокинула голову и засмеялась:
– Я – Фэйли, фермерский сынок, охотник за Рогом. А ты решил, что я – женщина твоих грез? Чего ты так дергаешься? Можно подумать, я тебя ущипнула.
Прежде чем он успел подобрать слова для ответа, дверь с грохотом распахнулась и на пороге возникла Морейн, мрачная и бледная как смерть.
– Твои волчьи сны, Перрин, столь же истинны, как у сновидиц. Отрекшиеся действительно на свободе, и один из них правит в Иллиане.

Глава 44. Гонимые

Перрин выбрался из постели и принялся одеваться, не особенно смущаясь присутствия Заринэ. Он и так понимал, что нужно делать, но все же спросил Морейн:
– Мы уходим?
– Если ты не захочешь поближе познакомиться с Саммаэлем, – сухо ответила она.
И, будто ставя точку ее словам, громыхнул гром, вспыхнула молния. На Заринэ Айз Седай и не взглянула.
Заправляя рубашку в штаны, Перрин пожалел, что не успел надеть куртку и плащ. Когда было произнесено имя Отрекшегося, в комнате, казалось, мгновенно похолодало. «Ба’алзамон – это совсем плохо, а теперь у нас имеется еще и Отрекшийся на свободе. Свет, какая теперь разница, найдем ли мы Ранда? Не слишком ли поздно?» Размышляя так, Перрин натягивал сапоги. Опоздали или нет, он был родом из Двуречья, а люди Двуречья известны своим упорством и сдаваться не привыкли.
– Саммаэль? – слабым голосом спросила Заринэ. – Один из Отрекшихся правит… О Свет!
– Ты еще не передумала и собираешься отправиться с нами? – тихо спросила Морейн. – Здесь я тебя не оставлю, сейчас – ни за что, но я даю тебе последнюю возможность – ты можешь дать клятву, что наши пути разойдутся.
Заринэ колебалась, и Перрин замер, так и не надев куртку. Ну кто же по доброй воле согласится странствовать с людьми, навлекшими на себя гнев одного из Отрекшихся. И сейчас она знала, чему они противостоят, пусть и не до конца. «Если только у нее нет веской причины оставаться с нами». Каждый, кто услышал бы о вырвавшемся на волю Отрекшемся, вне всяких сомнений, не стал бы рассиживать и раздумывать, а тут же опрометью бросился бы в порт, сел на первое же судно, принадлежащее Морскому народу, и умолил капитана отвезти его на ту сторону Айильской пустыни.
– Нет, – наконец вымолвила Заринэ, и Перрин с облегчением почувствовал, как гора свалилась с его плеч. – Нет, я не буду давать клятву идти другой дорогой. И мне все равно, приведете вы меня к Рогу Валир или нет. Даже тот, кто на самом деле отыщет Рог, не удостоится сказаний, как вы. Я думаю, Айз Седай, что легенды о вас будут рассказывать веками, и я хочу быть частью этих легенд.
– Нет! – воскликнул Перрин. – В этом нет никакого смысла! Чего тебе надо?
– У меня нет времени слушать перебранки, – прервала их Морейн. – В любой момент лорд Бренд может узнать, что одна из гончих Тьмы мертва. Можете быть уверены, он сразу поймет, что без Стража тут не обошлось, и начнет разыскивать Гайдина вместе с его Айз Седай. Вы намерены сидеть здесь до тех пор, пока он вас не обнаружил? Пошевеливайтесь, вы, глупые дети! Поторапливайтесь!
И не успел Перрин и рта раскрыть, как она исчезла в коридоре.
Заринэ немедля выбежала из комнаты, забыв о своей свече. Перрин поспешно собрал свои вещи и ринулся вниз по черной лестнице, на ходу застегивая пояс с топором. На лестнице он столкнулся с Лойалом. Огир одновременно пытался воткнуть в седельную сумку книгу в деревянном переплете и натянуть плащ. Перрин помог ему одеться, у дверей к ним присоединилась сбежавшая по лестнице Заринэ, и они втроем выкатились под потоки дождя.
Ссутулившись под ливнем, Перрин побежал через темный двор на конюшню, даже не позаботившись накинуть капюшон. «У нее должна быть еще какая-то причина. Только сумасшедшая полезет невесть куда, лишь бы попасть в треклятые сказания!» До того как он влетел в конюшню, дождь пропитал его лохматую шевелюру, превратив ее в гладкую шапочку, облепившую голову юноши.
Морейн была уже там, ее плащ весь покрылся каплями дождя. Ниеда держала фонарь, в неярком свете которого Лан заканчивал седлать лошадей, среди которых оказался и незнакомый гнедой мерин, с еще более длинным носом, чем у Заринэ.
– Я буду посылать голубей каждый день, – говорила полная хозяйка гостиницы. – Направь меня удача, никто не заподозрит меня! Даже белоплащники отзываются обо мне с почтением.
– Слушай меня, женщина! – сердито перебила ее Морейн. – Тот, о ком я говорю, – не белоплащник и не приспешник Тьмы! Ты должна бежать из этого города, и каждый, кто тебе дорог, должен уйти с тобой. Ты слушалась меня двенадцать лет. Подчинись и сейчас!
Ниеда как-то неуверенно кивнула, чем вызвала бурю недовольства со стороны Морейн.
– Гнедой твой, девочка, – сказал Заринэ Лан. – Залезай ему на спину. Если не умеешь ездить верхом, придется научиться по ходу дела. В противном случае – мое предложение все еще в силе.
– Я уже ездила как-то на лошади, Каменнолицый, так что справлюсь. – Опершись рукой на высокую луку, девушка легко вскочила в седло и принялась, обернувшись, приторачивать сзади свой узелок.
– Что вы намерены делать, Морейн? – спросил Перрин, перебрасывая через спину Ходока седельные сумы. – Вы сказали, что он найдет меня. Но ведь он и так знает. Одни Серые Люди чего стоят…
Ниеда рассмеялась, и он, поборов раздражение, стал гадать, как много она знает, хотя и утверждает, будто ни во что не верит.
– Саммаэль не подсылал Серых Людей. – Морейн уселась на Алдиб, полная достоинства, с прямой спиной. Будто и не было никакой спешки. – Но гончая Тьмы была от него. Я думаю, что шла она по моему следу. Он вряд ли послал за нами и то и другое. Кто-то хочет избавиться от тебя, но, я думаю, Саммаэль даже не догадывается о твоем существовании. Пока что.
Перрин так и застыл с одной ногой в стремени, глядя на Айз Седай, но та, казалось, была занята своей лошадью, которую ласково похлопывала по выгнутой холке, и, похоже, вовсе не собиралась рассеивать недоумение юноши.
– Хорошо, что я пошел за тобой, – сказал Лан, на что Морейн громко фыркнула:
– Я жалею, что ты не женщина, Гайдин. Тогда бы я послала тебя в Белую Башню послушницей, чтобы тебя там научили подчиняться.
Лан приподнял бровь и дотронулся до рукояти своего меча, потом мягко прыгнул в седло. Айз Седай вздохнула:
– Может статься, это и неплохо, что ты не всегда слушаешься. Иногда даже хорошо. Кроме того, не думаю, что Шириам и Суан Санчей, вместе взятые, сумели бы научить тебя послушанию.
– Я не понимаю, – сказал Перрин. «Сколько всего наговорили, голова кругом идет. А я хочу получить ясные и понятные мне ответы на свои вопросы». Юноша в конце концов сел в седло, чтобы Морейн не смотрела на него сверху вниз, – у нее и так достаточно преимуществ. – Если не Саммаэль послал Серых Людей, то кто же? Если мурддраал или другой Отрекшийся… – Тут он чуть не задохнулся от волнения. «ДРУГОЙ Отрекшийся! О Свет!» – В общем, если кто-то послал их, то почему не сообщили ему? Они ведь все приспешники Тьмы? И почему они охотятся за мной? Ведь это Ранд этот проклятый Возрожденный Дракон!
Перрин вдруг услышал, как охнули Заринэ и Ниеда, и только тогда понял, что́ сорвалось у него с языка. Взор Морейн был подобен самой острой стали и, казалось, сейчас заживо снимет с него кожу. «Мой проклятый вечно торопящийся язык! Надо же хоть иногда подумать, перед тем как говорить». Ему показалось, что впервые он потерял над собой контроль тогда, когда ощутил на себе изучающий взгляд Заринэ. Она и сейчас следила за ним, широко раскрыв рот.
– Отныне ты связана с нами раз и навсегда, – повернулась к девушке-охотнику Морейн. – Пути назад для тебя больше нет. И не будет.
Заринэ, казалось, хотела что-то сказать, но побоялась, однако Айз Седай уже отвернулась от нее:
– Ниеда! Беги из Иллиана сегодня же вечером. Прямо сейчас! И так держи язык за зубами, как не держала все эти годы. Иначе за все, что ты могла бы сказать, тебе его отрежут, и сделают это так быстро, что я даже не успею тебя разыскать.
Суровый тон Айз Седай не оставлял сомнения в реальности грозящей опасности, и Ниеда кивнула, на этот раз уверенно и торопливо, явно опасаясь и того, что ей отрежут язык, и того, что ее потом отыщет Морейн.
– А что касается тебя, Перрин… – Белая кобыла Айз Седай приблизилась к нему, и он отпрянул насколько мог. – Узор ткется разными нитями, и некоторые из них так же черны, как сама Тень. Поберегись, чтобы одна из них не задушила тебя.
Ее каблуки уперлись в бока Алдиб, и кобыла ринулась в дождь. Мандарб последовал за ней.
«Чтоб тебе сгореть, Морейн! – подумал Перрин, скача за ними. – Иногда я не понимаю, на чьей ты стороне». И он посмотрел на Заринэ, которая скакала на своей лошади рядом с ним так легко, будто родилась в седле. «А на чьей стороне ты?»
Завеса дождя, обрушившаяся на улицы и каналы, поглотила путников, и, похоже, за ливнем никто не заметил, как уходил маленький отряд. Но из-за дождя лошади спотыкались во мгле о выбоины мостовой. К тому времени, когда всадники достигли Дамбы Маредо – широкой утрамбованной глинистой дороги, ведущей через болото на север, – ливень начал ослабевать. Гром продолжал ворочаться в небе, но молнии сверкали далеко позади, где-то над морем.
Перрин подумал, что удача слегка улыбается им: продолжительный дождь надежно прикрыл их отъезд, а ночь, похоже, будет ясной, благоприятствующей быстрой скачке. Едва он высказал эту мысль вслух, как Лан с сомнением покачал головой:
– Гончие Тьмы как раз и предпочитают ясные лунные ночи, а дождь любят меньше всего. Хорошая гроза может вовсе сбить их со следа.
Страж оказался провидцем: дождь перестал, превратившись в мелкую морось. Перрин услышал позади стоны Лойала.
Дамба и болото кончились одновременно милях в двух от города, но дорога вела дальше, плавно забирая к востоку. Темный от туч вечер перешел в ночь, продолжал моросить дождь. Лошади Лана и Морейн уверенным шагом отмеряли мили дороги. Копыта разбрызгивали лужи на твердо утрамбованной земле. Луна сияла сквозь разрывы в облаках. Низкие поначалу холмы все более поднимались по мере продвижения отряда, все чаще попадались деревья. Перрин подумал, что впереди, видимо, лес, но так и не решил, хорошо это или плохо. Лес укроет от погони, но и преследователям позволит незаметно подобраться вплотную к ним.
Где-то далеко позади послышался слабый вой. Сначала Перрин решил, что это волк. Он даже сам удивился тому, что чуть не потянулся мысленно к волку, но тут же пресек свою попытку. Вой повторился, и Перрин понял, что волки тут ни при чем. В нескольких милях позади на зов ответили другие твари, это были жуткие вопли, напоминавшие о ночных кошмарах, кровь и смерть слышались в них. К его удивлению, Морейн и Лан замедлили бег своих лошадей. Айз Седай внимательно изучала окружающие их холмы.
– Они далеко, – сказал Перрин. – Нас они не догонят, если мы продолжим скакать как скакали.
– Это гончие Тьмы? – пробормотала Заринэ. – Те самые гончие Тьмы? А вы уверены, что это не Дикая охота, Айз Седай?
– Она самая, – ответила Морейн. – Это она и есть.
– Ты никогда не убежишь от гончих Тьмы, кузнец, – сказал Лан, – даже на самом быстром скакуне. Есть только один способ – встретиться с ними лицом к лицу и одолеть их, иначе они тебя настигнут.
– Знаете, – произнес Лойал, – останься я в стеддинге, моя мать уже женила бы меня, и жил бы я среди книг, и это, поверьте, было бы неплохо. Не нужно было мне уходить во внешний мир.
– Туда, – сказала Морейн, указывая на достаточно отдаленный безлесный высокий холм. Насколько видел Перрин, вокруг холма деревьев не было шагов на двести, да и дальше они росли редко. – Мы должны видеть, как они подходят. Тогда у нас будет шанс.
Режущие слух кличи гончих Тьмы постепенно приближались, но время еще было.
Теперь, когда Морейн выбрала место боя, Лан пришпорил Мандарба. Лошади карабкались вверх, подковы то стучали по утопленным в глине камням, то скользили в грязи. Перрину показалось, что многие камни слишком правильной формы, чтобы быть естественного происхождения. На вершине путники спешились и расположились возле низкого округлого валуна. Из-за туч вновь проглянула луна, и глазам Перрина предстало отшлифованное непогодой каменное лицо около двух ярдов в ширину. Судя по длинным волосам, лицо было женским, а из-за дождя казалось, что женщина плачет.
Морейн тоже спешилась и теперь всматривалась в ту сторону, откуда то и дело доносился вой. Она походила на статую, окутанную тенью и капюшоном, капли прошедшего дождя, отражая лунный свет, скатывались по ее дождевику.
Лойал подвел свою лошадь к камню, осмотрел каменное лицо и ощупал, наклонившись ближе, его черты.
– Думаю, что эта женщина – огир, – сказал он. – Но это не старый стеддинг, я почувствовал бы его. Да и вы тоже. И там бы мы были спасены от отродий Тени.
– На что вы там оба таращитесь? – спросила Заринэ, скосив глаза на камень. – Что это? Кто она?
– Со времени Разлома Мира возвысилось и пало много государств, – не оборачиваясь, заметила Морейн. – Некоторые оставили после себя только названия на пожелтевшей странице или линии на обрывке карты. Что оставим после себя мы?
Леденящие кровь завывания раздались вновь, еще ближе. Перрин, прикинув в уме, как быстро они к ним двигаются, подумал, что Лан был прав: лошадей гончие Тьмы в конце концов догнали бы. Ждать оставалось недолго.
– Огир, – сказал Лан, – вы с девушкой держите лошадей. – Заринэ пыталась было протестовать, но Страж уже бросил ей повод. – Твои ножи, девочка, здесь почти бесполезны. Даже это, – (обнаженный клинок его меча сверкнул в лунном свете), – последняя надежда. Судя по голосам, их там не меньше десятка. Ваша задача – удерживать лошадей, чтобы они не разбежались, почуяв гончих Тьмы. Даже Мандарбу не нравится этот запах.
Если меч Стража бесполезен, стало быть, от топора Перрина тоже мало толку. При мысли об этом Перрин почувствовал некоторое облегчение: пусть это и отродья Тени, ему не придется брать в руки топор. Юноша вытащил из-за подпруги Ходока свой лук без тетивы:
– Может, это пригодится?
– Попробуй, если хочешь, кузнец, – сказал Лан. – Легко гончие Тьмы с жизнью не расстаются. Может, одну и убьешь.
Перрин вытащил из поясной сумки новую тетиву, стараясь прикрыть ее от несильного дождичка. Покрытие из пчелиного воска было тонким, оно не могло защитить лук от длительного воздействия влаги. Уперев оружие в землю между ног, он легко согнул его и закрепил петли тетивы в зазубринах на роговых концах лука. Выпрямившись, Перрин увидел гончих Тьмы.
Они мчались, быстротой бега не уступая скачущей галопом лошади, а завидев холм, прибавили еще. Десять огромных теней неслись в ночи, перелетая через поваленные деревья. Перрин вытащил из колчана стрелу с широким наконечником, наложил ее на тетиву, но лука не натянул. В Эмондовом Лугу он был далеко не лучшим стрелком, хотя среди молодежи уступал только Ранду.
Он решил стрелять, когда до гончих Тьмы останется примерно три сотни шагов. «Болван! В лучшие времена ты с такого расстояния поражал лишь неподвижную цель. Но ждать некогда, слишком уж быстро они бегут…» Шагнув ближе к Морейн, Перрин поднял свой лук. «Нужно лишь представить, что та бегущая тень – большая собака». Он натянул тетиву так, что оперение стрелы – гусиное перо – почти коснулось уха, и отпустил. Он был уверен, что стрела вонзилась в ближайшую тень, но результатом попадания было лишь злобное рычание. «Не получится. Они приближаются слишком быстро!» А сам уже натягивал лук для следующего выстрела. «Почему ты бездействуешь, Морейн?» Перрин уже различал сверкание серебристых глаз гончих Тьмы и их поблескивающие зубы, будто выкованные из закаленной стали. Ростом с небольшого пони, черные, как сама ночь, они неслись к Перрину, не издавая теперь ни единого звука, жаждущие только одного – убивать. Ветер донес запах, похожий на вонь жженой серы; лошади, даже боевой конь Лана, испуганно заржали. «Чтоб тебе сгореть, Айз Седай! Да сделай же что-нибудь!» Перрин снова выпустил стрелу. Ближайшая гончая Тьмы споткнулась, но продолжила бег. «Они смертны!» Он выстрелил еще раз; вожак стаи полетел кувырком, встал, пошатываясь, на ноги, снова упал, но даже когда он окончательно замер, Перрина охватило отчаяние. Одна убита, но остальные девять уже успели покрыть две трети расстояния до обороняющихся. Казалось, они бежали даже быстрее, чем раньше, подобно теням, плывущим над землей. «Еще одну стрелу, пожалуй, я успею выпустить, а потом придется работать топором. Ну же, Айз Седай! Чтоб ты сгорела!» Перрин снова натянул лук.
– Пора, – произнесла Морейн, когда его стрела, свистнув, исчезла в темноте.
Воздух между руками Айз Седай вспыхнул и устремился навстречу гончим Тьмы, раздвигая мрак. Лошади ржали, пытаясь вырвать поводья из рук.
Перрин прикрыл глаза ладонью, стараясь уберечь их от нестерпимого света и такого жара, будто распахнулся кузнечный горн. Нежданный полдень озарил мрак, и тут же свет исчез. Когда Перрин оторвал ладонь от лица, перед его глазами, куда бы он ни посмотрел, дрожали цветные пятна и висел серебристый отблеск огненной черты. Там, где еще недавно мчались гончие Тьмы, клубилась над землей ночная мгла да накрапывал мелкий дождь; движущиеся тени отбрасывали лишь облака, временами застилавшие луну.
«Я думал, она обдаст их пламенем или вызовет молнию, но такое…»
– Что это было? – хрипло спросил Перрин.
Морейн опять смотрела в сторону Иллиана, будто старалась что-то разглядеть сквозь разделяющие ее и город мили и ночь.
– Может быть, он не видел, – сказала она сама себе. – Город далеко, и если он не следил специально, то мог и не заметить.
– Кто? Саммаэль? – спросила Заринэ; ее голос слегка дрожал. – Но вы говорили, что он в Иллиане! Так как он мог видеть то, что происходило здесь? И что вы сделали?
– Нечто запрещенное, – холодно ответила Морейн. – Запрещенное зароками, такими же важными, как Три Клятвы. – Она взяла поводья Алдиб из рук девушки и потрепала кобылу по шее, успокаивая ее. – Нечто, не использовавшееся почти две тысячи лет. За одно лишь знание этого меня могут наказать усмирением.
– Может быть… – приглушенно громыхнул голос Лойала, – может быть, нам лучше уйти? Вдруг они тут еще есть?
– Нет, не думаю, – сказала Айз Седай, садясь на лошадь. – Он не стал бы выпускать сразу две стаи, даже будь они у него: собаки передрались бы между собой, вместо того чтобы преследовать добычу. И по-моему, не мы его главная дичь, иначе он бы пришел сам. Мы лишь… досадная помеха. Так мне кажется. – Морейн говорила спокойно, но было ясно, что ей неприятно, что кто-то настолько не считается с ней. – Так, мелочь, мимоходом сунутая в ягдташ, если попутная добыча не станет трепыхаться. Но оставаться тут действительно нет смысла, мы находимся к нему ближе, чем надо бы.
– Ранд? – вдруг осенило Перрина. Он почувствовал, что Заринэ потянулась вперед, чтобы лучше слышать. – Раз он охотится не за нами, значит – за Рандом?
– Может быть, – сказала Морейн. – А может, и за Мэтом. Не забывай – он тоже та’верен, и именно он трубил в Рог Валир.
Заринэ чуть не задохнулась:
– Он трубил  в него? Кто-то его уже нашел ?
Айз Седай не обратила на девушку никакого внимания; наклонившись в седле, она взглянула на Перрина, прямо в темный блеск его золотых глаз:
– Опять я не поспеваю за событиями. И мне это не нравится. И тебе это должно не нравиться. Если события опережают меня, то они могут растоптать нас, а вместе с нами и весь остальной мир.
– До Тира еще много лиг, – сказал Лан. Он уже сидел в седле. – Предложение огира весьма дельное.
Морейн выпрямилась и каблуками легко тронула бока кобылы. Айз Седай уже была на середине откоса холма, когда Перрин наконец сообразил, что пора разобрать лук и взяться за поводья Ходока, которые терпеливо держал Лойал. «Чтоб тебе сгореть, Морейн! Я и без тебя найду кое-какие ответы».

Откинувшись на поваленное дерево, Мэт всем телом впитывал приятное тепло походного костра. Три дня назад дожди сдвинулись к югу, но даже сейчас, когда пламя весело танцевало перед ним, он чувствовал сырость в воздухе. Мэт с интересом разглядывал маленький, залитый воском цилиндрик, который держал в руке. Том был поглощен настройкой своей арфы, бурча под нос о сырости и о погоде, и на Мэта не смотрел. Вокруг в темных зарослях верещали сверчки. Застигнутые заходом солнца в пути, на приличном расстоянии от жилья, путники выбрали для ночлега эту рощицу в стороне от дороги. Дважды в предыдущие вечера Том с Мэтом пытались снять на ночь комнату, и дважды эти попытки оборачивались тем, что фермеры спускали на путников собак.
Мэт вынул из ножен на поясе нож и замер в нерешительности. «Немножко удачи. Она говорила, что фейерверк взрывается не всегда, а только иногда. Вдруг повезет». Осторожно, как только мог, он взрезал трубочку вдоль по всей длине. Как он и предполагал, это была именно трубка, причем из бумаги, – дома, когда запускали фейерверки, Мэт с ребятами находил потом бумажные обрывки. Точно – трубка из многих слоев бумаги, а то, что находилось внутри, выглядело как сухая земля или раскрошенная глина, вернее, это были крошечные серо-черные зернышки или камешки, вкрапленные в нечто вроде очень мелкого песка. Мэт переложил все это к себе на ладонь и осторожно потрогал пальцем. «Интересно, как эти зернышки могут взрываться?»
– Испепели меня Свет! – заорал вдруг Том, засовывая арфу в футляр, будто пытаясь уберечь ее от того, что лежало на ладони у Мэта. – Считаешь, что мы зажились на этом свете? Ведь эти штуки, как ты слышал, от воздуха взрываются в десять раз сильнее, чем от огня! С фейерверками шутки плохи! Они где-то сродни тому, что делают Айз Седай, парень!
– Может быть, – ответил Мэт. – Но Алудра не показалась мне похожей на Айз Седай. Раньше я думал, что часы мастера ал’Вира – тоже дело рук Айз Седай. А потом увидел однажды их крышку открытой, а внутри – уйму металлических деталек. – Припомнив тот случай, Мэт поежился. Первой застигла его на месте преступления госпожа ал’Вир, а следом за ней сразу явились Мудрая, его отец и мэр, и все они отказывались верить, что он хотел всего лишь одним глазком посмотреть, что там внутри. «А я легко мог бы сложить все обратно». – Мне кажется, даже Перрин способен был их смастерить, выковав всякие там колесики, пружинки и прочее, чего я не знаю.
– Что было бы, парень, весьма удивительно, – сухо произнес Том. – Любой, даже плохой часовщик – человек весьма богатый. И зарабатывает своим трудом. Но часы обычно не взрываются прямо тебе в лицо!
– И он не взорвется! Теперь это бесполезный мусор! – И Мэт бросил распотрошенный фейерверк в костер, невзирая на крик ужаса, который издал Том. Зернышки сверкнули крохотными вспышками, испустив едкий дым.
– Нет, ты и впрямь решил нас в гроб вогнать! – Нетвердый голос Тома крепчал и звенел по мере продолжения реплики. – Если я решу, что мне надоела жизнь, то по прибытии в Кэймлин отправлюсь в королевский дворец и ущипну Моргейз! – Длинные усы менестреля подрагивали. – И впредь не смей больше так делать!
– Но оно же не взорвалось. – Мэт, нахмурившись, глядел в огонь. Он запустил руку в сверток промасленной материи, который лежал за стволом, и вытянул оттуда следующий фейерверк, размером побольше. – Интересно, а почему не бабахнуло?
– Плевать мне, почему не бабахнуло! Не вздумай еще раз так сделать!
Мэт посмотрел на Тома и рассмеялся:
– Кончай трястись, Том. Ничего страшного нет. Не бойся. Я теперь знаю, что у них внутри. По крайней мере, знаю, на что оно похоже, но… Ладно, не кричи. Я больше не буду резать фейерверки, Том. Можно придумать и кое-что поинтереснее.
– Я и не боюсь, ясно тебе, свинопас ты грязноногий! – с подчеркнутым достоинством произнес Том. – Меня трясет от ярости, поскольку мне приходится путешествовать с остолопом, у которого козлиные мозги и который готов укокошить нас обоих только потому, что не думает ни о чем, кроме своего собственного…
– Ха! Костер!
Мэт с Томом переглянулись, так как только теперь услышали приближающийся стук лошадиных копыт. Для обычного честного путника время было слишком позднее. Впрочем, гвардия королевы хорошо охраняла дороги вблизи Кэймлина, да и четверо всадников, въехавших в свет костра, не походили на грабителей. Среди них была женщина. Мужчины в длинных плащах, очевидно, были ее слугами, а сама она была миловидна и голубоглаза. Мэт успел рассмотреть золотое колье, серое шелковое платье и бархатный плащ с просторным капюшоном. Мужчины спешились. Один принял поводья лошади, на которой ехала женщина, другой придержал ей стремя. Направившись к костру и снимая перчатки, женщина улыбнулась Мэту.
– Боюсь, нас застигла в пути ночь, молодой господин, – сказала она, – и я решилась побеспокоить вас, чтобы узнать, как нам доехать до ближайшей гостиницы, если вы можете указать ее.
Мэт заулыбался и начал подниматься. Но не успел он выпрямить ноги, как услышал бормотание одного из мужчин и увидел, что другой вытаскивает из-под плаща взведенный арбалет, заряженный тяжелым болтом.
– Убей его, болван! – закричала женщина, и Мэт швырнул фейерверк в пламя и метнулся к своему посоху.
Последовали яркая вспышка и громкий хлопок.
– Айз Седай! – завопил мужчина.
– Это фейерверк, придурок! – крикнула женщина.
А Мэт перекатился по земле и вскочил на ноги уже с посохом в руке; он еще успел увидеть арбалетный болт, торчащий из бревна почти в том месте, где он сидел, и падающего стрелка, из груди которого торчала рукоятка одного из ножей Тома.
Больше он ничего разглядеть не успел, так как двое мужчин бросились мимо костерка к нему, на бегу вытаскивая мечи. Один тут же споткнулся и, выронив меч, начал оседать на камни лицом вниз, пытаясь дотянуться рукой до торчащего из спины ножа. Другой не заметил, как свалился сотоварищ, и продолжил нападение, видимо рассчитывая, что противнику придется иметь дело с двумя атакующими. И сделал выпад мечом, целя Мэту в живот. Чувствуя почти что презрение к нападавшему, Мэт одним концом посоха ударил его по запястью, выбив меч, а другим с размаху врезал ему по лбу. Глаза мечника закатились, и он мешком рухнул на землю.
Краешком глаза Мэт заметил, что женщина тоже двинулась к нему, и наставил на нее палец, как будто это был кинжал:
– Для воровки ты слишком хорошо одеваешься, женщина! Сядь и сиди, пока я не решу, что с тобой делать, иначе я…
Женщину не меньше, чем Мэта, удивил нож, вдруг блеснувший из темноты и вонзившийся ей в горло. Расцветающим красным цветком полилась кровь. Юноша шагнул было вперед, словно собирался подхватить падающее тело, понимая, впрочем, что это бесполезно. Взвился длинный плащ, укрыв все, кроме лица женщины и рукояти Томова ножа.
– Чтоб тебе сгореть, – пробормотал Мэт. – Чтоб тебе сгореть, Том Меррилин! Зачем женщину? Мы могли бы связать ее и сдать завтра в Кэймлине королевской гвардии. Свет! Да пусть бы она ушла! Без троих громил она бы никого не ограбила, а тот единственный, что остался в живых, не один день потратит на то, чтобы научиться смотреть прямо, и несколько месяцев не сможет взяться за меч! Чтоб ты сгорел, Том! Не было никакой нужды убивать ее!
Менестрель, прихрамывая, подошел к лежащей женщине и ногой отбросил ее плащ. Возле ее руки сверкнул кинжал шириной с большой палец Мэта и длиной в две ее ладони.
– Было бы лучше, парень, чтобы я подождал, когда она сунет тебе под ребро вот это? – Том выдернул свой нож и вытер лезвие о плащ покойницы.
Мэт поймал себя на том, что нервно напевает песенку «Она носила маску, лицо под нею пряча», и оборвал себя. Юноша наклонился и надвинул на лицо женщины капюшон ее же плаща.
– Нам лучше отправиться дальше, – сказал он тихо. – Я не намерен объясняться с гвардейцами королевы, случись тут поблизости патруль.
– Разве это ее одежда? – промолвил Том. – По-моему, нет! Должно быть, ограбили какую-нибудь купчиху или карету знатной дамы. – Голос Тома стал чуть мягче. – Если мы отправляемся, парень, тебе пора седлать свою лошадь.
Мэт вздрогнул и отвел глаза от мертвого тела:
– Да, так, наверное, будет лучше.
Больше он на нее не взглянул.
Насчет мужчин он был спокоен – никаких угрызений совести. По его мнению, мужчина, вставший на путь убийства и грабежа, вполне заслуживал смерти, когда его карта оказывалась бита. Он не всматривался в лица бандитов, но и не отводил глаза, если взгляд случайно падал на них. Но когда Мэт, оседлав коня и приторочив сзади к седлу свои пожитки, ногой нагребал землю на костер, взгляд его случайно остановился на грабителе, стрелявшем из арбалета. Было что-то знакомое в чертах его лица, на которое последние язычки пламени отбрасывали дрожащие тени. «Удача, – сказал про себя Мэт. – Всегда везет».
– Том, а арбалетчик был хорошим пловцом, – сказал он, вскарабкавшись в седло.
– Что за чушь ты несешь? – Менестрель уже сидел на лошади и был более озабочен тем, каково придется в дороге его инструментам, чем достоинствами мертвеца. – Откуда ты знаешь? Может, он вообще плавать не умел?
– Он доплыл до берега, спрыгнув с маленькой лодочки. С самой середины Эринин. Ну, той ночью. Тогда-то его удаче и пришел конец.
Мэт еще раз проверил завязки на узле с фейерверками. «Если этот болван решил, что кто-то из нас с Томом – Айз Седай, то представляю, что бы он подумал, взорвись фейерверки все разом».
– Ты уверен, парень? Невероятно, чтобы это был тот же самый человек… Пожалуй, даже ты не поставил бы на такую ставку!
– Уверен, Том. – «Ну, держись, Илэйн. Я тебе шею сверну, как только доберусь до тебя. И Эгвейн с Найнив – тоже». – А это проклятое письмо я точно сбагрю с рук не позже чем через час после того, как мы прибудем в Кэймлин.
– Скажу тебе, парень, ничего в этом письме нет. Я играл в Даэсс Дей’мар , когда был моложе, чем ты сейчас, так что опознаю любой шифр или код, даже если и не смогу прочесть послания.
– Ну а я, Том, никогда не играл в твою Великую игру, в твою проклятую Игру Домов, но знаю: меня преследуют, и преследуют не из-за денег. Так настырно не охотятся даже за тем, кто везет с собой сундук золота, а у меня-то оно лишь в карманах! Значит, из-за письма. – «Чтоб мне сгореть, но все мои беды от хорошеньких девушек!» – Как тебе будет сегодня спаться после всего этого?
– Засну сном невинного младенца, парень, но если ты собираешься скакать, то поскакали.
Лицо женщины с кинжалом в горле вновь встало перед мысленным взором Мэта. «Не повезло тебе, красотка!»
– Поскакали! – зло воскликнул он.

Глава 45. Кэймлин

Воспоминания о Кэймлине у Мэта были смутные, и когда они с Томом приблизились к городу, юноше показалось, что он никогда раньше здесь не был. Пустынная дорога с рассветом ожила: теперь их окружали другие всадники и пеший люд, а позади путников тянулись караваны купеческих фургонов – все направлялись в огромный город.
Построенный на высоких холмах, Кэймлин казался таким же большим, как Тар Валон. Огромные крепостные стены – высотой пятьдесят футов, – сложенные из сероватого камня со сверкающими на солнце белыми и серебристыми прожилками, были увенчаны высокими круглыми башнями, на которых развевались красные знамена с Белым львом Андора. А перед этими суровыми стенами раскинулся будто еще один город, кольцом обступивший стены, весь из красного кирпича и серого камня. Гостиницы вклинивались в ряды трех- и четырехэтажных домов, которые были так великолепны, что наверняка принадлежали очень богатым купцам. Возле лавок, под навесами, красовался разложенный на прилавках товар, разнообразный и пестрый. Теснились обширные склады без окон. Открытые рынки под красными и пурпурными черепичными крышами надвигались на дорогу с обеих сторон, мужчины и женщины громко кричали, зазывая покупателей; телята, овцы, козы, свиньи, загнанные в загоны, блеяли и мычали, утки и куры в клетках и корзинах крякали и кудахтали, еще больше усиливая всеобщий гвалт. И, вслушиваясь в этот разноголосый гомон слишком шумного города, Мэт вспомнил, что был здесь раньше. Сейчас Кэймлин звучал как гигантское пульсирующее сердце, перекачивающее богатство.
Дорога вела под арку с воротами двадцати футов высотой, открытые, но охраняемые гвардейцами королевы в красных мундирах и сверкающих кирасах. Они посмотрели на Тома и Мэта не более внимательно, чем на других. Даже посох, лежавший у Мэта поперек седла, не привлек внимания стражи. Гвардейцев беспокоило, казалось, лишь одно: чтобы люди проходили поскорее.
И вот путники очутились наконец в черте города. Стройные башни здесь поднимались еще выше, чем на стенах при въезде в город, их сияющие купола сверкали белизной и золотом над запруженными людьми улицами. Сразу за воротами дорога раздваивалась на параллельные улицы, разделенные широким бульваром. Городские холмы поднимались, как ступени, к вершине, окруженной еще одной крепостной стеной, которая сияла, подобно белой стене Тар Валона, с еще более высокими куполами и башнями за ней. Это был, как вспомнил Мэт, Внутренний город, и на вершинах этих самых высоких холмов стоял королевский дворец.
– Ни одной лишней минуты ожидания, – пообещал Мэт своему спутнику. – Я сейчас же передам письмо по назначению. – Он взглянул на портшезы и экипажи, двигающиеся среди толпы, на лавки с изобилием выставленных товаров, вздохнул и проговорил: – В этом городе, Том, человек может заработать немного золота, если найдет место, где играют в кости или в карты.
В картах Мэту не так везло, но в любом случае карточные игры оставались уделом немногих благородных или богачей. «Вот с кем теперь мне надо будет играть».
В ответ на его слова менестрель зевнул и завернулся в свой плащ, будто в одеяло.
– Мы скакали всю ночь, парень, – сказал он. – Давай, по крайней мере, сначала где-нибудь перекусим. В «Благословении королевы» недурно кормят. – Том снова зевнул. – И кровати там мягкие.
– Я помню об этом, – медленно ответил Мэт.
Да, кое-что он помнил. Хозяин гостиницы был толстяком с седеющей головой, звали его мастер Гилл. Здесь-то Морейн и нагнала его и Ранда, когда он уже думал, что они окончательно от нее освободились. «Она и теперь где-то рыщет, продолжая свою игру с Рандом. Но это не имеет ко мне никакого отношения. Меня это не касается!»
– Вот там, Том, мы с тобой и встретимся, – решил Мэт. – Я говорил, что избавлюсь от этого письма через час после приезда, и намерен так и поступить. А ты пока располагайся.
Том кивнул, повернул свою лошадь и, зевая, бросил через плечо:
– Не заблудись, парень! Кэймлин – город большой.
«И богатый». Мэт ткнул коня пятками и двинулся по запруженной народом улице. «Заблудиться! Я сумею отыскать дорогу, будь она проклята!» Болезнь Мэта словно стерла часть его памяти. Он вспомнил гостиницу, взглянув на нее, – верхние ее этажи виднелись издалека. Помнил он и вывеску, поскрипывающую на ветру. Но какую-нибудь другую знакомую деталь, которую можно увидеть с этого места, юноше припомнить не удавалось. Сто шагов, пройденных по улице, внезапно оживляли ее в памяти, в то время как события, происшедшие раньше или позднее его давней прогулки, оставались загадкой, скрытой от него, точно игральные кости, еще не выброшенные из стаканчика на стол.
Но даже со своей дырявой памятью Мэт был уверен, что никогда не бывал во Внутреннем городе или в королевском дворце. «Такого я бы не забыл!» И все же ему незачем было вспоминать дорогу туда. Улицы Нового города – это название внезапно подсказала память, – той части, что существовала менее двух тысяч лет, разбегались во всех направлениях, но главные бульвары вели во Внутренний город. Гвардейцы у ворот никого не останавливали.
За белой стеной стояли здания, которые были бы уместны и в Тар Валоне. Плавно изгибающиеся улицы взбирались на холмы, где высились стройные башни; их стены, отделанные плитками, вспыхивали под солнцем множеством цветов и оттенков. С улиц открывался вид на сады и парки, разбитые так искусно, что сверху они казались гигантским причудливым рисунком, или же глазам представала панорама всего города и даже холмистых равнин и лесов далеко за городской чертой. Не имело никакого значения, по какой улице путник намеревался ехать. Они все закручивались спиралью к тому, что он искал, – королевскому дворцу Андора.
И очень скоро Мэт уже пересекал огромную овальную площадь перед королевским дворцом, направляясь к его высоким вызолоченным воротам. Белоснежный дворец наверняка оказался бы как нельзя к месту в Тар Валоне и дополнил бы прочие его чудеса, столь великолепны были тонкие башни и золотые купола, сверкающие на солнце, высокие балконы с ажурной каменной резьбой. Золотой лист на одном таком куполе мог бы обеспечить Мэту шикарную жизнь в течение целого года.
На площади было немноголюдно, как будто она предназначалась только для великих событий. Дюжина гвардейцев стояла перед закрытыми воротами, у всех поперек сверкающих кирас висели луки. Лица солдат скрывали стальные решетки начищенных шлемов. Плотный офицер в красном плаще, откинутом с одного плеча, чтобы все видели узел золотого галуна, прохаживался туда-сюда вдоль строя и разглядывал каждого солдата, словно отыскивая на форме малейший след ржавчины или пыли.
Мэт натянул повод и нацепил на лицо улыбку:
– Доброго вам утра, капитан.
Офицер повернулся и уставился на него сквозь решетку забрала. Глубоко посаженные глаза смотрели на Мэта не мигая, капитан напомнил ему толстенькую крысу в клетке. Мужчина оказался старше, чем ожидал юноша, – пожалуй, уже в таком возрасте, чтобы иметь не один-единственный узел ранга, – и скорее жирный, чем плотный.
– Чего тебе, фермер? – грубо отозвался офицер на приветствие.
Мэт вздохнул глубже. «Сделай все как следует. Произведи впечатление на этого дурака, чтобы он не заставил тебя ждать весь день. Я не хочу махать бумагой Амерлин везде и всюду, чтобы меня не гнали прочь пинками».
– Я из Тар Валона, из Белой Башни, я доставил письмо от…
– Ты из Тар Валона, фермер? – Брюхо жирного офицера заколыхалось, когда он захохотал, затем смех оборвался, как отрезанный ножом, и гвардеец зверем поглядел на Мэта. – Нам ни к чему письма из Тар Валона, если такая гадость у тебя, злодея, и имеется! Наша добрая королева – да осияет ее Свет! – не желает слышать никаких известий из Тар Валона до тех пор, пока к ней не вернется дочь-наследница. Я в жизни не слышал про гонца из Белой Башни в одежке сельского жителя. Ясно, что ты замыслил какую-то хитрость. Может, надеешься, что тебе дадут несколько монет, если ты придешь и объявишь о каком-то письме. Но считай себя счастливчиком, если не кончишь в тюремной камере. А если ты из Тар Валона, то отправляйся обратно и передай Башне, чтобы она вернула дочь-наследницу до того, как мы придем и заберем ее. Но если ты, мошенник, охотишься за серебром, то убирайся с глаз долой, пока я не отколотил тебя так, что будешь помнить до конца своих дней! Так или иначе, убирайся вон, болван! Прочь отсюда!
С самого начала Мэт пытался вставить хоть слово в этот злобный поток. И теперь юноша быстро проговорил:
– Письмо от нее, офицер. Оно от…
Но толстяк опять заорал:
– Я что, не велел тебе убираться прочь, негодяй? – Его лицо стало почти таким же красным, как мундир. – Проваливай с глаз долой, ты, подонок из сточной канавы! Если не уберешься, пока я считаю до десяти, я арестую тебя за то, что ты оскверняешь площадь перед дворцом своим присутствием! Раз! Два!..
– А ты до скольких считать-то умеешь, жирный дурак? – огрызнулся Мэт. – Говорю тебе – письмо послала Илэйн…
– Стража! – Лицо офицера стало багровым. – Взять этого человека, он приспешник Тьмы!
Несколько мгновений Мэт колебался, уверенный, что никто не воспримет это обвинение всерьез, но гвардейцы в красных мундирах ринулись к нему, все двенадцать – в кирасах и шлемах, и Мэт, вонзив каблуки в бока своей лошади, галопом помчался прочь, преследуемый криками толстого офицера. Мерин был далеко не рысак, но пеших он оставил позади достаточно легко. Прохожие отпрыгивали с пути и жались к стенам домов на изгибающихся улицах, потрясая кулаками и выкрикивая вдогонку Мэту не меньше проклятий, чем офицер-гвардеец.
«Дурак», – подумал юноша, имея в виду толстяка-офицера, затем повторил это слово, только о самом себе. «Все, что надо было сделать, – это назвать ее проклятое имя с самого начала. „Илэйн, дочь-наследница Андора, посылает это письмо своей матери, королеве Моргейз“. Свет, кому бы в голову пришло, что они так относятся нынче к Тар Валону?» По прошлому посещению Кэймлина Мэт запомнил, что в глазах гвардии Белая Башня и Айз Седай стояли лишь ступенькой ниже королевы Моргейз. «Чтоб ей сгореть, Илэйн могла бы сказать мне, что отношение изменилось. – И нехотя добавил: – Вообще-то, я и сам мог кое о чем ее спросить».
Подъезжая к арке ворот, ведущих в Новый город, всадник перешел на шаг. Он был совершенно уверен, что гвардейцы, охранявшие дворец, больше не преследуют его, поэтому не стоит привлекать к себе внимание стражей ворот, пронесшись мимо них галопом, тем более что солдаты смотрели на него так же безучастно, как в первый раз.
Проезжая под сводом широкой арки, Мэт улыбнулся и чуть было не повернул обратно. Он вдруг вспомнил кое-что, и у него появилась идея, которая очень ему понравилась, гораздо больше, чем первоначальное решение попасть во дворец через ворота. А если охранять их будет этот жирный солдафон, тем лучше.
Разыскивая «Благословение королевы», юноша дважды заблудился, но нашел наконец вывеску; на ней был изображен мужчина, преклонивший колени перед возложившей руку ему на голову женщиной с золотисто-рыжими волосами и в короне из золотых роз. Мэт обогнул широкое трехэтажное каменное строение с высокими окнами даже под самой красночерепичной крышей и въехал во двор конюшни, где парень с лошадиным лицом и в кожаной жилетке, которая была немногим грубее его собственной кожи, принял у него поводья. Юноше показалось, что он вспомнил этого парня: «Да, это Рами».
– Давненько не виделись, Рами, – сказал Мэт и бросил парню серебряную марку. – Ты ведь помнишь меня, а?
– Не могу сказать, как я… – начал было Рами, но тут заметил вместо привычной ему меди серебряный блеск. Он кашлянул, и кивок превратился в несколько неловкий поклон, одновременно с которым конюх еще и приложил ко лбу сжатый кулак. – Да, конечно, я помню, молодой господин. Простите меня! Вылетело из головы. Людей я плохо запоминаю. А вот лошадей много лучше. В лошадях я толк знаю. Прекрасное животное, молодой господин! Я позабочусь о нем, будьте уверены. – Он пробормотал все это быстро, без пауз, и Мэт не смог ввернуть ни единого слова; потом Рами так поспешно увел мерина в конюшню, что навряд ли, наверное, успел припомнить, как зовут юношу.
С кислой миной Мэт сунул под мышку толстую связку с фейерверками и взвалил на плечи остальные свои пожитки. «Да этот малый не отличит меня от ногтя на пальце ноги Ястребиного Крыла». На перевернутом бочонке рядом с дверью кухни сидел коренастый мускулистый мужчина, ласково почесывая за ухом черно-белого кота, свернувшегося у него на коленях. Не прекращая ни на секунду своего занятия, мужчина изучал Мэта, глядя на него из-под тяжелых век, особенно внимательно он ощупал взором боевой посох у него на плече. Мэту казалось, что он помнит этого человека, но вот имя его напрочь забыл. Юноша ничего не сказал, открывая дверь, мужчина тоже промолчал. «Совсем не обязательно, чтобы меня помнили. Может, эти проклятые Айз Седай каждый день являются сюда и уводят постояльцев».
На кухне два помощника повара и три судомойки носились между печами и вертелами, руководимые пухлой женщиной; ее волосы были собраны в пучок, а деревянная ложка в ее руке служила указующим перстом. Мэт помнил эту полную женщину. «Колин – что за имя для такой крупной женщины! – но все звали ее просто Поварихой».
– Ну, Повариха, – объявил он, – и года не прошло, как я вернулся.
Она разглядывала его недолго, затем кивнула:
– Я помню тебя. – (Мэт ухмыльнулся.) – Ты ведь был с тем молодым принцем? – Помолчав, она продолжила: – Он был так похож на Тигрейн, да осияет Свет ее память! Ты у него служишь, наверное? Значит, он возвращается, этот молодой принц?
– Нет! – кратко ответил он. «Принц! О Свет!» – По-моему, вряд ли он скоро тут появится, и не уверен, что вам понравилось бы его возвращение.
Она запротестовала, причитая, какой великолепный, красивый молодой человек этот принц. «Чтоб мне сгореть, если найдется женщина, которая не сходила бы с ума по Ранду и не смотрела телячьими глазами при упоминании его проклятого имени! Она бы дико завизжала, узнав, кто он такой!» Но Мэт прервал восторженные воспоминания толстухи:
– А мастер Гилл здесь? И Том Меррилин?
– В библиотеке оба, – ответила она, насмешливо фыркнув. – Ты передай Базелу Гиллу, когда его увидишь, что надо бы прочистить водостоки. И сегодня же, пусть имеет в виду! – Она заметила, что одна из ее помощниц жарит говядину, и, переваливаясь, направилась к ней. – Не так много аррата, дитя! Мясо будет слишком сладким, если ты положишь эту приправу слишком щедро. – Про Мэта она уже будто совсем забыла.
Он покачал головой и пошел искать библиотеку, потому что не мог припомнить, где она находилась. Молодой человек не мог вспомнить также, была ли Колин замужем за мастером Гиллом, но если учесть, что хорошая жена всегда дает указания своему мужу, то дело обстояло именно так. Хорошенькая служаночка с большими глазами хихикнула на вопрос юноши и указала на коридор рядом с общей залой.
Переступив порог библиотеки, Мэт замер на месте и вытаращил глаза. На полках, встроенных в стены, находилось по меньшей мере сотни три книг, множество книжек лежало и на столах. Он никогда раньше не видел такого количества томов, собранных в одном месте. На маленьком столике рядом с дверью Мэт заметил экземпляр «Странствий Джейина Далекоходившего» в кожаном переплете. Он давно хотел прочитать эту книжку. Ранд и Перрин частенько что-нибудь из нее рассказывали, но Мэту отчего-то никак не удавалось взяться за те книги, которые он намеревался прочитать.
Розовощекий Базел Гилл и Том Меррилин сидели друг против друга за одним из столиков над доской для игры в камни и покуривали трубки, пуская голубыми клубами табачный дым. Пестрая кошка сидела на столе рядом с деревянным стаканчиком для костей и следила за игрой.
Мэт сообразил, что его приятель уже получил комнату, судя по тому, что многоцветного плаща нигде не было видно.
– А ты провернул все быстрее, чем я ожидал, – сказал Том, не выпуская из зубов мундштука своей трубки. Он покручивал длинный белый ус, размышляя, где поставить следующий камень на пересекающихся линиях доски. – Базел, ты помнишь Мэта Коутона?
– Помню, – отозвался тучный хозяин гостиницы, не отрывая взора от доски. – Помню, он был болен, когда последний раз гостил у нас. Надеюсь, юноша, теперь тебе лучше?
– Да, мне лучше, – ответил Мэт. – И это все, что вы запомнили? Что я был болен – и все?
Том сделал очередной ход, и мастер Гилл досадливо поморщился. Вытащив трубку изо рта, он ответил Мэту:
– Принимая во внимание, с кем ты, юноша, отбыл, и учитывая нынешнее положение дел, может, оно и к лучшему, что я ничего больше не помню.
– Айз Седай сейчас уже не в таком почете, да? – Мэт сложил свои вещи в большое кресло, а посох прислонил к его спинке. Сам же уселся в другое кресло, перекинув ногу через подлокотник. – Гвардейцы у дворца, кажется, думают, будто Белая Башня похитила Илэйн.
Том беспокойно покосился на связку с фейерверками, потом глянул на свою дымящуюся трубку, пробурчал что-то себе под нос и снова уставился на доску.
– Вряд ли, – буркнул толстяк, – но весь город знает, что она исчезла из Белой Башни. Том говорит, что она уже вернулась, но мы здесь не слышали ничего подобного. Возможно, Моргейз все известно, но каждый, вплоть до мальчишки-конюха, ходит на цыпочках, чтобы она ему голову не оторвала. Лорд Гейбрил удерживает ее от крайностей и не позволяет действительно отправить кого-нибудь к палачу, но я бы не взялся утверждать, что она никого не пошлет на плаху. И наверняка лорду Гейбрилу не удалось смягчить ее отношение к Белой Башне. По-моему, этим он только ухудшает ее настроение.
– Моргейз завела себе нового советника, – сухо проговорил Том. – Гарету Брину он не понравился, поэтому Брина отправили в загородное имение следить, как его овцы отращивают шерсть. Базел, ты будешь ставить или нет?
– Один момент, Том. Один момент. Я хочу поставить куда надо. – Гилл снова сжал зубами чубук своей трубки и хмуро посмотрел на доску, пыхтя дымом.
– Итак, у королевы теперь новый советник, который не любит Тар Валон, – понимающе произнес Мэт. – Ну, это объясняет поведение гвардейцев, когда я им сказал, откуда приехал.
– Если ты им об этом сказал, – промолвил Гилл, – то, считай, тебе повезло, что удрал оттуда целым и невредимым, ведь наверняка там был кто-нибудь из новых людей. Гейбрил заменил половину гвардейцев в Кэймлине людьми по своему выбору, и, судя по всему, он ловкач, принимая во внимание, как недолго он здесь пробыл. Поговаривают, что Моргейз может выйти за него замуж. – Мастер Гилл положил камень на доску, но, покачав головой, взял его обратно. – Времена меняются. Люди меняются. По мне, так слишком много перемен. Наверное, я старею.
– Тебе не кажется, что мы оба состаримся раньше, чем ты камень поставишь? – пробурчал Том; кошка потянулась и крадучись подошла к нему, требуя, чтобы ей погладили спинку. – Станешь весь день болтать, так хорошего хода вовсе не найдешь. Почему ты не соглашаешься признать свое поражение, Базел?
– Я никогда не признаю поражений, – солидно ответил Гилл. – Я еще побью тебя, Том! – Он поставил белый камень на пересечение двух линий. – Вот увидишь!
Том фыркнул.
Взглянув на доску, Мэт решил, что шансов у Гилла не много.
– Мне надо не попасться гвардейцам и вручить письмо Илэйн прямо в руки Моргейз, – сказал себе вслух Мэт. «Да держаться от них подальше. Особенно если они похожи на того жирного дурака. Свет, подумать только, он сказал им, что я приспешник Тьмы! Или мне послышалось?»
– Так ты до сих пор не отдал письма? – рявкнул Том. – Мне казалось, ты хотел поскорей от него избавиться!
– У тебя письмо от дочери-наследницы? – воскликнул Гилл. – Том, почему ты мне об этом не сказал?
– Извини, Базел, – пробормотал менестрель. Он сердито глянул на Мэта из-под густых бровей и дунул в усы. – Парень думает, будто кто-то так и рыщет вокруг и хочет убить его из-за этого письма, поэтому я решил позволить ему говорить то, что он хочет, и не больше. По-моему, теперь ему уже все равно.
– А что за письмо? – спросил Гилл. – Она возвращается домой? И с ней лорд Гавин? Надеюсь, оба они возвращаются. Я в самом деле слышал разговоры о войне с Тар Валоном, но сыщется ли где такой дурак, чтобы идти войной на Айз Седай? Ходят безумные слухи, дескать, Айз Седай поддерживают Лжедракона, появившегося где-то на западе, и используют Силу в качестве оружия. Но я сомневаюсь, что кого-то можно заставить воевать с ними, нет уж, увольте!
– Вы женились на Колин? – спросил его Мэт, и мастер Гилл опять вздрогнул:
– Да упаси меня Свет! Будь она моей женой, ты бы подумал, что гостиница принадлежит теперь ей!.. А какое это имеет отношение к письму дочери-наследницы?
– Никакого, – ответил Мэт, – но вы так долго разглагольствовали, что, по-моему, забыли о собственных делах. – Гилл поперхнулся, а Том громко хохотнул. До того как хозяин гостиницы смог заговорить, Мэт поспешил добавить: – Письмо запечатано. О чем оно, Илэйн мне не сообщала. – Том искоса поглядывал на Мэта и поглаживал усы. «Не думает же он, что я признаюсь, что мы вскрывали письмо?» – Но я не думаю, что она решила сейчас вернуться. Она намерена стать Айз Седай. Так я считаю.
Мэт рассказал Гиллу и Тому о своей попытке вручить письмо, опустив некоторые подробности, о которых им не нужно было знать, и сгладив пару острых моментов.
– Новые люди, – определил Гилл. – Офицер, по крайней мере. Готов биться об заклад. Они не лучше разбойников, я имею в виду большинство из них, кроме некоторых, с вороватыми глазами. Ты, юноша, подожди до вечера, когда сменятся гвардейцы на воротах. Сразу же скажи им имя дочери-наследницы – и, если новый офицер тоже окажется одним из людей Гейбрила, немного наклони голову. Треснут тебя по лбу, только и всего, зато у тебя не будет больше неприятностей.
– Чтоб мне сгореть, если я так сделаю! Не стану глаза отводить или деру давать! Даже ради самой Моргейз! На этот раз я вообще не подойду к гвардейцам и на полет стрелы.
«По крайней мере, пока не узнаю точно, что наговорил про меня тот жирный индюк!» Игроки уставились на него, будто Мэт у них на глазах помешался.
– Как, Света ради, – спросил мастер Гилл, – ты собираешься попасть в королевский дворец, минуя гвардейцев? – Его глаза расширились, словно он что-то припомнил. – Свет, уж не собираешься ли ты… Юноша, тебе понадобится везение самого Темного, чтобы жизни не лишиться!
– Базел, о чем ты говоришь? Мэт, какую еще глупость ты удумал?
– Я везучий, мастер Гилл, – сказал Мэт. – Приготовьте хорошую еду к моему возвращению.
Поднявшись, он взял стаканчик и, крутанув, выбросил кости рядом с доской с расставленными камнями – на удачу. Пестрая кошка спрыгнула на пол и, выгнув спину, зашипела на Мэта. Пять костей остановились, каждая показывала по одному очку. «Глаза Темного».
– Это либо самый лучший бросок, либо самый худший, – заметил Гилл. – Все зависит от игры, в которую играешь, вот так-то. Юноша, думаю, ты ввязался в опасную игру. Почему бы тебе не взять этот стаканчик с костями в общую залу и не потерять немного меди? Сдается мне, ты не прочь поиграть. А я прослежу за тем, чтобы письмо дошло до дворца благополучно.
– Колин сказала, чтобы вы прочистили водостоки, – вспомнил Мэт и повернулся к Тому, в то время как хозяин гостиницы все еще хлопал глазами и бормотал что-то себе под нос. Менестрелю же Мэт сказал: – Похоже, ставки равные, получу ли я стрелу в бок, пытаясь вручить письмо, или нож в спину, ожидая и бездействуя. Шесть за выигрыш – и полдюжины за проигрыш. Главное, Том, позаботься, чтобы меня ждал обед. – Юноша бросил на стол перед Гиллом золотую марку. – Мастер Гилл, пусть мои вещи отнесут в нашу комнату. Если за нее надо заплатить больше, вы получите деньги. Будьте осторожны с тем большим рулоном, он почему-то страшно пугает Тома.
Когда Мэт, приосанившись, выходил из библиотеки, он расслышал, как мастер Гилл заметил Тому:
– Я всегда думал, что этот паренек – большой шалопай. Откуда у него золото?
«Я всегда выигрывал, вот откуда, – подумал Мэт мрачно. – Сейчас мне нужно выиграть еще раз, и с поручением Илэйн – покончено. Это будет последнее, что от меня получит Белая Башня. Еще раз выиграть, и все».

Глава 46. Послание из Тени

Даже возвращаясь пешком во Внутренний город, Мэт совершенно не был уверен, что его план сработает. Он должен сработать, если то, что узнал Мэт, было правдой. Но на истинность всего услышанного юноша положиться никак не мог. Он не пошел прямиком через овальную площадь перед дворцом, а бродил вокруг этого огромного сооружения по улицам, плавно огибавшим холмы. Золотые купола дворца, высокие и недоступные, сверкали на солнце, будто насмехаясь над юношей. Он обошел почти весь Внутренний город и возвращался обратно к площади, когда вдруг увидел то, что искал. Крутой склон, густо пестрящий низкорослыми цветами, поднимался от мостовой к белой стене из грубого камня. Несколько ветвей лиственного дерева высовывались из-за гребня стены, и Мэт видел за ними кроны других деревьев в саду королевского дворца.
«Стену построили так, чтобы она выглядела как скала, – подумал он, – а по другую сторону – сад. Может, Ранд и в самом деле правду говорил».
Быстро оглянувшись по сторонам, Мэт понял, что сейчас он один на этом участке изгибающейся улицы. Плавные повороты не позволяли видеть всю ее протяженность, поэтому стоило поторопиться – какой-нибудь прохожий мог появиться в любой момент. Мэт полез вверх по склону, хватаясь за стебли и не обращая внимания на то, что его сапоги мяли и ломали красные и белые соцветия. Неотесанная, шероховатая поверхность стены была превосходной опорой, и Мэт легко продвигался вверх, цепляясь за впадины между камнями и уверенно ставя на выступы обутые в сапоги ноги.
«Беспечно с их стороны строить такие стены», – подумал он, карабкаясь все выше. На мгновение это занятие вернуло его мысли к дому, к тому походу, который они с Рандом и Перрином предприняли, за Песчаные холмы, к подножию Гор тумана. После возвращения в Эмондов Луг каждый, кто только мог, выдал им по первое число, а Мэту досталось больше всех, потому как все были убеждены, что это его идея. Но в течение целых трех дней друзья карабкались по скалам, спали под открытым небом и питались яйцами, разоряя гнезда краснохохликов, да толстыми серокрылыми куропатками, подбитыми стрелой или камнем из пращи. Да еще кроликами, которых ловили силками. Как же там было весело! Они смеялись, что нисколечко не боятся злосчастья, которое якобы таится в горах, что запросто могли бы отыскать в горах сокровища. Из той экспедиции Мэт принес домой необычный камень, в который был каким-то образом вдавлен череп рыбы приличных размеров; и еще длинное, с белой опушкой перо снежного орла и осколок белого камня величиной с ладонь, причем камень был будто вырезан в виде человеческого уха. Ранд и Перрин такого сходства не находили, но Тэм ал’Тор согласился с Мэтом и сказал, что схожесть есть.
Пальцы Мэта выскользнули из мелкой канавки, он потерял равновесие, левая нога, сорвавшись с опоры, повисла в воздухе. Тяжело выдохнув, он сумел зацепиться за гребень стены и подтянулся. Потом полежал на стене, переводя дыхание. Если бы он упал, то летел бы недолго, но голову разбил бы наверняка. «Дурак, вознесся умом в облака и чуть не угробился об эти камни. Все, о чем ты вспоминал, было очень давно». Скорее всего, мать уже выбросила все его находки. Оглядевшись напоследок и убедившись, что его никто не заметил – изгиб улицы внизу был все еще пустынен, – Мэт спрыгнул в дворцовые владения.
Это был большой сад с петляющими среди газонов дорожками, мощенными каменными плитами, со множеством деревьев и виноградных лоз, густо оплетающих зеленые беседки и арки над дорожками. И везде цветы. Белые цветочки, усыпавшие персиковые деревья, белые и розовые – на яблонях. Розы всех мыслимых цветов и оттенков и ярко-золотые лики солнечника, пурпурные головки «Эмондовой славы» и множество других неведомых Мэту цветов. Были и такие цветы, каких, как думал юноша, вообще не существовало на свете. Эти цветы полыхали странными алыми и золотыми лепестками и походили на чудесных птиц. Другие ничем не отличались от подсолнухов, только их желтые головки имели в поперечнике фута два и более и стояли на подпорках, таких же высоких, как великан-огир.
По плитам зашуршали сапоги, и Мэту пришлось скорчиться за кустом возле стены, а мимо него прошагали два гвардейца, мелькая длинными белыми воротниками, уложенными поверх кирас. Они даже не посмотрели в его сторону, и юноша усмехнулся про себя. «Везение. Мне бы еще совсем немножко удачи, и они не увидят меня до тех пор, пока я не вручу Моргейз это проклятое письмо».
Юноша пробирался через сад, точно тень. Заслышав шорох сапог, застывал за кустом или плотно прижимался к стволу – так он обычно подкрадывался к кролику. Мимо по дорожкам прошло еще две пары солдат, причем последняя – так близко от Мэта, что он, сделав два шага в их сторону, мог выскочить прямо перед ними.
Когда стражники исчезли среди цветов и деревьев, Мэт сорвал темно-красный звездоцвет с волнистыми лепестками и, ухмыляясь, воткнул цветок себе в волосы. Это было так же весело, как таскать яблочные пироги в День солнца, но здесь было проще. Женщины всегда зорко следят за своей выпечкой, а глупые солдаты ни разу не оторвали глаз от каменных плит дорожки.
Вскоре Мэт уперся в белую стену дворца и, отыскивая дверь, стал пробираться вдоль живой изгороди из цветущих белых роз, укрепленной на рамах с перекладинами. Он скользил мимо широких арочных окон, возвышавшихся над его головой, но решил не забираться во дворец через окно, потому что, если поймают, объяснить этот поступок будет труднее, чем если его застигнут в коридоре. Появились еще два солдата, они должны были пройти совсем рядом, почти в трех шагах от него, и Мэт словно окаменел. Из окна над его головой донеслись голоса – громко разговаривали двое мужчин. И он расслышал слова:
– …на их пути в Тир, великий господин. – Голос мужчины был испуганным и заискивающим.
– Пусть они разрушат его планы, если смогут. – Этот голос звучал сильнее и глубже, голос принадлежал человеку, который привык командовать. – Так ему и надо, если три неопытные девчонки сумели обвести его вокруг пальца. Он всегда был дураком, дураком и остался. О юноше есть какие-нибудь известия? Он единственный, кто способен погубить всех нас.
– Нет, великий господин. Он пропал. Но, великий господин, одна из девушек – отродье Моргейз.
Мэт повернулся было на голоса, но тут же заставил себя замереть. Солдаты подходили все ближе, и вряд ли они станут безучастно взирать, как он ломится через густые заросли розовых кустов. «Да пошевеливайтесь же, дурачье! Валите отсюда, чтоб мне разглядеть, кто же этот проклятый человек!» Какую-то часть разговора Мэт пропустил.
– …был слишком нетерпелив, вновь обретя свободу, – говорил обладатель глубокого голоса. – Он никогда не понимал одного: чтобы обдумать, разработать самые лучшие планы, наконец, чтобы реализовать их, требуется время. А он желает в один день получить весь мир и Калландор в придачу. Да побери его Великий повелитель! Он может схватить девчонку и попытаться как-нибудь использовать ее. А это повредит моим замыслам.
– Как скажете, великий господин. Должен ли я отдать приказ, чтобы ее доставили из Тира?
– Нет. Этот дурак воспримет все как ход против него, если узнает об этом. А кто может сказать, что ему еще взбредет в голову? Что ему дороже, кроме его меча? Позаботься, чтобы она умерла по-тихому, Комар. Пусть ее смерть не привлечет никакого внимания. – Говорящий громко засмеялся. – Для этих невежественных шлюх из Башни наступят не лучшие времена, если они после исчезновения девушки не сумеют ее предъявить. Все складывается очень хорошо. Пусть это будет сделано быстро. Прежде чем он схватит ее сам.
Пара солдат уже поравнялась с Мэтом. Он мысленно попытался заставить их пошустрее переставлять ноги.
– Мне кажется, великий господин, – неуверенно проговорил второй мужчина, – все не так просто. Могут возникнуть затруднения… Мы знаем: она на пути в Тир; судно, на котором она находилась, было обнаружено у Арингилла, но все три женщины покинули его. Нам неизвестно, перебралась ли она на другое судно или же направилась на юг верхом. Уж коли она достигнет Тира, великий господин, ее будет нелегко найти. Может быть, если вы…
– Неужели в мире остались одни идиоты? – резко оборвал говорящего властный голос. – Ты думаешь, я могу двинуться в Тир, чтобы об этом сразу же не узнал он? Я не намерен сражаться с ним – пока еще нет, слишком рано. Принеси мне голову девушки, Комар. Принеси мне головы всех троих – или станешь молить, чтобы я принял в расплату твою!
– Да, великий господин. Все будет так, как вы скажете. Да. Да!
Солдаты протопали мимо Мэта, ни разу не взглянув по сторонам. Мэт терпеливо ждал, когда исчезнут их спины, потом ухватился за широкий каменный подоконник, подтянулся немного и заглянул в окно.
Юноша только скользнул взглядом по роскошному – за него наверняка дали бы толстый кошель серебра, – обрамленному бахромой ковру из Тарабона, расстеленному на полу. Он успел заметить, как закрылась одна из широких резных дверей. Высокий широкоплечий мужчина с мощной грудью, обтянутой зеленым шелком богато украшенного серебряным шитьем кафтана, пристально смотрел на дверь темно-синими глазами. Его черная борода была коротко подстрижена и словно разделена седой прядью на подбородке. Облик мужчины выдавал человека безжалостного, привыкшего отдавать приказы.
– Да, великий господин, – произнес он неожиданно, и Мэт чуть было не разжал пальцы. Юноша подумал уже, что это и есть тот человек с глубоким голосом, но голос именно этого мужчины немногим ранее звучал испуганно и раболепно. Сейчас он говорил совсем другим тоном, и все же это был тот же голос. – Все будет так, как вы скажете, великий господин, – с ожесточением повторил он. – Я собственноручно отрежу головы трем девчонкам! Как только их отыщу!
Он решительным шагом вышел из комнаты, и Мэт осторожно опустился на землю.
Несколько мгновений юноша сидел, скорчившись за рамой, увитой розами. Кто-то во дворце хотел смерти Илэйн, а заодно обрек на гибель и Найнив с Эгвейн. «Да зачем, во имя Света, они отправились в Тир?» Не хотел бы он быть сейчас на их месте.
Юноша извлек письмо дочери-наследницы из-под подкладки своей куртки и хмуро посмотрел на него. Может быть, именно из-за этого письма королева ему поверит? Мэт хорошо запомнил внешность одного из говоривших. Но времени отсиживаться в кустах не было. Нужно немедленно добиться встречи с Моргейз, тем более что бородатый может отправиться в Тир раньше, чем Мэт отыщет Моргейз. Но даже если она все узнает, нет никакой гарантии, что удастся остановить злоумышленника.
Глубоко вздохнув, Мэт ужом пробрался меж двух розовых кустов, поплатившись за это только несколькими занозами и ссадинами от шипов, и двинулся по каменным плитам вслед за солдатами. Он держал письмо Илэйн на виду, прямо перед собой, чтобы была ясно различима печать золотой лилии, и думал о том, что́ надо будет сказать в первую очередь. Когда он крался к дворцу, то и дело, как грибы после дождя, появлялись гвардейцы, но сейчас Мэт прошагал почти через весь сад и не увидел ни одного. Он миновал несколько дверей. Не очень-то осмотрительно было бы входить без разрешения – гвардейцы вполне могли сначала прескверно с ним обойтись, а уж потом выслушали бы. Но только Мэт начал подумывать, не открыть ли следующую дверь, как она распахнулась и появился молодой офицер без шлема и с одним золотым бантом на плече.
Рука офицера молниеносно легла на рукоять меча и обнажила сталь на целый фут, прежде чем Мэт успел сунуть ему под нос письмо.
– Капитан, Илэйн, дочь-наследница, посылает это письмо своей матери, королеве Моргейз! – Юноша держал послание так, чтобы лилия была хорошо видна офицеру.
Темноглазый гвардеец быстро глянул по сторонам, словно остерегался кого-то, но при этом ни на миг не выпускал Мэта из виду.
– Как ты проник сюда? – Офицер не обнажил меч целиком, но и не вложил его обратно в ножны. – Элбер на посту у главных ворот. Он дурак, но никого не впустит в сад и никому не позволит шататься по дворцу.
– Это тот жирный балбес с крысиными глазками? – Мэт проклял свой язык, но офицер коротко кивнул, почти с улыбкой, однако ничуть не утратил бдительности и подозрительности. – Он так рассвирепел, когда узнал, что я из Тар Валона, что не дал мне даже показать письмо или упомянуть имя дочери-наследницы. Да еще пригрозил, что арестует меня, если я не уберусь, поэтому пришлось влезть по стене. Я обещал, что вручу послание самой королеве Моргейз, понимаете, капитан? Я обещал, а свои обещания я всегда выполняю. Видите печать?
– Опять эта проклятая стена, – пробормотал офицер. – Ее должны были выстроить раза в три выше! – Он разглядывал Мэта. – Лейтенант гвардии, а не капитан. Я – лейтенант гвардии Талланвор. Да, я узнаю́ печать дочери-наследницы. – Его меч наконец скользнул обратно в ножны. Лейтенант протянул руку. – Дай мне письмо, и я передам его королеве. После этого я покажу тебе, как отсюда выбраться. Кое-кто будет не очень-то учтив, обнаружив тебя тут свободно разгуливающим.
– Я обещал передать письмо из рук в руки, – ответил Мэт. «Свет, никогда не думал, что мне не позволят вручить письмо королеве». – Я дал обещание самой дочери-наследнице!
Рука Талланвора – юноша и заметить не успел – выхватила меч, и клинок коснулся шеи Мэта.
– Я проведу тебя к королеве, селянин, – тихо сказал офицер. – Но знай: если осмелишься даже замыслить зло, то я снесу тебе голову, ты и моргнуть не успеешь!
Мэт нацепил на лицо свою лучшую ухмылку. Слегка изогнутый клинок остро отточенным острием холодил шею.
– Я законопослушный андорец, – ответил он, – и верный подданный королевы, да осияет ее Свет. Что ж, если б я пробыл здесь эту зиму, то наверняка последовал бы за лордом Гейбрилом.
Талланвор посмотрел на Мэта, плотно сжав губы, и в конце концов убрал меч. Юноша судорожно сглотнул, и ему захотелось ощупать свое горло, чтобы убедиться: пореза на коже нет.
– Вынь цветок из волос, – усмехнулся Талланвор, вкладывая меч в ножны. – Ты что, явился сюда за женщинами ухаживать?
Мэт вытащил звездоцвет из волос и последовал за офицером. «Ну и дурак же я, воткнул цветок в волосы. Пора прекратить валять дурака».
Нельзя было сказать, что он шел следом за Талланвором, поскольку тот не сводил с Мэта глаз, даже когда шагал перед ним. В результате получилась довольно странная процессия: офицер шел сбоку и чуть впереди, но вполоборота к Мэту – на случай, если тот что-нибудь выкинет. Со своей стороны, Мэт старался выглядеть смирным, как дитя во время купания.
Ткачи по праву получили серебро за вытканные ими многоцветные гобелены, украшавшие стены; так же великолепны были и ковры, устилавшие полы из белой плитки даже в дворцовых коридорах. Золото и серебро сверкали повсюду, поблескивали узорами тарелки и блюда, чаши и кубки, стоявшие на ларцах и низких комодах из полированного дерева, которые были сделаны так же искусно, как и те, что Мэт видел в Белой Башне. Везде сновали слуги в красных ливреях с белыми воротниками и манжетами, и на груди у каждого красовался Белый лев Андора. Мэт поймал себя на мысли о том, играет ли королева Моргейз в кости. «Только в набитой шерстью голове могла родиться подобная идея! Королевы не играют в кости. Но когда я отдам ей письмо и сообщу, что кое-кто у нее во дворце собирается убить Илэйн, то, держу пари, она подарит мне толстый кошелек!» Он позволил себе чуток помечтать, как хорошо быть лордом; безусловно, человек, раскрывший заговор злодеев, замышляющих погубить дочь-наследницу, может рассчитывать на такую награду.
Талланвор вел юношу по бесконечным коридорам и через множество внутренних дворов, и Мэт уже засомневался, что сумеет найти обратную дорогу без посторонней помощи, когда вдруг в одном из двориков увидел, кроме слуг, еще кое-кого. Прогулочная дорожка, обрамленная колоннами, огибала двор, посреди которого голубел овальный пруд с белыми и желтыми рыбками, плавающими среди стеблей и листьев белоснежных лилий и кувшинок. Мужчины в ярких одеждах, расшитых серебром и золотом, и женщины в широких платьях, сшитых еще более искусно, прислуживали даме с золотисто-рыжими волосами, которая сидела на невысоком парапете, опоясывающем пруд, водя по воде тонкими пальцами и печально глядя на рыбок, поднимавшихся к ее руке в надежде получить корм. Кольцо Великого Змея украшало средний палец ее левой руки. Высокий смуглый мужчина стоял у нее за спиной, и красный шелк был почти не виден под золотыми листьями и завитками, вышитыми на его камзоле, но взор Мэта притягивала именно эта женщина.
Ему не требовался ни венок из великолепно выкованных золотых роз на челе, ни вышитый по всей длине львами Андора палантин поверх белого платья с красными разрезами, чтобы понять: перед ним Моргейз, милостью Света королева Андора, протектор королевства, защитница народа, верховная опора Дома Траканд. Она была похожа на Илэйн и так же красива, но такой будет повзрослевшая Илэйн в расцвете своего великолепия. Само присутствие этой подлинной королевы словно отодвигало любую другую женщину на задний план.
«Я бы станцевал с ней джигу и сорвал поцелуй при лунном свете, невзирая на возраст! – И тут же Мэт осадил себя: – Не забывай, кто она!»
Талланвор склонился перед владычицей на одно колено и оперся кулаком о белый камень дворика:
– Моя королева, я привел посланника, у которого есть письмо от леди Илэйн.
Мэт оглядел коленопреклоненного офицера, но сам удовлетворился лишь глубоким поклоном:
– От дочери-наследницы… гм… моя королева!
Кланяясь, он протянул письмо королеве так, чтобы желто-золотой воск печати был ей хорошо виден. «Когда она прочтет письмо и узнает, что с Илэйн все в порядке, я выложу ей все». Моргейз посмотрела на Мэта своими синими-синими глазами. «О Свет, только бы она оказалась в хорошем настроении!»
– Ты принес письмо от моей проказницы? – Ее голос был холоден, но таил отзвуки гнева, готового вот-вот излиться. – Это означает, что Илэйн, по крайней мере, жива. Где же она?
– В Тар Валоне, моя королева, – схитрил Мэт. «Свет, хотел бы я видеть поединок между ее взглядом и взором Амерлин!» Подумав немного, он все-таки решил, что скорее не хотел бы стать тому свидетелем. – Во всяком случае, она была там, когда я уезжал.
Моргейз нетерпеливо махнула рукой, и Талланвор поднялся, чтобы взять письмо у Мэта и передать его королеве. Секунду она смотрела из-под сдвинутых бровей на печать с лилией и тут же резким движением сломала ее. Что-то бормоча про себя, она читала письмо, качая головой над каждой строчкой.
– Неужели она не могла написать больше? Ладно, посмотрим, так ли Илэйн придерживается этого… – Внезапно лицо ее просветлело. – Гейбрил, она уже поднялась до принятой! Менее года в Башне – и уже на этой ступени! – Но улыбка исчезла так же внезапно, как и появилась, королева поджала губы. – Когда я доберусь до этого непутевого ребенка, она захочет снова стать послушницей…
«О Свет, – подумал Мэт, – неужели ее настроения ничто не улучшит?» Он решил, что придется прямо сейчас высказать все королеве, но все-таки побаивался ее взгляда, такого, будто Моргейз собирается отрубить кому-то голову.
– Моя королева, случайно я подслушал…
– Помолчи, юноша, – спокойно произнес смуглый мужчина в расшитой золотом одежде. Он был красив – почти так же привлекателен, как Галад, почти так же молодо выглядел, несмотря на седину на висках. Но сложением был крупнее, ростом с Ранда, при этом так же широкоплеч, как Перрин. – Мы выслушаем тебя чуть позже.
Он протянул руку над плечом Моргейз и взял письмо из ее пальцев. Обернувшись, она посмотрела на мужчину – Мэт заметил, что королева была готова вспылить, – но смуглый мужчина положил свою мощную ладонь ей на плечо, не отрывая взора от письма, и гнев Моргейз растаял.
– Кажется, Илэйн снова покинула Башню, – сказал он. – По поручению Престола Амерлин. Моргейз, эта женщина опять переступает все границы!
Мэт уже порадовался тому, что его заставили держать язык за зубами. «Удача». Теперь он был нем как рыба. Язык присох к нёбу. «Но кажется, иногда и не понять, хорошо это или плохо!» Смуглый мужчина оказался обладателем недавно услышанного Мэтом властного голоса, это был тот самый «великий господин», который требовал принести ему голову Илэйн. «Она назвала его Гейбрил. Ее советник собирается убить Илэйн? О Свет!» И Моргейз смотрела на него, как преданная собака, на холке которой лежит хозяйская рука!
Гейбрил повернулся и посмотрел темными, почти черными глазами на Мэта. У него был преисполненный силы, всезнающий взгляд.
– Что ты еще можешь сказать нам, юноша?
– Ничего… гм… милорд. – Мэт кашлянул, прочищая горло; пристальный взор мужчины был еще пронзительней взгляда Амерлин. – Я отправился в Тар Валон навестить свою сестру. Она – послушница. Эльзе Гринвелл. Я – Том Гринвелл, милорд. Леди Илэйн узнала, что на обратном пути я собирался посмотреть Кэймлин. Сам я родом из Комфри, милорд, это маленькая деревушка к северу от Байрлона. До того как отправиться в Тар Валон, я не видел ничего большего, чем Байрлон. Вот. И она – леди Илэйн, я имею в виду, – дала мне это письмо для передачи… – Мэту показалось, что Моргейз как-то странно посмотрела на него, когда он упомянул, что он родом из мест к северу от Байрлона, но юноша точно знал, что там есть деревушка, называемая Комфри. Он помнил, как ее упоминали.
Гейбрил кивнул, но спросил:
– А ты знаешь, юноша, куда собралась Илэйн? Или же по какому делу? Говори правду, и тебе нечего бояться. Если же солжешь, тебя подвергнут допросу.
Мэту не нужно было притворяться озабоченным и хмурым:
– Милорд, я только раз видел дочь-наследницу. Она дала мне письмо – и золотую марку! – и приказала доставить послание королеве. Я знаю не больше того, что услышал здесь.
Гейбрил, казалось, что-то обдумывал, и по выражению его смуглого лица нельзя было судить, доверяет он рассказу Мэта или сомневается в каждом его слове.
– Нет, Гейбрил, – внезапно заговорила Моргейз. – Слишком многие были отправлены на допрос! Я могу понять необходимость дознания, когда ты докажешь мне ее, но не сейчас. Не в случае этого мальчика, который только и сделал, что доставил мне письмо, не зная о его содержании.
– Как моя королева прикажет, так и будет! – почтительно ответил смуглый мужчина, но так прикоснулся к ее щеке, что лицо королевы порозовело еще больше, а ее губы приоткрылись, словно в ожидании поцелуя.
Моргейз прерывисто вздохнула:
– Скажи мне, Том Гринвелл, хорошо ли выглядела моя дочь, когда ты видел ее?
– Да, моя королева. Она улыбалась, даже смеялась и была весьма дерзка и остра на язык – я имею в виду…
Моргейз тихо рассмеялась, глядя в лицо Мэта:
– Не бойся, юноша. У Илэйн действительно дерзкий и острый язык, причем очень часто это ей не на пользу! Но я счастлива, что у нее все хорошо. – Синие глаза Моргейз зорко изучали Мэта. – Молодые люди, покинувшие свою маленькую деревушку, часто не спешат вернуться обратно. Я думаю, ты еще долго будешь странствовать, прежде чем снова увидишь Комфри. Возможно, ты даже вернешься в Тар Валон. Если так случится, если ты повстречаешь мою дочь, передай ей, что сказанное в гневе часто влечет за собой сожаление. Я не отзову ее из Белой Башни раньше времени. Скажи ей, что я сама часто вспоминаю ту пору, когда пребывала там, и скучаю о тихих разговорах с Шириам в ее кабинете. Скажи ей все, о чем я говорила здесь, Том Гринвелл.
Мэт сконфуженно пожал плечами:
– Да, моя королева. Но… гм… я не собираюсь возвращаться в Тар Валон. Побывать там раз в жизни – вполне достаточно. Мне нужно моему отцу на ферме помогать. А то сестрам теперь, пока меня нет, приходится, наверное, самим коров доить.
Гейбрил раскатисто захохотал, от души развлекаясь:
– Выходит, у тебя на уме одна забота – коров доить, юноша?! Может быть, тебе стоит увидеть кое-что другое в этом мире, пока он не изменился. Держи! – Он вытащил кошелек и бросил его Мэту. Поймав кошелек, тот почувствовал через замшу кругляши монет. – Если Илэйн дала тебе одну золотую марку за то, чтобы ты передал письмо королеве, я дам тебе десять за столь успешную доставку. Посмотри мир, прежде чем вернешься к своим коровам!
– Да, милорд. – Взвесив на ладони кошелек, Мэт выдавил из себя слабую ухмылку. – Благодарю вас, милорд!
Но Гейбрил уже махнул рукой, отпуская Мэта, и, приосанившись, повернулся к Моргейз:
– Я думаю, Моргейз, пришло время вскрыть гнойный нарыв на границе Андора. Выйдя замуж за Тарингейла Дамодреда, ты обрела право претендовать на Солнечный трон. Гвардия королевы подкрепит твое право на него, и право твое станет не менее обоснованным, чем притязания прочих. Возможно, даже я немного помогу кое в чем. Слушай меня…
Талланвор тронул Мэта за локоть, и они, кланяясь, попятились. Их уже никто не замечал. Гейбрил же говорил и говорил, и все эти лорды и леди, казалось, на лету ловили каждое его слово. Моргейз слушала и хмурилась, и все же она кивала в ответ на его слова так же часто, как и остальные.

Глава 47. Перегнать Тень

Из маленького дворика с плавающими в голубом пруду рыбками Талланвор быстро вывел Мэта к большому двору перед фасадом дворца, за высокими позолоченными воротами, блистающими на солнце. Близился полдень. Мэт чувствовал, что надо поскорее убираться. Было трудно не спешить, идти вровень с молодым офицером. Кто-нибудь, возможно, удивится, если Мэт пустится бежать. Но может быть – вполне может быть, – положение его таково, каким оно сейчас кажется. Возможно, Гейбрил действительно не подозревает, что Мэту что-то известно. «Может быть». Юноша хорошо запомнил темные, почти черные глаза, запомнил, как этот взор цепко впился в него, словно зубья острых вил пронзили голову. «Свет, может быть!» Мэт заставил себя идти так, будто никуда не торопился. «Вот сельский увалень с куриными мозгами пялится на ковры и золото, неуклюже переступая ногами, которые привыкли месить навоз. Этому лопуху и в голову не придет, что кто-то может вонзить ему в спину нож». Так твердил себе Мэт, пока Талланвор не пропустил его через небольшую дверцу в створке ворот, последовав за ним.
Толстый офицер с крысиными глазками все еще стоял вместе с гвардейцами в карауле, и, когда он увидел юношу, лицо его опять покраснело. Прежде чем он успел открыть рот, Талланвор сказал:
– Молодой человек привез письмо королеве от дочери-наследницы. Радуйся, Элбер, что ни Моргейз, ни Гейбрил не знают, как ты пытался его не впустить. Лорд Гейбрил больше всех был заинтересован знать, что написано в послании леди Илэйн.
Лицо Элбера из пунцового сделалось белым, как его воротник. Он взглянул на Мэта и повернулся к своим гвардейцам, выстроенным в безупречную шеренгу, глазки-бусинки высматривали за решетчатыми забралами среди солдат того, кто осмелился заметить испуг своего начальника.
– Спасибо, – сказал Талланвору юноша, и он действительно был ему благодарен. Мэт совсем забыл о жирном офицере и вспомнил о нем, лишь увидев его вновь. – Прощайте, Талланвор!
И Мэт двинулся через овальную площадь, стараясь не торопиться. Как же он удивился, когда Талланвор последовал за ним. «О Свет, он человек Гейбрила? Или служит Моргейз? – Юноша почувствовал уже зуд между лопатками, как будто нож вот-вот войдет в спину. – Он не знает, чтоб мне сгореть! Гейбрил не подозревает, что мне что-то известно!» Молодой офицер наконец догнал Мэта и заговорил:
– Ты долго пробыл в Тар Валоне? В Белой Башне? Успел что-нибудь узнать о ней?
– Я был там только три дня, – с осторожностью ответил Мэт. Он бы назвал еще меньший срок, жалея, что не мог передать письмо, вообще не признаваясь, что был в Тар Валоне. Он бы сказал «один день», но этому просто не поверят! Невероятно – проделать такой дальний путь, чтобы навестить сестру, и уехать в тот же день. «Света ради, что ему надо?» – Я узнал только то, что повидал за эти три дня. Ничего особенного. Они же не водили меня по городу и не посвящали в свои дела. Я был там только для того, чтобы повидать Эльзе.
– Ты должен был что-то да услышать, парень. Кто такая Шириам? Разговор в ее кабинете означает что-либо особенное?
Мэт энергично замотал головой, чтобы его лицо не выдало, случаем, облегчения.
– Я не знаю, кто она, – совершенно искренне ответил Мэт. Возможно, он и вправду слышал, как Эгвейн или Найнив упоминали ее имя. Может быть, она Айз Седай? – А почему это должно что-то означать?
– Я не знаю, – тихо проговорил Талланвор. – Я слишком многого не знаю. Иногда мне кажется, будто она пытается что-то сказать… – Он пронзительно взглянул на юношу. – Ты в самом деле законопослушный андорец, Том Гринвелл?
– Ну конечно! – «Свет, если я буду часто это повторять, того гляди сам в это поверю». – А ты? Верно служишь Моргейз и Гейбрилу?
Талланвор окинул Мэта взглядом жестким, как неумолимая беспощадность игральных костей:
– Я служу Моргейз, Том Гринвелл, ей, и только ей до самой смерти. Прощай! – Он повернулся и зашагал назад к дворцу, крепко стиснув рукоять своего меча.
Глядя вслед Талланвору, Мэт пробормотал себе под нос:
– Держу пари вот на это, – он хлопнул по замшевому кошелю Гейбрила, – что Гейбрил наверняка говорит то же самое!
В какие бы игры они ни играли у себя во дворце, Мэт не хотел больше участвовать ни в одной из них. И ему хотелось бы верить, что Эгвейн со своими подругами тоже далека от этих интриг. «Глупые женщины! Я должен не пережарить их бекон, вместо того чтобы следить за своим собственным». Бегом он пустился лишь тогда, когда стены королевского дворца скрылись за поворотом улицы.
Влетев в гостиницу, Мэт заметил, что в библиотеке почти ничего не изменилось. Том и хозяин «Благословения королевы» по-прежнему сидели над доской – они играли уже в другую игру, это Мэт заметил по расстановке камней, но положение дел у Гилла вновь было неважным. Пестрая кошка сидела на том же месте, умывая лапой мордочку. Поднос с погашенными трубками и остатками трапезы на двоих стоял рядом с кошкой, а вещи Мэта из кресла исчезли. На доске, возле локтя каждого игрока, стояло по бокалу вина.
– Я покидаю вас, мастер Гилл, – быстро проговорил Мэт. – Оставьте себе монету и принесите мне поесть. Я только перекушу и отправлюсь в Тир.
– Что за спешка, парень? – Казалось, Том больше смотрит на кошку, чем на доску. – Мы же только что приехали!
– Выходит, ты отдал письмо от леди Илэйн? – поинтересовался хозяин гостиницы. – И кажется, голова у тебя цела. Ты на самом деле перелез через стену, как тот молодой человек? Нет, это не важно. Письмо успокоило Моргейз? Нам все еще надо ходить на цыпочках по лезвию ножа или как? А, юноша?
– Я полагаю, королеву письмо успокоило, – наконец ответил Мэт. – Да, я думаю, успокоило. – Он секунду колебался, подбросив на ладони кошель Гейбрила. В кошеле звякнуло. Мэт еще не заглядывал в него, чтобы убедиться, действительно ли там десять золотых марок, но приятная тяжесть замшевого мешочка убедила его в этом. – Мастер Гилл, что вы можете сказать о Гейбриле? Не говоря о том факте, что он не любит Айз Седай. Вы упоминали, что он не так давно появился в Кэймлине.
– Почему ты о нем спрашиваешь? – поинтересовался Том. – Базел, ты будешь камень ставить или нет?
Толстяк вздохнул и положил на доску черный камень, а Том покачал головой.
– Знаешь, юноша, тут особо сказать нечего, – пожал плечами Гилл. – Он этой зимой пришел с запада. Я думаю, откуда-то из твоих мест. Может, из Двуречья. Я слышал про какие-то горы.
– У нас в Двуречье нет лордов! – удивился Мэт. – Если только они не водятся где-нибудь возле Байрлона. Точно я не знаю.
– Возможно, и так, юноша, – проговорил Гилл. – Я никогда не слыхал о нем раньше, но, вообще-то, я с лордами не на короткой ноге. Он появился, когда Моргейз еще была в Тар Валоне. Тогда полгорода опасалось, что Башня устроит исчезновение и ей тоже. А другая половина не хотела возвращения Моргейз. Снова начались беспорядки, как и в прошлом году, в конце зимы…
Мэт покачал головой:
– Меня не интересует политика, мастер Гилл, меня интересует Гейбрил.
Том хмуро взглянул на Мэта и стал вычищать соломинкой табачные крошки из своей трубки с длинным чубуком.
– Я тебе о нем и говорю, юноша, – ответил Гилл. – Во время смуты он выдвинулся в лидеры той части города, которая поддерживала Моргейз. Как я слышал, был ранен в стычке. А к тому времени, когда она вернулась, он уже подавил мятеж. Гарету Брину пришлись не по душе методы Гейбрила – тот может быть крайне жестоким, – но Моргейз оказалась так довольна восстановленным порядком, что назначила Гейбрила на пост, который обычно занимала Элайда.
Хозяин гостиницы умолк. Мэт ждал продолжения рассказа, но Гилл молчал. Том уминал большим пальцем табак в трубке. Потом менестрель отошел к камину, взял бумажный жгутик и зажег его от маленькой лампы, которую держали специально для этой цели на каминной полочке.
– А что еще? – не утерпел Мэт. – У человека должна быть какая-то причина, если он что-то делает. Если Гейбрил женится на Моргейз, станет ли он королем, когда она умрет? Ну, если и Илэйн тоже будет мертва.
Том, раскуривавший трубку, подавился дымом, а Гилл рассмеялся.
– Андором правит королева, юноша, – сказал он. – Если Моргейз и Илэйн обе умрут – Свет да ниспошлет им совсем другое! – тогда на трон взойдет ближайшая родственница Моргейз по женской линии. По крайней мере, сейчас вопрос, кто именно это будет, совершенно ясен. Это ее кузина, леди Дайлин. Не будет ничего подобного войне за наследование, как тогда, когда исчезла Тигрейн. Тогда минул целый год, прежде чем Моргейз заняла Львиный трон. Дайлин может оставить Гейбрила в качестве советника или же выйти за него замуж, чтобы укрепить династию. Последнего она, по всей вероятности, сделать не захочет, если только у Моргейз не будет от него ребенка. Но даже тогда лорд Гейбрил будет только принцем-консортом. И не больше. Благодарение Свету, Моргейз еще молодая женщина. И Илэйн здорова. О Свет! В письме ведь не сказано, что она больна?
– С ней все хорошо. – «По крайней мере, так было до сих пор». – Больше вы о нем ничего не знаете? По-моему, Гейбрил вам не нравится. Почему?
Хозяин гостиницы задумчиво нахмурил брови, поскреб подбородок, покачал головой:
– Думаю, мне бы не понравилось, если бы он женился на Моргейз, но я на самом деле не понимаю почему. – Он пожал плечами. – Говорят, он прекрасный человек; вся знать очарована им. Но мне не нравятся те, кого он привел в гвардию. Очень многое изменилось после его появления, но я не могу всю вину валить на него одного. С тех пор как появился Гейбрил, у нас слишком много стали шептаться по углам. Можно подумать, что все мы в одночасье стали кайриэнцами, какими они были до этой гражданской войны, – все интригуем, так и выискиваем свою выгоду. С тех пор как явился Гейбрил, я все время вижу плохие сны, и не я один. Конечно, глупо волноваться из-за снов. Скорее всего, это лишь беспокойство об Илэйн и о намерениях Моргейз относительно Белой Башни и еще тревога из-за людей, действующих подобно кайриэнцам. Я просто ничего толком не понимаю. Почему ты задаешь все эти вопросы о лорде Гейбриле?
– Потому что он хочет убить Илэйн, – ответил Мэт, – а вместе с ней – и Эгвейн, и Найнив.
Юноша не узнал от Гилла ничего полезного для себя. «Чтоб я сгорел, но мне незачем знать, почему он хочет их всех убить! Мне просто надо остановить убийц». Оба приятеля обалдело уставились на Мэта. Как будто он сошел с ума. Снова.
– Тебе опять нездоровится? – подозрительно спросил его мастер Гилл. – Я помню, как ты тогда смотрел на каждого волком. Тебя снова повело или ты задумал какое озорство? Мне всегда казалось, что ты тот еще проказник! И если это твоя шуточка, то уж больно она гнусная!
Мэт скорчил жуткую гримасу:
– Проклятье, никакая это не шутка! Я случайно подслушал, как он давал приказ какому-то человеку по имени Комар отрезать Илэйн голову. А заодно и Эгвейн, и Найнив! Высокому такому мужчине, с полосой седины в бороде.
– По описанию похоже на лорда Комара, – медленно проговорил Гилл. – Он был отличным солдатом, но, говорят, покинул гвардию из-за какой-то темной истории. Что-то связанное с утяжеленными костями. Правда, никто не говорил ему этого в лицо – Комар был одним из лучших мечей в гвардии. Ты уверен в том, что сказал?
– Я думаю, что это так, Базел, – тихо произнес Том. – Так оно и есть, убежден.
– Свет да озарит нас! – воскликнул Гилл. – А что сказала Моргейз? Ведь ты сообщил ей, правда? Свет да испепелит тебя, ей ведь ты рассказал?!
– Да уж, рассказал, – горько усмехнулся Мэт. – Расскажешь тут! Когда рядом стоит Гейбрил, а она смотрит на него, как влюбленная собачонка! Я так им и заявил: «Может быть, я и деревенщина, но вот перелез через вашу стену с полчаса назад и, уж так получилось, узнал вот, что ваш доверенный советник, в которого вы, кажись, по уши втрескались, намерен убить вашу доченьку». Свет, она бы тогда отрубила голову мне !
– Да, она бы могла. – Том разглядывал замысловатую резьбу на своей трубке, подергивая себя за ус. – Ее характер всегда был подобен молнии – такой же быстрый, но вдвойне более опасный.
– И тебе, Том, это известно лучше, чем кому бы то ни было, – рассеянно заметил Гилл. Ни на кого не глядя, он взъерошил свои седеющие волосы. – Кое-что я могу все-таки сделать. Меча я в руках не держал со времен Айильской войны, но… Нет, это абсолютно бесполезно. Меня убьют, и от моей смерти не будет никакого толку. Но я должен что-нибудь сделать!
– Слух! – Том потер пальцем переносицу; казалось, он изучает расположение камней на доске и разговаривает сам с собой. – Никто не в состоянии удержать слухи, чтобы они не дошли до ушей Моргейз, и если она узнает, что молва упорно твердит об одном и том же, то начнет задумываться. Слух – это глас народа, и глас народа часто говорит правду. Моргейз это отлично известно. Среди ныне живущих не найдется никого, кто мог бы в Игре соперничать с ней. Любовь или не любовь, но если уж Моргейз начнет присматриваться к Гейбрилу, то он не утаит от нее даже своих детских шрамов, не говоря уж о чем-то большем. А если она узнает о его намерении причинить вред Илэйн… – Том поставил камень на доску. На первый взгляд этот ход казался странным, но Мэт увидел, что через следующие три хода треть камней Гилла будет окружена. – У лорда Гейбрила будут роскошнейшие похороны!
– Ох уж эта твоя Игра Домов! – проворчал Гилл. – И все же в этом что-то есть… – Внезапная улыбка осветила его лицо. – Я даже знаю, кто закрутит все дело, кому обронить нужное словцо. Мне нужно лишь вскользь упомянуть при Гилде, будто я видел нечто во сне, и не пройдет и трех дней, как она растрезвонит об этом всем служанкам половины Нового города как о свершившемся факте. А это уже кое-что. Гилда – величайшая сплетница из всех когда-либо сотворенных Создателем.
– Только сделай так, Базел, чтобы до тебя не докопались.
– Будь спокоен, Том. Неделю назад один человек рассказал мне мой же собственный кошмар, как будто он от кого-то его услышал, а тот узнал еще от кого-то. Должно быть, Гилда подслушала мой разговор с Колин, но, когда я стал допытываться, тот выдал мне целую цепочку имен, которая увела через весь Кэймлин и затерялась где-то на той стороне города. И вот я, просто из любопытства, решил проверить, через сколько ушей и ртов пролетел этот слух. Я пошел по этой цепочке и нашел самого последнего человека. И он клялся, что все приснилось ему самому. Так что нечего бояться, Том.
Мэту было совершенно безразлично, какие слухи они собирались распускать, – никакие слухи не помогут Эгвейн и ее подругам, но одно ставило его в тупик.
– Том, ты так спокойно все это воспринимаешь… А я-то думал, что когда-то ты больше жизни любил Моргейз.
Менестрель снова уставился в чашечку своей трубки.
– Мэт, одна очень мудрая женщина как-то сказала мне, что время залечит мои раны, что время изгладит все, – промолвил он. – Я тогда не поверил ей. Но она оказалась права.
– Ты хочешь сказать, что больше не любишь Моргейз?
– Парень, прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как я бежал из Кэймлина, увернувшись от топора палача, когда чернила подписи Моргейз на указе еще высохнуть не успели. Сидя здесь и слушая, как Базел сплетничает… – Гилл, услышав такое, завозмущался, а Том повысил голос. – Да, именно так, сплетничает о Моргейз и Гейбриле, обсуждает их возможный брак, я понял, что моя страсть давно умерла. О, без сомнения, я по-прежнему испытываю к ней симпатию, может быть, даже люблю ее чуть-чуть, но это уже не то огромное чувство.
– А я-то подумал, что ты сейчас же кинешься во дворец ее предупредить! – Мэт рассмеялся и удивился, когда Том засмеялся вместе с ним.
– Я не такой дурак, парень, – сказал менестрель. – Даже осёл понимает, что мужчины и женщины временами думают по-разному, а самая большая разница между ними в одном. Мужчины забывают, но никогда не прощают; женщины же прощают, но никогда не забывают. Скорей всего, Моргейз поцелует меня в щеку, угостит бокалом вина и скажет, что она по мне скучала. А потом она может позволить гвардейцам схватить меня и увести в темницу, а там и до палача недалеко. Нет уж. Моргейз – одна из самых умных женщин, которых я когда-либо знал, и это о чем-то да говорит. Гейбрила я могу только пожалеть, когда Моргейз узнает, что он замышляет. Ты говоришь – в Тир? А нельзя ли подождать до утра? Мне надо поспать хотя бы одну ночь.
– К ночи я намерен оказаться как можно ближе к Тиру! – И Мэт захлопал глазами. – А ты хочешь идти со мной? Я думал, ты здесь остаешься.
– Ты что, не слышал? Я же сказал, что не желаю  лишиться головы. Тир для меня место более безопасное, чем Кэймлин; и вдруг там окажется не так уж плохо? Кроме того, мне эти девушки нравятся. – Внезапно в его руке появился нож и столь же быстро исчез. – Не хотелось бы, чтобы с ними что-нибудь случилось. И раз ты намерен поскорее добраться до Тира, нужно отправиться в Арингилл. Быстроходное судно доставит нас в Тир на несколько дней раньше, нежели лошади, даже если мы загоним их до смерти. Я уже не говорю о том, что у меня от седла на заднице сплошная мозоль.
– Тогда в Арингилл, – сказал Мэт. – Раз так быстрее.
– Что ж, – заметил Гилл, – я полагаю, что, если ты уезжаешь, юноша, мне надо распорядиться насчет обеда. – Он резко отодвинул стул и направился к двери.
– Мастер Гилл, сохраните это для меня! – сказал Мэт и бросил хозяину гостиницы замшевый кошель.
– Что это, юноша? Деньги?
– Ставка. Гейбрил не знает, но мы с ним побились об заклад.
Кошка спрыгнула на пол, когда Мэт взял деревянный стаканчик с игральными костями и выбросил кости на стол. Пять шестерок.
– И я всегда выигрываю!

Глава 48. Следуя ремеслу

Пока «Змеешейка» медленно приближалась к причалам Тира, что на восточном берегу реки Эринин, Эгвейн, склонившись через борт, пристально смотрела в воду, катящуюся вдоль прочного корпуса судна. Длинное весло приближалось и снова отдалялось, оставляя на воде белые гребни. Ей было муторно от этого мерного движения весла, но она знала, что стоит поднять голову – и она почувствует себя еще хуже. Если смотреть на берег, медленное винтообразное движение носа «Змеешейки» из-за качки будет более заметным.
Судно переваливалось с боку на бок и с носа на корму от самой Джурене. Эгвейн не интересовало, какой ход был у судна раньше, но она поймала себя на мысли, что было бы даже хорошо, если бы «Змеешейка» затонула, не достигнув Джурене. И надо было заставить капитана зайти в Арингилл, чтобы покинуть это судно и найти другое. Девушка прокляла все корабли и тот день, когда они с Найнив и Илэйн ступили на палубу. Она думала о множестве других, самых разнообразных вещей, лишь бы отвлечься от происходящего.
Сейчас, когда судно шло на длинных веслах, качка была меньше, чем под парусами. Но качка длилась несколько дней подряд, и Эгвейн уже не чувствовала никакой разницы. Ей казалось, что желудок болтается внутри, подобно молоку в глиняном кувшине. Эгвейн сглотнула и постаралась прогнать этот образ.
Ни она, ни Илэйн, ни Найнив, еще будучи на «Змеешейке», не обдумали дальнейшего плана действий. Не проходило и десяти минут, чтобы Найнив не рвало, а при виде этого в желудке Эгвейн тоже не задерживалось то, что она умудрялась проглотить. По мере того как они продвигались вниз по реке, жара усиливалась. И от этого становилось еще хуже. Найнив сейчас, без сомнения, была внизу с Илэйн, которая снова держала ей тазик.
«О Свет, нет! Не думай об этом! Зеленые поля. Лужайки. Свет, лужайки не мотает вот так, вверх-вниз! Щебечущие колибри. Нет, лучше жаворонки! Поющие жаворонки».
– Госпожа Джозлин? Госпожа Джозлин! – (Прошло несколько мгновений, прежде чем она поняла, что эти слова обращены к ней. Этим именем она назвалась капитану Канину, голос которого сейчас и услышала. Девушка медленно подняла голову и остановила взгляд на его удлиненном лице.) – Мы причаливаем, госпожа Джозлин. Вы все время говорили, что жаждете ступить на берег. Вот мы и прибыли.
Его голос не скрывал нетерпения избавиться от трех пассажирок, две из которых все время, как он говаривал, «травили» и стонали ночи напролет.
Босые, обнаженные по пояс матросы бросали канаты людям на каменной пристани, которая выдавалась в реку. Портовые рабочие вместо рубашек носили длинные кожаные жилеты. Весла были убраны, за исключением одной пары, которая подправляла движение и оберегала судно от слишком сильного удара о причал. Плоские камни пристани были мокрыми, в воздухе висело ощущение недавно прошедшего дождя. И это немного успокаивало. Выматывающая качка прекратилась, но желудок Эгвейн все еще помнил ее. Солнце клонилось к закату. Об ужине Эгвейн старалась не думать.
– Очень хорошо, капитан Канин, – сказала она, пытаясь вложить в эти слова все достоинство, какое ей удалось сохранить. «У него был бы совсем другой тон, если б меня стошнило ему на сапоги». От картины, которую услужливо подсказало воображение, Эгвейн передернуло.
Кольцо Великого Змея и перекрученное кольцо-тер’ангриал висели теперь на кожаном шнурке у нее на шее. Девушка кожей чувствовала прохладу каменного кольца, и этого было достаточно, чтобы противостоять влажному теплу воздуха. Но Эгвейн понимала, что чем чаще она пользовалась тер’ангриалом, тем больше ей хотелось прикасаться к нему, хотелось, чтобы ни ткань, ни кошель не разделяли камень и ее тело.
Тел’аран’риод все еще показывал слишком мало и не мог помочь ей. Иногда возникали образы Ранда, или Мэта, или Перрина, и все же чаще они появлялись в тех ее снах, когда она не использовала тер’ангриал, но уловить какой-нибудь смысл в увиденном она не могла. Шончан – о них она не желала думать. Ночные кошмары с белоплащником, который сажал мастера Лухана в центр огромного зубастого капкана вместо наживки. Почему у Перрина на плече сокол и почему важно, что он выберет: топор, с которым он ходил, или молот кузнеца? Что значит игра Мэта с Темным в кости? И он все время кричал: «Я иду!» Почему? И почему во сне казалось, что он кричит ей? И Ранд. Он крался сквозь кромешную тьму к Калландору, а вокруг него двигались фигуры шестерых мужчин и пяти женщин. Некоторые из них охотились за ним, другие не замечали его, третьи пытались направить его к мечу из сияющего кристалла, а кое-кто пытался помешать ему достичь меча. Но кажется, никто из них не знал, где находится Ранд, или они могли видеть его только в кратких вспышках. В глазах у одного из мужчин горело пламя, и он очень желал, чтобы Ранд был мертв. Его страстное желание смерти Ранда было настолько сильно, что Эгвейн почти чувствовала его на вкус. Ей показалось, что она знает его. Ба’алзамон! Но кто остальные? И снова Ранд – в той сухой пыльной комнате, с маленькими существами, которые заползали ему под кожу. Ранд – противостоящий целому полчищу шончан; Ранд – противостоящий ей и женщинам вместе с нею, а среди них  – шончанка. Все это смущало Эгвейн, приводило в замешательство. Хватит думать о Ранде и о других, надо попытаться понять, что ее ждет впереди. «Что замыслили Черные Айя? Почему во снах я не вижу ничего о них? Свет, почему я не могу узнать, как мне добиться того, чего я хочу?»
– Спустите лошадей на берег, капитан, – сказала она Канину. – Я сообщу госпоже Мариим и госпоже Кариле о прибытии. – Найнив была Мариим, а Илэйн – Карилой.
– Я уже послал человека оповестить их, госпожа Джозлин. А ваши лошади будут ждать вас на причале, как только моим людям удастся установить грузовую стрелу.
Капитану очень хотелось избавиться от них. Эгвейн уже подумывала сказать ему, что не надо спешить, но тут же отказалась от этой мысли. Хоть качка на «Змеешейке» и прекратилась, девушке хотелось как можно скорее ступить на твердую землю. И без проволочек. И все же она остановилась, погладила Туманную по носу и позволила серой кобыле потереться носом о ее ладонь. Она сделала это, чтобы убедить капитана Канина, что нисколько не торопится.
На лестнице, ведущей из кают, появились Найнив и Илэйн, нагруженные узлами и седельными сумками. Увидев, что Эгвейн смотрит на нее, Найнив отодвинулась от дочери-наследницы и остальную часть пути прошла без посторонней помощи. Команда устанавливала узкие сходни, еще пара матросов прилаживала широкий парусиновый пояс под брюхо Туманной. Эгвейн поспешила вниз за своими вещами. Когда она вернулась, ее кобыла была уже на пристани, а чалая лошадь Илэйн висела на парусиновом поясе на полпути к берегу.
Первым ощущением Эгвейн после прикосновения к камням пристани было облегчение: ничто уже не будет качаться и ходить ходуном под ногами. Она стала разглядывать город, достичь которого им стоило стольких трудов.
Каменные склады огораживали длинные причалы, вдоль которых выстроилось множество судов, больших и малых. Еще суда стояли на якоре рядом, в реке. От них Эгвейн поспешно отвернулась. Тир был выстроен на совершенно плоской равнине. Дальше, за складами, где пролегали грязные улочки, ей удалось разглядеть каменные и деревянные дома, гостиницы и таверны. Крыши были крыты черепицей и имели причудливые угловатые очертания, а некоторые возвышались тонкими, острыми шпилями. За всем этим виднелась внушительная стена из серого камня, за которой торчали высокие башни с балконами и дворцы с белыми куполами. Вершины башен были заострены, а очертания дворцовых куполов казались квадратными. Тир предстал таким же большим городом, как Кэймлин или Тар Валон, и, хотя он не считался таким же красивым, по праву назывался одним из великих городов мира. И все-таки, кроме Тирской Твердыни, смотреть было не на что.
Эгвейн слышала о ней много сказаний и преданий, которые гласили, что Тирская Твердыня – величайшая крепость в мире и к тому же самая древняя, возведенная первой после Разлома Мира. Но все эти рассказы никак не подготовили девушку к тому, что она увидела. Сначала Эгвейн подумала, что это огромный серый холм или маленькая бесплодная гора, простирающаяся на восток от Эринин через стену в сам город и занимающая сотни гайдов. На огромной высоте развевалось знамя – три белых полумесяца по диагонали на красно-золотом поле. И даже когда девушка увидела стяг, хлопающий над рекой на высоте не менее трехсот ярдов, но достаточно большой, чтобы его можно было разглядеть, даже когда она оглядела зубчатые стены и башни, – ей было трудно поверить, что Тирская Твердыня скорее построена, нежели высечена в находящейся здесь горе.
– Тут не обошлось без Силы, – пробормотала Илэйн. Она тоже смотрела на Твердыню. – Сплетенными потоками Земли вытянули камни из земных глубин, потоками Воздуха перенесли их из всех уголков мира, а потоки Земли и Огня использовали, чтобы сплавить все это в монолит, в единое целое, без швов, без скрепляющего раствора. Атуан Седай говорит, что Башня не смогла бы повторить это сегодня. Странно, если принять во внимание, каково ныне отношение благородных лордов к Силе.
– Я думаю, – тихо сказала Найнив, следя за снующими вокруг рабочими, – если принять во внимание именно это, то есть вещи, о которых нам не следует говорить во всеуслышание.
По лицу Илэйн было ясно, что ее одолевают противоречивые чувства: негодование – ведь говорила она совсем тихо – и признание правоты Найнив. В последнее время дочь-наследница часто соглашалась с Найнив – слишком часто и с готовностью, что редко устраивало Эгвейн.
«Только тогда, когда Найнив права», – ворчливо заметила про себя Эгвейн. Здесь за женщиной, которая носит кольцо или даже просто связана с Тар Валоном, обязательно будут следить. Босые докеры в кожаных жилетах не обращали на них никакого внимания. Они суетились, таская на спине ящики, корзины и тюки или катя тачки. В воздухе висел сильный запах рыбы. Вокруг трех соседних причалов сгрудились дюжины маленьких рыбацких лодочек, очень похожих на те, что изображены на картине в кабинете Амерлин. Обнаженные по пояс мужчины и босые женщины доставали из лодок корзины с рыбой – груды живого серебра, бронзы и зелени; были там и рыбины такой окраски, которой Эгвейн никогда не видела: ярко-красные и темно-синие, сверкающие золотом и украшенные полосками или пятнами белого и прочих цветов.
Эгвейн понизила голос настолько, чтобы его слышала только Илэйн:
– Она права, Карила. И не забывай, почему тебя зовут Карилой.
Она не хотела, чтобы Найнив слышала подобное признание. Выражение лица Илэйн не изменилось, но Эгвейн поняла, что той оказалось достаточно услышанных слов, – от ушей коротко полыхнуло жаром, как от печки.
Черного жеребца Найнив уже спускали с судна, матросы принесли сбрую и просто кинули ее на мокрые камни причала. Найнив посмотрела на лошадей и открыла было рот, чтобы приказать оседлать животных, но сжала губы и тряхнула головой, что потребовало немалых усилий. Найнив лишь пару раз дернула себя за косу. Как только ее лошадь была освобождена от строп, она накинула попону в синюю полоску на черную спину и положила поверх свое седло с высокой лукой. На спутниц Найнив не глядела.
Эгвейн не хотелось ехать верхом, чтобы вновь не подвергать испытанию свой желудок, который еще помнил качку на «Змеешейке», но вид грязных улиц все-таки убедил ее выбрать меньшее зло. Девушке очень не хотелось очищать грязь со своих туфель и постоянно приподнимать юбки при ходьбе. Она быстро оседлала Туманную и вскарабкалась на ее спину, принявшись поправлять юбки, – и проделала все раньше, чем успела подумать, что грязь – это, в конце концов, не так уж и плохо. На «Змеешейке» во время плавания Илэйн пришлось заняться небольшим рукоделием. Дочь-наследница шила аккуратными, мелкими стежками, и она приспособила все платья девушек для верховой езды.
Найнив вскочила в седло, и лицо ее на несколько мгновений залила бледность – жеребец неожиданно взбрыкнул. Держалась всадница с завидным самообладанием, но ей пришлось крепко сжать губы и так же крепко – поводья. Вскоре ей удалось усмирить своего жеребца. Когда всадницы медленно двигались мимо складов, Найнив уже пришла в себя и была в состоянии говорить.
– Мы должны отыскать, где находятся Лиандрин и другие, но так, чтобы никто не узнал, что кто-то об этом спрашивал. Им наверняка известно, что мы отправились за ними следом, но мне бы не хотелось, чтобы они узнали о нашем здесь пребывании, пока для них не станет слишком поздно. – Она глубоко вздохнула. – Признаюсь, я пока не придумала, как это сделать. Пока не придумала. Кто может что-нибудь предложить?
– Ловец воров, – без колебаний сказала Илэйн.
Найнив нахмурилась.
– Ты имеешь в виду – кто-то вроде Хурина? – спросила Эгвейн. – Но ведь Хурин был на службе у короля. Разве ловцы воров тут не служат благородным лордам?
Илэйн кивнула, и на мгновение Эгвейн даже позавидовала желудку дочери-наследницы.
– Да, служат, – сказала Илэйн. – Но ловцы воров не похожи на гвардейцев королевы или на тайренских Защитников Твердыни. Да, они служат правителям, но иногда обворованные платят им, чтобы те вернули украденное. И иногда они за деньги берутся отыскать нужного человека. По крайней мере, так они делают в Кэймлине. Вряд ли, по-моему, в Тире происходит как-то иначе.
– Значит, мы поселимся в гостинице, – произнесла Эгвейн, – и попросим хозяина найти нам ловца воров.
– Только не гостиница, – сказала Найнив с такой же твердостью, с которой она управилась с жеребцом. Казалось, она никогда не позволяла своему скакуну выйти из-под контроля. Но скоро ее голос смягчился. – Лиандрин уж точно нас знает, и мы должны допустить, что другие нас узнают тоже. Они наверняка следят за всеми гостиницами, поджидая тех, кто придет по их следу. Я хочу захлопнуть западню у них перед носом, но так, чтобы нас в ней не оказалось. Вот поэтому мы не остановимся в гостинице.
Эгвейн знала, что Найнив будет ждать возражений, и потому молчала – не желая потакать ей в этом.
– Тогда где же? – хмуро спросила Илэйн. – Если б я могла рассказать, кто я, и в это бы поверили – то даже в такой одежде и без эскорта нас приняли бы в большинстве благородных Домов и, скорее всего, в самой Твердыне, потому что между Кэймлином и Тиром установлены дружественные отношения. Но тогда невозможно будет утаить наше появление, и еще до наступления ночи об этом будет знать весь город. Найнив, ничего, кроме гостиницы, я придумать не в состоянии. Если ты решила отправиться на какую-нибудь ферму за городом, то мы никогда не найдем их.
Найнив посмотрела на Эгвейн:
– Я решу, где мы остановимся. Только дайте мне оглядеться.
Недовольный взгляд Илэйн переметнулся с Найнив на Эгвейн и обратно.
– Не стоит отрезать себе уши, если не нравятся серьги, – пробормотала она.
Эгвейн присматривалась к улице, по которой они ехали. «Если я позволю ей подумать, что у меня есть какие-то догадки, то пусть меня испепелит на месте!»
Людей встречалось немного, не то что в Тар Валоне. Вероятно, всех отпугивало обилие грязи на улицах. Мимо девушек проезжали телеги и фургоны. Их тянули круторогие быки, а рядом шли возчики с длинными стрекалами из какого-то светлого ребристого дерева. Не было ни экипажей, ни портшезов. В воздухе здесь тоже чувствовался запах рыбы, и немалое число тех, кто торопливо проходил мимо, несли на спине громадные корзины с уловом. Лавки не выглядели процветающими, перед ними не было лотков с разложенными товарами, и Эгвейн редко видела, чтобы в лавки кто-то заходил. Над входом висели вывески: портновская иголка и рулон ткани, нож и ножницы, ткацкий станок и тому подобное, – но на большей части краска уже облезла. Несколько попавшихся на пути гостиниц были в таком же плачевном состоянии, как их вывески, и выглядели не слишком оживленными. Убогие домишки теснились между гостиницами и лавками, черепица или шиферные плитки наполовину пооблетали с их крыш. Эта часть Тира явно была очень бедной. И, видя лица прохожих, Эгвейн все больше убеждалась, что никто уже не пытался что-либо изменить. Некоторые еще работали и что-то делали, но большинство на все махнуло рукой. Только немногие поднимали голову, чтобы посмотреть на трех всадниц, хотя верховые были редкими гостями там, где все передвигались пешком.
Мужчины носили мешковатые штаны, завязанные на лодыжках. Только очень немногие были облачены в куртки необычного покроя – длинные, темные, плотно облегающие грудь и руки и расширяющиеся ниже талии. Людей, носящих невысокую обувь, было больше, чем тех, кто ходил в сапогах, а большинство шлепало по грязи босиком. Многие вообще вышли на лицу без курток и рубашек, и потому у них были видны поддерживающие шаровары широкие кушаки, иногда цветные и часто грязные. Кое-кто щеголял в широких конусообразных соломенных шляпах, и редко на ком можно было увидеть матерчатую шапку, сдвинутую набок. Женские платья закрывали шею практически до подбородка, а подол доходил до щиколотки. Дамы предпочитали фартучки бледных тонов, подчас даже надевали по два-три, каждый меньше предыдущего. Соломенные шляпы женщин мало отличались от мужских, но были окрашены в тон передников.
Присмотревшись к одной из прохожих, Эгвейн поняла, как местным жителям удается уберечь туфли от грязи. К туфлям женщины были привязаны небольшие деревянные платформы, на которых она возвышалась над грязью на две ладони. Причем создавалось впечатление, что женщина шагает так, будто ступает по твердой земле. Мужчины тоже носили платформы. Некоторые женщины ходили босиком, но все же босых мужчин было больше.
Эгвейн уже принялась было размышлять, в какой лавке продаются такие платформы, как вдруг Найнив направила своего жеребца в переулок между длинным узким трехэтажным домом и каменной стеной гончарной лавки. Эгвейн обменялась взглядами с Илэйн, дочь-наследница недоуменно пожала плечами, и они последовали за Найнив. Эгвейн не могла понять, куда и зачем направляется Найнив, и охотно обсудила бы с ней это, но и отставать от подруг не хотелось.
Переулок привел их в маленький задний дворик, окруженный домами. Найнив уже спешилась и привязывала поводья к смоковнице, чтобы ее жеребец не дотянулся до зелени, растущей в занимающем полдвора огородике. К задней двери была проложена дорожка из камней. Найнив подошла к двери и постучала.
– Что это тут? – невольно вырвалось у Эгвейн. – Почему мы здесь остановились?
– А ты не заметила в окнах пучки сухих трав? – Найнив вновь затарабанила по двери.
– Трав? – недоуменно спросила Илэйн.
– Мудрая! – подсказала Эгвейн, слезая с седла и привязывая Туманную рядом с черным жеребцом Найнив. «Гайдин – не слишком подходящее имя для коня. Неужели она думает, что мне невдомек, кого она имеет в виду?» – Найнив отыскала Мудрую, или Ищущую, или как их здесь еще называют.
Женщина приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы бросить подозрительный взгляд. Сначала Эгвейн показалось, что она коренастая и толстая, однако, когда женщина широко раскрыла дверь, оказалось, что хоть она и плотного сложения, но у нее превосходные мышцы. Она выглядела такой же сильной, как и миссис Лухан, а в Эмондовом Лугу некоторые утверждали, что Элсбет Лухан силой не уступит своему мужу. Может быть, это было и не совсем так, но и недалеко от правды.
– Чем я могу вам помочь? – спросила женщина. Ее говор сильно напоминал акцент Амерлин. Седые волосы толстыми локонами были уложены по бокам ее головы. Три передника женщины были разных оттенков зеленого, каждый темнее следующего, но самый верхний все равно был бледного цвета. – Кому из вас я нужна?
– Мне, – сказала Найнив. – Мне бы что-нибудь от тошноты. И возможно, одной из моих спутниц необходимо то же самое. Если только мы попали куда нужно.
– Вы не тайренки, – сказала женщина. – Можно было догадаться об этом по вашей одежде еще до того, как вы заговорили. Меня зовут матушка Гуенна, также меня прозывают Мудрой женщиной, но я уже достаточно стара, чтобы мне не доверяли конопатить швы. Вы пришли, и я постараюсь вам помочь.
Кухонька была опрятная, хотя и не очень большая. На стенах висели медные кастрюли, с потолка свешивались сушеные травы и колбасы. Несколько высоких буфетов были сделаны из светлого дерева, на дверцах виднелась резьба в виде каких-то трав. Стол выскоблен почти до белизны, а на спинках стульев вырезаны цветы. На каменной плите булькала кастрюля с супом – судя по запаху, рыбным. Из носика закипающего чайника струился пар. Эгвейн с радостью заметила, что в каменном очаге не горел огонь, потому что плита и так давала слишком много жара. Но матушка Гуенна, казалось, совсем не замечала жары. Тарелки стояли в ряд на каминной полке, а другие были составлены на полках в аккуратные стопки по обеим сторонам очага. Пол был чисто выметен.
Матушка Гуенна закрыла за вошедшими дверь, и, когда она подходила к буфетам, Найнив спросила:
– Какой чай вы мне заварите? Из цепного листа? Или из синего корня?
– Будь они у меня, то непременно бы заварила. – Матушка Гуенна порылась на полках и достала глиняный кувшин. – Так как в последнее время у меня нет возможности собирать травы, то я предложу вам настой листьев белоболотника.
– Я никогда не слышала о таком средстве, – удивленно произнесла Найнив.
– Оно действует так же хорошо, как цепной лист, только у него горьковатый вкус; впрочем, некоторые не обращают на это внимания. – Матушка Гуенна засыпала высушенные измельченные листья в голубой чайник и направилась к плите, чтобы залить их кипятком. – Значит, ты тоже следуешь ремеслу? Садитесь. – Она жестом указала девушкам на стол и сняла с полочки две глазурованные голубые чашечки. – Давайте присядем и поговорим. У кого еще нелады с желудком?
– Я в полном порядке, – небрежно бросила Эгвейн, берясь за спинку стула. – Карила, а тебя не тошнит?
Дочь-наследница с легким раздражением мотнула головой.
– Не важно. – Седовласая женщина налила в чашку темную жидкость, пододвинула чашку Найнив и села напротив нее. – Тут хватит на двоих, листья белоболотника хранятся дольше, чем соленая рыба. Он действует тем лучше, чем дольше настаивается, но, правда, при этом становится и более горьким. Пейте столько, сколько нужно, чтобы успокоить желудок, и столько, сколько выдержит язык. Пей, девочка! – Секунду спустя она наполнила вторую чашку и глотнула сама. – Видишь? Это не смертельно.
Глотнув разок, Найнив недовольно фыркнула. Однако, опустив чашку, она была спокойна.
– Немного горьковато. Скажите, матушка Гуенна, долго ли нам еще терпеть этот дождь и грязь?
Старая женщина нахмурилась, недовольно оглядывая всех троих, пока ее взгляд не остановился на Найнив.
– Девочка, я ведь не Ищущая Ветер из Морского народа, – негромко сказала она. – Если бы я умела предсказывать погоду, то скорее запустила бы себе под платье живую щуку-серебрянку, чем призналась в таком. Защитники считают, что от этого умения до делишек Айз Седай – один шаг. Ну, так ты следуешь ремеслу или нет? У вас усталый вид, как после долгой дороги. Что применяют для восстановления сил? – внезапно резко спросила она.
– Чай из плосколиста, – спокойно ответила Найнив, – или же из корня андилея. Поскольку вы решили задавать вопросы, то скажите, что бы вы сделали, чтобы облегчить роды?
Матушка Гуенна фыркнула:
– Наложу теплые полотенца, дитя мое, а если это очень тяжелые роды, дам немного белого фенхеля. Кроме этого, женщине нужна разве что успокаивающая рука. Неужели не можешь придумать вопроса, на который не ответит любая фермерская женка? Что ты дашь при болях в сердце, если это смертельно опасный случай?
– Истертые в порошок соцветия геандина на язык, – твердо ответила Найнив. – А что вы будете делать, если у женщины острые боли в животе и ее рвет кровью?
Они испытующе уставились друг на друга, перебрасываясь вопросами и ответами все быстрее и быстрее. Иногда словесный поединок на мгновение прекращался, когда одна из целительниц заговаривала о растении, которое другая знала под иным названием. Но потом разговор снова набирал темп. Они спорили о достоинствах микстур по сравнению с отварами, целебных мазей по сравнению с припарками и о том, в каком случае лучше применять одно, а не другое. Постепенно разговор перешел на травы и коренья, которые одна знала, а другая нет, и они делились друг с другом знаниями. Эгвейн это уже начинало раздражать.
– И после того как ты ему дала костовяз, – говорила матушка Гуенна, – оборачиваешь сломанную часть руки или ноги несколькими полотенцами, пропитанными отваром голубых козлятников – только запомни, именно голубых! – (Найнив нетерпеливо кивнула.) – И таким горячим, какой только можно выдержать. Не меньше одной части голубых козлятников на десять частей воды. Меняй полотенца, как только они начнут остывать, и делай это в течение целого дня. Тогда кость срастется вдвое быстрее и вдвое крепче, чем если бы ты применяла только костовяз.
– Я запомню это, – сказала Найнив. – Вы сказали, что используете корень овечьих язычков от болей в глазах. Я об этом никогда не слышала…
Эгвейн не могла больше это выносить.
– Мариим, – прервала она их, – ты правда полагаешь, что тебе все эти знания когда-нибудь понадобятся? Ты уже не Мудрая, разве ты об этом забыла?
– Я ничего не забыла! – резко ответила Найнив. – Было время, когда и вы стремились узнавать все новые и новые вещи.
– Матушка Гуенна, – вежливо осведомилась Илэйн, – что бы вы сделали с двумя женщинами, которые не могут опомниться и перестать спорить и ссориться?
Седовласая женщина поджала губы и хмуро уставилась на стол:
– Обычно, не важно, мужчина то или женщина, я предлагаю им разойтись и держаться подальше друг от друга. Это лучше и проще всего.
– Обычно? – удивилась Илэйн. – А что, если есть причина, по которой они не могут жить отдельно? Скажем, если они сестры.
– Тогда у меня все равно есть способ заставить спорщиц опомниться, – медленно проговорила женщина. – Я никогда не заставляю делать это, но некоторые ко мне приходят, я должна им помочь. – Эгвейн показалось, что на лице матушки Гуенны промелькнула улыбка. – Я запрашиваю от каждой женщины по серебряной марке. От мужчин – две, так как с ними гораздо больше нервотрепки. Некоторые готовы платить за лишние хлопоты, если их устраивает плата.
– Но какое же лечение вы применяете? – спросила Илэйн.
– Я прошу их привести ко мне вторую спорщицу. Каждая из сторон думает, что я обуздаю язык соперницы.
Помимо своего желания Эгвейн слушала. Она заметила, что и Найнив тоже слушает матушку Гуенну очень внимательно.
– После того как они заплатят, – продолжала та, сжимая и разжимая тяжелую руку, – я вывожу их во двор, сую головой в бочку с дождевой водой и не выпускаю до тех пор, пока они не согласятся на примирение. С мужчинами точно так же.
Илэйн захохотала.
– Думаю, что нечто вроде этого могла бы сделать и я, – чересчур живо заметила Найнив.
Эгвейн надеялась, что у нее самой не такое выражение лица, как у Найнив.
– Я не удивлюсь, если ты так и сделаешь. – Матушка Гуенна теперь в открытую улыбалась. – Обычно я предупреждаю, что если еще раз услышу, как они спорят, то сделаю с ними то же самое бесплатно, но страсти охлаждать буду уже в реке. Надо отметить, что такое лечение очень часто помогает, особенно мужчинам. И все это весьма способствует упрочению моей репутации. Так как мои «больные» никому не рассказывают о способе исцеления, то ко мне раз в два-три месяца кто-то да обращается. Если ты была такой дурой, что вдоволь наглоталась ильных рыбок, то не станешь об этом кричать на каждом углу. Я думаю, что ни у одной из вас нет желания потратить на примирение серебряную марку.
– Думаю, нет, – сказала Эгвейн и бросила сердитый взгляд на Илэйн, которая опять залилась смехом.
– Вот и хорошо, – сказала седовласая женщина. – Те, кого я излечиваю от склок, начинают меня избегать, будто набившихся в сети жгучих водорослей, до тех пор пока не заболевают чем-нибудь всерьез. Но я не хочу, чтобы с вами вышло так же: ваше общество доставляет мне удовольствие. Большинство из тех, кто обращается ко мне в последнее время, просят средство, которое избавило бы их от страшных снов, и огорчаются, когда я не могу им помочь. – Она нахмурилась ненадолго, потирая виски. – Приятно видеть хоть три лица, на которых не написана такая безысходность, будто нет у человека другого выхода, кроме как броситься в реку да потонуть. Если вы надолго остановитесь в Тире, навестите меня. Девушка называла тебя Мариим? Я – Айлгуин. В следующий раз мы обсудим один замечательный чай, который использует Морской народ вместо чего-то такого, что жжет язык. Свет, как я ненавижу чай из белоболотника! Ильная рыба и та слаще! Если у вас сейчас найдется время, то я заварю тремалкинского черного. Все равно скоро пора ужинать. Есть только суп, хлеб и сыр, и если вы не побрезгуете, то добро пожаловать.
– Это было бы просто замечательно, Айлгуин, – сказала Найнив. – Правда… Айлгуин, если у вас в доме есть свободная спальня, мне бы хотелось ее снять для всех нас.
Матушка Гуенна обвела девушек взглядом, но ничего не сказала. Она встала, убрала настой белоболотника в шкафчик с травами, потом достала из другого шкафчика красный чайник и пакетик. Был заварен тремалкинский черный чай, появились чашки, миска с медовыми сотами и оловянные ложки, и матушка Гуенна заняла свое место и наконец заговорила:
– Теперь, когда мои дочери вышли замуж, у меня освободились три спальни. Мой муж, да снизойдет на него Свет, сгинул во время шторма в Пальцах Дракона почти двадцать лет назад. И можете не думать об оплате, уж если я решу позволить вам здесь жить. Только если я на самом деле так решу, Мариим. – Размешивая мед в чае, она изучала девушек внимательным взглядом.
– Что может убедить вас принять такое решение? – спокойно спросила Найнив.
Айлгуин продолжала механически помешивать чай.
– Три молодые женщины, приехавшие на великолепных лошадях. О лошадях я знаю мало, но, сдается мне, на таких, как у вас, разъезжают только лорды и леди. Ты, Мариим, так много знаешь о ремесле, что тебе уже пора вывесить в своем окне травы или решить, где осесть для этого дела. Никогда не слышала, чтобы женщина занималась ремеслом далеко от мест, где родилась, но по вашей речи чувствуется, что вы издалека. – Она посмотрела на Илэйн. – Люди с таким цветом волос встречаются нечасто. Судя по вашей речи, вы из Андора. Глупые мужчины только и мечтают найти себе желтоволосую андорскую девушку. Все, что я хочу знать, – это почему вы здесь? Вы от чего-то убегаете или что-то ищете? Но на воровок вы не похожи. И я никогда не слышала, чтобы три женщины вместе гонялись за одним мужчиной. Объясните мне все, и если ваш ответ придется мне по сердцу, то комнаты ваши. Если же вы захотите мне что-нибудь заплатить, то лучше прикупайте иногда немного мяса. С тех пор как прекратилась торговля с Кайриэном, мясо стоит очень дорого. Но сначала – ответ на мой вопрос, Мариим.
– Мы кое-что ищем, Айлгуин, – сказала Найнив. – Точнее, кое-кого.
Эгвейн старалась казаться спокойной и надеялась, что ей это удается так же хорошо, как Илэйн, которая прихлебывала чай с таким видом, будто слушала разговор о нарядах. Эгвейн не верилось, что темные глаза Айлгуин Гуенны оставили что-то без внимания.
– Они кое-что украли, – продолжала Найнив. – У моей матери. И убили нескольких человек. Мы здесь для того, чтобы свершить правосудие.
– Сгори моя душа! – воскликнула женщина. – У вас что, нет мужчин? Мужчины мало на что годятся, они только и умеют, что путаться под ногами, тяжести носить, ну… целоваться там и тому подобное, но если где-то разгорается сражение или нужно поймать вора – этим пусть занимаются только они. Мне кажется, что Андор – страна не менее цивилизованная, чем Тир, а вы не айилки, чтобы заниматься подобным делом.
– Кроме нас, некому заняться розыском, – сказала Найнив. – Те, кому могли поручить такое, убиты.
«Три убитые Айз Седай, – подумала Эгвейн. – Они не могли быть Черными Айя. Но если бы они остались живы, Амерлин не стала бы им доверять. Найнив старается выполнять проклятые Три Клятвы, но ступает по самому краю».
– А-ах! – печально вздохнула Айлгуин. – Они убили ваших мужчин? Братьев, мужей или отцов? – Щеки Найнив загорелись, но старая женщина поняла это неправильно. – Можешь не отвечать мне, девочка. Я не хочу бередить старое горе. Пусть оно лежит на дне, пока не рассеется. Ну-ну, успокойся.
Эгвейн сделала усилие над собой, стараясь не заворчать недовольно.
– Я должна вам сказать… – продолжала Найнив с напряжением в голосе; румянец все еще горел на ее щеках. – Эти воры и убийцы – друзья Темного. Айлгуин, это женщины, но они так же опасны, как мужчины с мечами. Именно поэтому мы не можем остановиться в гостинице. Они, скорей всего, знают, что мы их преследуем, и поэтому могут следить за гостиницами.
Айлгуин фыркнула, замахав руками:
– Из четверых самых опасных людей, которых я знаю, двое – женщины, которые с собой даже ножа не носят, и только один из двоих мужчин владеет мечом. А что касается приспешников Тьмы… Мариим, когда ты станешь такой же старой, как я, то узнаешь, что опасны Лжедраконы, опасны рыбы-львы, опасны акулы и внезапные штормы с юга, но друзья Темного – дураки. Злобные и мерзкие, но все же дураки. Темный заключен там, куда поместил его Создатель, и никакие Призраки или клык-рыбы, которыми пугают детей, не вызволят его оттуда. Я не боюсь дураков, пока они не стоят у руля лодки, в которой я плыву. Я правильно понимаю, что у вас нет доказательств, с которыми вы могли бы обратиться к Защитникам Твердыни? Просто ваше слово против их слова?
«Что такое „Призраки“? – размышляла Эгвейн. – И кстати, что это за клык-рыбы?»
– Доказательства у нас появятся, когда мы отыщем воровок, – сказала Найнив. – У них найдут вещи, которые ими украдены, а мы сможем их описать. Эти старинные вещи не имеют никакой ценности ни для кого, только для наших друзей и для нас.
– Быть может, вас это удивит, но иногда древние вещи стоят очень дорого, – сухо сказала Айлгуин. – В прошлом году в Пальцах Дракона старый Леуеза Мулан поймал в свои сети три чаши из камня мужества и кубок. И теперь он уже не ловит рыбную мелочь, а владеет судном, которое торгует с городами в верховьях реки. Старый дурень и не догадался бы, что у него в руках состояние, если бы я ему об этом не сказала. Вероятно, там, где его порадовал этакий улов, есть и больше, однако Леуеза не мог даже точно вспомнить место своей удачи. Не знаю, как он вообще рыбу ухитрялся ловить. Половина рыбацких лодок Тира торчала в Пальцах Дракона следующие несколько месяцев, желая вытянуть квейндияр,  а вовсе не камбалу и не рыб-ворчунов. А на некоторых лодках были даже лорды, те говорили, где закидывать сети. Вот чего могут стоить старинные вещи, если они достаточно древние. Я решила: вам нужен мужчина, чтобы довести до конца ваше дело, и я знаю, кто вам нужен.
– Кто? – быстро спросила Найнив. – Если вы имеете в виду какого-нибудь лорда, одного из благородных лордов, то помните, что у нас нет доказательств, пока мы не разыщем воровок.
Айлгуин хохотала до тех пор, пока не стала всхлипывать.
– Девочка, в Мауле никто не знаком с благородными лордами, да и вообще с любыми лордами. Ильная рыба не водится рядом с серебрянобокой. Я приведу вам самого опасного человека, какого знаю. Это тот из двоих, который не владеет мечом, но из них двоих самый опасный – он. Джуилин Сандар – ловец воров, причем самый лучший. Не знаю, как в Андоре, а здесь ловец воров берется работать на кого угодно, но для меня или вас – с большей готовностью, чем для лорда или купца. При этом с нас он запросит меньше. Если этих женщин можно  найти, то Джуилин найдет их и вернет вам украденное. А вам даже приближаться не нужно будет к этим друзьям Темного.
Найнив согласилась, хоть вроде и не до конца была уверена в своем решении, и Айлгуин приладила к туфлям платформы, которые она называла колодками, и поспешно вышла. Эгвейн следила за ней через окно, пока та не пересекла двор и не скрылась из виду.
– Ты учишься быть Айз Седай, Мариим,  – произнесла она, отвернувшись от окна. – Людьми ты вертишь не хуже Морейн.
Лицо Найнив побелело.
Илэйн пересекла комнату и, подойдя к Эгвейн, закатила ей пощечину. Та была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова.
– Это заходит слишком далеко, – резко сказала золотоволосая девушка. – Чересчур далеко. Нам предстоит или вместе жить, или вместе умереть! Разве ты назвала Айлгуин свое настоящее имя? Вот и Найнив сказала ей только то, что можно. И то – говорить, что мы ищем приспешников Тьмы, было весьма рискованно – это связывает нас с ними. Найнив сказала ей, что они опасны, что они убийцы. Или ты бы хотела, чтобы Найнив сказала, что они Черные Айя? И что они в Тире? Ты хотела бы всем рискнуть, надеясь, что Айлгуин будет хранить эту  тайну?
Эгвейн раздраженно потерла щеку. Рука у Илэйн была тяжелая.
– Просто мне не нравится так поступать, – вздохнула Эгвейн.
– Я знаю, – сказала Илэйн. – Мне тоже не нравится. Но нам пришлось  так поступить.
Эгвейн отвернулась и взглянула в окно на лошадей.
«Да, нам пришлось так поступить. Но мне это все равно не нравится».

Глава 49. Гроза в Тире

Эгвейн вернулась к столу. Она считала, что Илэйн, возможно, права и она действительно зашла слишком далеко, но заставить себя извиниться перед подругой девушка не могла, и они сидели втроем в молчании.
Скоро возвратилась Айлгуин в сопровождении долговязого мужчины средних лет. Он был словно вырезан из хорошо выдержанной древесины. У дверей Джуилин Сандар снял колодки и водрузил свою коническую соломенную шляпу на деревянный колок. На поясе его коричневой куртки висел мечелом, похожий на оружие Хурина, но с короткими зубцами. Кроме того, вошедший был вооружен длинным, в его рост, шестом, причем он оказался немногим толще большого пальца его руки. Шест был изготовлен из того же светлого ребристого дерева, из которого здесь, похоже, вытачивали свои стрекала погонщики быков. Коротко остриженные черные волосы мужчины слиплись от дождя, а быстрые темные глаза стремились осмотреть и запомнить каждую деталь комнаты. И лица всех присутствующих. Эгвейн могла держать пари, что Найнив он внимательно осмотрел по крайней мере дважды. По мнению Эгвейн, Найнив делала вид, будто не замечает изучающих взглядов, но притворство ее было очевидно.
Айлгуин жестом пригласила своего провожатого к столу. Отогнув манжеты рукавов куртки, Джуилин Сандар вежливо поклонился каждой из девушек и сел, поставив рядом свой посох. Он молчал, глядя, как седовласая женщина заваривает чай и разливает его по чашкам. Молчал и тогда, когда все принялись потягивать горячий напиток.
– Матушка Гуенна рассказала о том затруднительном положении, в котором вы оказались. Рад помочь вам, если сумею, но благородные лорды вскоре могут послать меня исполнить свое новое поручение, – наконец негромко сказал он, поставив свою чашку на стол.
– Джуилин, с каких это пор ты торгуешься, точно лавочник, желающий получить за свой лен цену, какую платят за шелк? – фыркнула пожилая женщина. – Не говори, будто знаешь, когда благородные лорды призовут тебя для важного дела, пока они не пошлют за тобой!
– Я вовсе не говорил, что знаю! – отвечал ей Сандар, улыбаясь. – Но в самом деле я видел ночью, как по крышам крались какие-то люди. Заметил краешком глаза. Прячутся они так же ловко, как морская игла в камышах, но движение я приметил. О кражах еще не заявляли, но воры в стенах города уже появились. Уж поверьте мне. И попомните мои слова! Не пройдет и недели, как меня призовут в Твердыню, потому как воровские шайки заберутся в дома купцов и даже в особняки и усадьбы лордов. Защитники Твердыни хорошо исполняют одно-единственное дело – охраняют наши улицы, но если нужно выследить воров, тут уж не обойтись без таких людей, как я. А за мной пошлют в первую очередь. Я не набиваю себе цену, но, что бы я ни сделал для этих красоток, я должен поскорее закончить с их поручением.
– По-моему, Джуилин говорит правду, – неохотно подтвердила Айлгуин. – Если ему захочется заработать ваш поцелуй, этот честный малый запросто заявит, будто луна зеленая, а вода – белая, но во всем прочем он лжет гораздо меньше остальных мужчин. Я бы даже сказала, что Джуилин – самый честный мужчина из всех родившихся в Мауле.
Чтобы скрыть улыбку, Илэйн заслонила ладонью рот. Эгвейн с трудом удалось не расхохотаться. Одна Найнив сохраняла спокойствие, хотя явно сгорала от нетерпения.
Когда Айлгуин умолкла, Сандар недовольно поморщился, но, видно, решил не обращать внимания на ее слова и лишь улыбнулся Найнив.
– Признаюсь, меня мучает любопытство, и я хотел бы узнать об этих ворах побольше, – промолвил он. – Я слыхивал о воровских бандах и о женщинах-воровках, но никогда – о целой шайке воровок. Кроме всего прочего, мне хочется оказать услугу матушке Гуенне. – Он не сводил глаз с Найнив.
– А сколько вы запросите за свою работу? – спросила Найнив без обиняков.
– За возврат украденных вещей, – сказал он, оживляясь, – я прошу десятую часть их стоимости; когда же подряжаюсь кого-то найти, то за каждого найденного мной человека беру серебряную марку. Матушка Гуенна сказала мне, что похищенное имеет цену только для вас, госпожа, поэтому предлагаю вам самой выбирать. – Он вновь улыбнулся, блеснув белоснежными зубами. – Я бы и вовсе не брал с вас денег, но тогда на меня станут коситься товарищи по ремеслу, поэтому плату я возьму, но весьма скромную. Не больше одной-двух медных монет.
– Знаю я одного ловца воров, – заявила Илэйн Сандару. – Из Шайнара. В высшей степени уважаемый человек. Кроме мечелома, он вооружен и мечом. А вы почему меча не носите?
Сандар от неожиданности изумился, потом немного расстроился, оттого что выказал удивление. Он то ли не понял намека Илэйн, то ли решил пропустить его мимо ушей.
– Вы же не тайренцы! А про Шайнар я много чего наслушался, госпожа, всякие истории про троллоков и про то, что там каждый мужчина – отменный боец! – По его улыбке было понятно, что подобные россказни он считает сказочками для детишек.
– Все эти истории правдивы, – сказала Эгвейн. – Или правдивы в значительной мере. Я бывала в Шайнаре.
Сандар моргнул пару раз, глядя на девушку, потом продолжил:
– А я не лорд, не купец-богатей и даже не солдат. Защитники Твердыни не станут особо докучать вниманием чужестранцам, которые носят меч. Разумеется, если те не собираются задержаться у нас надолго. Меня же за подобное упрячут в темницу под Твердыней. Таков закон, госпожа! – Рука его как бы случайно огладила боевой посох. – Со своей работенкой я и без меча неплохо справляюсь. – Затем Сандар обратил свою улыбку вновь к Найнив. – А теперь, быть может, вы мне опишете, что именно у вас…
Джуилин осекся на полуслове, ибо Найнив брякнула на край стола кошелек и отсчитала тринадцать серебряных марок. Эгвейн заметила, что Найнив выбирает монетки полегче, в основном тайренские, лишь одна оказалась андорской. Подруги получили от Амерлин достаточно золота, но ничто не длится вечно.
Перед тем как затянуть шнурки, Найнив задумчиво заглянула в кошелек, потом уложила его наконец обратно в поясную сумку.
– Вы должны найти тринадцать женщин, мастер Сандар, и, когда вам это удастся, вы тотчас получите еще столько же серебра. Найти их – вот и вся ваша работа, а как вернуть свои вещи – это наша забота, – промолвила она.
– Я и за меньшую плату справлюсь с таким делом, – запротестовал Сандар. – И дополнительной награды не надо. Плату за свой труд я назначаю сам. И не опасайтесь, что меня могут подкупить, дать взятку, нет!
– Насчет его порядочности не сомневайтесь, – поддакнула Айлгуин. – Я же предупреждала вас: Джуилин – человек честнейший! Ему нельзя верить лишь в одном случае: когда он станет клясться вам в любви.
Сандар метнул на нее сердитый взгляд.
– Деньги плачу вам я, мастер Сандар, – сказала Найнив с твердостью. – Поэтому условия я тоже ставлю сама. Вы отыщете этих женщин, и не более того. – Дождавшись, когда Сандар неохотно кивнул, она продолжила: – Они могут держаться вместе, могут разойтись. Первая родом из Тарабона. Ростом она чуть повыше меня. У нее темные глаза, а волосы светлые, почти медового цвета, они заплетены по тарабонской моде – во множество маленьких косичек. Однако ей нет никакого дела до того, что некоторым мужчинам она очень нравится. У нее злое, неулыбчивое лицо, вечно капризно надутые губы. Вторая родом из Кандора. У нее длинные черные волосы, а над левым ухом седая прядь…
Найнив не называла имен описываемых ею женщин, да Сандар ее об этом и не просил, он знал: имя легко изменить. Но усмешка исчезла с его лица – теперь речь шла о деле. Он внимательно выслушал все, что Найнив сказала о каждой из тринадцати разыскиваемых женщин, и Эгвейн была уверена: приметы любой из них он теперь сможет повторить слово в слово.
– Матушка Гуенна, быть может, уже говорила вам, – завершая рассказ, добавила Найнив, – но я повторю. Эти женщины гораздо опаснее, чем может показаться на первый взгляд. Мне известно, что более двенадцати человек уже погибли от их рук, но я не удивлюсь, если это лишь капля в море пролитой ими крови. – При этих словах Сандар и Айлгуин подняли голову. – Джуилин, если они пронюхают, что вы ими интересуетесь, вас ждет гибель. Если же вы угодите им в лапы, они заставят вас сказать, где мы находимся, и тогда, скорее всего, вместе с нами умрет и матушка Гуенна. – (Тут седая женщина недоверчиво покачала головой.) – Да поверьте же мне! – Найнив опалила их взором. – А не верите, так верните серебро, я найду кого-то, у кого голова работает получше!
– Когда я был еще молодым, – глухо сказал Сандар, – воровка, срезавшая у людей кошельки, вогнала мне нож под ребра. И все оттого, что я не верил: неужели эта милая красотка может орудовать ножом шустрей, чем мужчина? Больше я таких ошибок не делаю. С теми тринадцатью я буду так осторожен, будто все они Айз Седай или Черные Айя! – При этих словах Эгвейн испуганно встрепенулась, и он печально улыбнулся ей, перекладывая деньги в свой кошелек и засовывая его под кушак. – Испугать вас я не хотел. Айз Седай в Тире нет. Чтобы найти нужных вам женщин, мне понадобится несколько дней. Если они держатся вместе. Компанию из тринадцати женщин обнаружить легко. Если они разбежались по одной – задача потруднее. Но так или иначе, а найти их я найду. И не спугну, и вы обязательно узнаете, где они таятся.
Сандар водрузил на голову свою соломенную шляпу, обулся в колодки и вышел через черный ход. Дверь закрылась за ним, и Илэйн тотчас же обратилась к Айлгуин:
– Хотелось бы верить, что Джуилин не слишком самонадеян. Я слышала его заверения, но… Понял ли он, насколько опасны те тринадцать?
– Поглупеть он способен лишь из-за пары прелестных глазок или хорошенькой ножки, – отвечала седовласая женщина. – Но от этого теряет голову любой мужчина. Сандар – лучший в Тире ловец воров. Не тревожьтесь! Этих ваших приспешниц Темного он отыщет в два счета.
– Сегодня ночью хлынет дождь. – Найнив била дрожь, хотя в комнате было тепло. – Чувствую: будет гроза!
Айлгуин лишь покачала головой в ответ и принялась разливать по мискам рыбный суп.
После ужина сразу убрали со стола, и Айлгуин с Найнив начали рассказывать друг другу о свойствах целебных трав и приемах лечения. Илэйн вышивала на плече своего плаща голубые и белые цветы, чем она и занималась в последнее время. Потом она почитала томик «Очерков Виллима из Манечеса», найденный ею на книжной полочке Айлгуин. Эгвейн тоже пыталась читать, но ни очерки, ни «Странствия Джейина Далекоходившего», ни смешные рассказы Алерии Элффин не могли увлечь ее внимания больше чем на пару страниц. Сквозь ткань своего платья она ощущала каменный тер’ангриал на груди. «Где они, эти тринадцать? Зачем им нужно попасть в Сердце Твердыни? Никто, кроме Дракона – Ранда, не может коснуться Калландора! Так чего же они хотят добиться? Чего же? Чего?»
Когда за окном стемнело, Айлгуин показала путешественницам спальни на втором этаже. Но как только она удалилась в свою комнату, девушки собрались в спальне Эгвейн, освещаемой единственной лампой. Эгвейн уже почти разделась; на груди у нее висели на шнурке два кольца. Кольцо из полосчатого камня казалось намного тяжелее золотого. Девушки собирались сделать то, чем занимались по ночам всякий раз, с тех пор как покинули Тар Валон, – за исключением той ночи, когда они столкнулись с айильцами.
– Разбудите меня через час, – проговорила Эгвейн.
Илэйн нахмурилась:
– Почему вдруг на этот раз так недолго?
– Тебя что-то тревожит, Эгвейн? – забеспокоилась Найнив. – Может быть, нельзя так часто использовать это кольцо?
– Если бы я не пускала его в дело, сидели бы мы до сих пор в Тар Валоне, скребли котлы и надеялись обнаружить Черную сестру раньше, чем всех нас возьмет в оборот Серый Человек, – резко ответила подруге Эгвейн. «Но видит Свет, Илэйн права. Я огрызаюсь, точно капризная, непослушная девчонка». Девушка глубоко вздохнула. – Видно, я и в самом деле стала какой-то издерганной. Потому, быть может, что сейчас мы в двух шагах от Сердца Твердыни. Совсем близко от Калландора. То есть на пороге ловушки.
– Поосторожнее! – промолвила Илэйн, и Найнив тихо попросила подругу:
– Пожалуйста, Эгвейн, действуй осмотрительно! – Она нервно подергивала свою косу.
Эгвейн расположилась на низкой кровати поудобнее, а девушки уселись на табуретах рядом с ней – справа и слева. По небу прокатились раскаты грома. Очень медленно Эгвейн погрузилась в сон.

Как и в первый раз, перед ее взором потянулась гряда холмов, пестрели цветы и порхали в лучах весеннего солнца бабочки, налетал нежный ветерок и звучало пение птиц. На этот раз девушка была в зеленом шелковом платье с вышитыми на груди золотыми птицами и в зеленых бархатных туфлях. Тер’ангриал был столь легким, что, казалось, мог выскользнуть из выреза ее платья, если бы его не удерживало на месте кольцо Великого Змея.
Методом проб и ошибок Эгвейн понемногу знакомилась с законами Тел’аран’риода: даже этот Незримый мир, Мир снов, имел твердые законы, пусть порой и весьма странные. Однако девушка была уверена: она не знает и десятой их части; по сути, она знала лишь один способ попасть в нужное ей место. Закрыв глаза, Эгвейн постаралась опустошить свой разум, как в те минуты, когда прикасалась к саидар. Это далось ей непросто. Бутон розы уже готов был обрести свою форму, она по-прежнему ощущала Истинный Источник, ее одолевало мучительное желание отдаться саидар, но ей нужно было наполнить пустоту иным. Она представила себе Сердце Твердыни – каким видела этот зал во снах, затем довела до совершенства каждую деталь. Огромные колонны из полированного краснокамня. Стертые подошвами за века плиты пола. Купол, раскинувшийся в вышине над головой. В воздухе перед ней неспешно вращался висящий рукоятью вниз кристальный меч, к которому нельзя прикоснуться. Когда картина перед ее взором стала столь реальной, что Эгвейн показалось: стоит протянуть руку – и можно притронуться к мечу, она открыла глаза – и очутилась в Сердце Твердыни. Или в том Сердце Твердыни, которое существовало в Тел’аран’риоде.
Вокруг Эгвейн возвышались колонны, в воздухе блистал Калландор. И вокруг искрящегося меча, похожие на расплывчатые тени, сидели на полу, скрестив ноги, тринадцать женщин – и смотрели на медленно вращающийся сверкающий Калландор. Медововолосая Лиандрин обернулась, посмотрела Эгвейн в лицо своими огромными темными глазами. И губы ее, похожие на бутон розы, растянулись в улыбке…

Не в силах вздохнуть, Эгвейн так резко села на кровати, что чуть не упала.
– Что с тобой? – с нетерпением спросила ее Илэйн. – Что стряслось? Отчего ты так испугалась?
– Ты только закрыла глаза, – добавила Найнив вполголоса. – В первый раз ты вернулась из сна без нашей помощи. Впервые за все это время мы тебя не будили. Что-то случилось? – Она с силой дернула себя за косу. – Как ты, Эгвейн?
«Но как мне удалось вернуться? – подумала Эгвейн удивленно. – Свет, я не в силах припомнить, что я для этого сделала…» Девушка понимала: она лишь пытается оттянуть момент, когда придется сказать правду. Развязав шнурок, она положила на ладонь кольцо Великого Змея и кольцо побольше – перекрученный тер’ангриал.
– Они ждут нас, – промолвила наконец Эгвейн. Кто «они» – говорить не было нужды. – И по-моему, им известно: мы – в Тире.
Над городом уже разразилась гроза.

По палубе над головой барабанил дождь. Пристально глядя на доску с фишками-камнями, что лежала на столе между ним и Томом, Мэт никак не мог сосредоточиться на игре, несмотря на то что на кону стояла серебряная андорская марка. Громыхнул гром, и в маленькие оконца ударили отблески молний. Капитанскую каюту «Быстрого» освещали четыре лампы. «„Быстрый“! Хотя это проклятое суденышко и гладенькое, точно птица, тащится оно растреклятски еле-еле, – подумал Мэт; судно чуть качнулось, дернулось; ход его изменился. – Не вогнать бы ему нас на треклятую мель или в мерзкий ил. Если он не выжмет из этой лохани с жиром самой большой скорости, на какую она способна, я все золото в глотку ему затолкаю!» Отчаянно зевая, ибо со дня бегства из Кэймлина ему ни разу не удалось выспаться, он поставил белый камень на пересечение двух линий. Мэт намеревался в три хода захватить почти пятую часть черных камней Тома.
– А из тебя, парень, вышел бы неплохой игрок, – промолвил менестрель, вынимая изо рта трубку и выкладывая очередной камень. – Только привыкай относиться к игре серьезно. – Дым его табака отдавал листвой и орехами.
Мэт взял из кучки у своего локтя еще один камень, моргнул и оставил его лежать на месте. В три хода камни Тома окружат треть камней Мэта. Юноша не заметил этого раньше и теперь не видел никакого выхода.
– Ты когда-нибудь проигрываешь? – спросил он Тома. – Хотя бы одну игру кому-нибудь проиграл?
Том вынул изо рта трубку и погладил согнутым пальцем усы:
– Давненько такого не бывало. А вот Моргейз у меня обычно половину партий выигрывала. Говорят, хорошие военачальники и те, кто искусен в Великой игре, в камни сражаются очень хорошо. Вот Моргейз как раз такая, и у меня нет сомнений: в битве она тоже была бы полководцем не из последних!
– Может, лучше еще разок сыграем в кости? – предложил Мэт. – На игру в камни надо слишком много времени.
– Возможность выигрывать нравится мне больше, чем выбрасывать девятку или десятку, – сухо отвечал седоволосый менестрель.
Когда дверь открылась, впуская в каюту капитана Дерна, Мэт вскочил с места. Добрый мореплаватель с квадратной челюстью сдернул с плеча плащ, стряхнул с него капли дождя, забормотал себе под нос проклятия:
– Пусть Свет иссушит мои кости, если я знаю, почему разрешил вам нанять «Быстрый»! Вам, которые, вот проклятье, требуют гнать и гнать его в ночь темнее некуда под хлещущие струи яростного ливня! Еще быстрее! Побери всех прах, вечно одно – быстрее и быстрее! В такой круговерти да на таком ходу мы уже тысячу раз могли влететь на мель!
– Но вы хотели золота, – резко ответил Мэт. – Вы сами нам сказали, Дерн, что эта груда старых досок способна мчаться стремительно. Когда мы прибудем в Тир?
Капитан натянуто улыбнулся:
– Как раз сейчас мы швартуемся у причалов Тира. И чтоб мне сгореть, как проклятому фермеру, коли меня еще когда уговорят хоть что-то везти в этакой спешке! А теперь гоните остаток золота, что вы мне обещали.
Подойдя к маленькому оконцу, Мэт выглянул наружу. В режущих глаза отсветах молний он разглядел мокро блестящий каменный причал. Мэт выудил из кармана второй кошелек с золотом и бросил его Дерну. «Кто слышал о речнике, который не играет в кости?»
– Давно пора, – пробурчал он. «Да ниспошлет Свет, чтобы я не слишком опоздал!»
Мэт собрал свою одежду и одеяла в кожаную сумку, повесил ее на плечо, а сверток с фейерверками за стягивающий его шнур – на другое. Затем он накинул на себя плащ, который укрыл все его вещи, а спереди оставил прореху. Лишь бы фейерверки остались сухими, а сам Мэт промокнуть не боялся. Он-то обсохнет и будет как новенький, а вот фейерверки влаги не выносят – уже проверено в ведре с водой. «Видно, прав был папа Ранда!» А Мэт-то всегда думал: Совет деревни не запускает фейерверки в дождь просто потому, что ясным вечером зрелище должно быть куда более впечатляющим.
– А не хочешь ты продать все это имущество? – спросил его Том, набрасывая на плечи свой многоцветный и многолоскутный плащ. Под ним нашли убежище и арфа в кожаном футляре, и флейта, а вот узел с одеждой и одеялами свисал с плеча менестреля неприкрытый.
– Нет, Том, не продам, пока не узнаю, как они действуют. Да ты сам подумай, какая будет потеха, когда я запущу их все разом!
Менестрель вздрогнул:
– Ни в коем случае – все разом, парень! И не смей за ужином бросать их в камин! Знал бы я, как ты удумаешь с ними обходиться, ни за что бы не допустил тебе такого подарка! Повезло тебе, парень, что капитан не вышвырнул нас с судна два дня назад.
– Не сделал бы он этого! – Мэт засмеялся. – Сначала ему надо было получить второй кошелек. Верно я говорю, Дерн?
Дерн подбросил кошелек на ладони:
– Раньше я не спрашивал, но золото ты мне отдал и обратно его не получишь! Чего ради ты устроил такую гонку? Будь оно проклято, но зачем мы так спешили?
– Да просто я поспорил. – Мэт, зевнув, подхватил свой посох, собираясь уходить. – Просто пари.
– Пари?! – Дерн уставился на тяжелый кошелек. Второй такой же был заперт у него в денежном сундучке. – Должно быть, на кону стоит целое королевство!
– Не-а. Гораздо больше, – ответил Мэт.
Дождь хлестал по палубе как из ведра, даже сходней не было видно, найти их Мэту помогла вспыхнувшая над городом молния. Шум ливня заглушал мысли Мэта. Но от самого берега наверх вела освещенная фонарями улица. На ней наверняка отыщется гостиница. Ни капитан, ни матросы не вышли под дождь проводить пассажиров. В полном одиночестве Том и Мэт прошествовали до причала.
Когда сапоги его увязли в грязи, Мэт принялся ругаться, но делать было нечего: он вынужден был на каждом шагу бороться с раскисшей землей, чавкая в жиже сапогами и помогая себе посохом. В воздухе пахло дождем и рыбой.
– Сначала гостиницу найдем! – прокричал Мэт Тому. – А потом я осмотрю город.
– В такую-то погоду? – крикнул в ответ Том. Дождь стекал по его лицу, но гораздо больше его беспокоили арфа и флейта.
– Думаю, Комар покинул Кэймлин раньше нас, – сказал Мэт. – Если у него хорошая лошадь, а не такие приманки для ворон, как у нас с тобой, то он опередил нас и на день раньше отплыл из Арингилла вниз по реке. Не знаю, помог ли нам этот болван Дерн хоть немного наверстать время.
– Мы оказались здесь очень скоро! – проговорил Том. – «Быстрый» заслуживает своего названия.
– Какой бы дождь ни поливал, Том, я должен найти Комара раньше, чем он разыщет Эгвейн, Найнив и Илэйн.
– Не дергайся, парень, несколько часов никакой роли не играют. В таком городе, как Тир, гостиниц, думаю, не меньше сотни, да еще сотни постоялых дворов за стенами, причем некоторые – невзрачные домишки с дюжиной комнат, они так скромны с виду, что с первого взгляда и не заметишь. – Менестрель надвинул поглубже капюшон плаща, продолжая ворчать себе под нос. – Чтобы обыскать все гостиницы, понадобится несколько недель. Но и Комар потратит не меньше времени. Так что эту-то ночь мы с тобой можем провести под крышей, а не мокнуть под дождем. Можешь поставить любую из оставшихся у тебя монет, что Комар под дождем рыскать не станет.
Мэт покачал головой. «Крохотная гостиница с дюжиной комнат!» Пока он не покинул Эмондов Луг, самым большим зданием, которое он видел, была гостиница «Винный ручей». Он вспомнил, что у Брана ал’Вира постояльцам сдавали не больше дюжины комнат. Эгвейн со своими сестрами и родителями жила в другой половине второго этажа. «Чтоб мне сгореть, иногда мне кажется, что лучше бы никто из нас не покидал Эмондов Луг!» Но Ранду пришлось отбыть из родных краев, и если бы Эгвейн не отправилась в Тар Валон, она, скорей всего, погибла бы. «А теперь именно из-за того, что Эгвейн туда отправилась, ей грозит гибель!» Мэт понимал, что вряд ли теперь осядет где-то в деревне или на ферме, ведь ни коровы, ни овцы в кости играть не умеют. А вот у Перрина, пожалуй, был шанс возвратиться домой. «Поспеши к родному дому, Перрин, – подумалось ему. – Возвращайся, пока не поздно!» Мэт расправил плечи. «Дурак ты, Мэт! С какой стати Перрину возвращаться? – Мысль об уютной кровати прокралась в мысли Мэта. – Нет, не сейчас, потом!»
Три огненных зигзага, прорезав небо, бросили ослепительный отблеск на маленький домик со связками трав в окнах и на запертую лавку, судя по всему горшечную, – на ее вывеске красовались горшки, тарелки и миски. Зевнув, Мэт поежился, сгорбился под дождем и постарался быстрее передвигать ноги.
– В этой части города искать девушек, думаю, не стоит! – крикнул он Тому. – Грязища тут непролазная, да еще рыбой несет отовсюду. Не могу себе представить, чтобы Найнив, Илэйн и Эгвейн поселились где-то тут. Женщины, Том, любят, когда все чисто и опрятно, да еще и приятно пахнет.
– Может быть, парень, – пробурчал Том и закашлялся. – Но ты бы диву дался, узнав, как умеют себя ограничивать женщины. Хотя, может, ты и прав.
– Пойдем, Том! – Мэт прикрыл плащом фейерверки и ускорил шаг. – Сегодня же вечером я обязан найти либо Комара, либо девушек.
То и дело покашливая, Том хромал за ним.
Они миновали широкие городские ворота, где не было видно стражи, – не желала она мокнуть, пряталась от дождя. Мэт с облегчением почувствовал под ногами камни мостовой. На этой улице, в пятидесяти шагах от путников, стояла гостиница. Окна общей залы ярко светились в ночи, из них доносилась музыка. Последние пятьдесят шагов под нещадным дождем даже Том, как ни мешала хромота, одолел довольно резво.
Хозяин «Белого полумесяца» был облачен в долгополый синий кафтан, который в плечах и ниже талии был подогнан по фигуре, выгодно отличая его от остальных, сидевших вокруг столов на стульях с низкими спинками. Однако Мэт отметил про себя: в мешковатые штаны владельца гостиницы, завязанные на лодыжках над низкими туфлями, можно засунуть двух человек средней упитанности, по одному в каждую штанину. Служанки были наряжены в темные глухие платья с короткими белыми передниками. Между двумя каменными очагами сидел играющий колотушками на цимбалах парень. Осмотрев его весьма критически, Том покачал головой. Хозяина звали Каван Лопар. Он с радостью предоставил путникам комнату. Правда, с недовольством покосился на их грязные сапоги, но серебро из кармана Мэта – золото у юноши кончалось – и лоскутный менестрелев плащ Тома заставили Лопара снисходительнее отнестись к друзьям, и хмурые морщины на его лбу разгладились. Когда же Том объявил, что готов за небольшую плату устраивать представления, подбородки Лопара заколыхались от удовольствия. Но ни о мужчине с белой прядью в бороде, ни о женщинах, обрисованных Мэтом, он ничего не ведал. В предложенную ему комнату Мэт заглянул лишь на миг – убедиться, что там его ждет кровать, улечься на которую он пока себе запрещал, и оставить все, кроме плаща и посоха; потом юноша проглотил щедро сдобренное специями рыбное варево и заторопился под дождь. К его удивлению, Том пошел следом за ним.
– Мне казалось, Том, ты хотел остаться там, где сухо.
Менестрель любовно похлопал по футляру с флейтой, который по-прежнему висел у него под плащом. Остальные вещи он оставил в своей комнате.
– Люди любят поговорить с менестрелем, парень, – сказал он. – Я могу узнать от них что-то такое, чего не узнаешь ты. Я хочу помочь этим девушкам не меньше тебя.
В сотне шагов дальше по иссеченной дождем улице стояла еще одна гостиница, через двести шагов от нее – другая, за ней – третья. В них друзья задерживались ненадолго, пока Том, артистически взмахнув плащом, рассказывал какую-нибудь историю, а потом позволял кому-то из постояльцев налить ему бокал вина; Мэт тем временем расспрашивал о высоком человеке с белой прядью в коротко остриженной черной бороде и о трех женщинах. Между делом он выиграл в кости несколько монет. Но ни он, ни Том так ничего и не выведали. К радости Мэта, в каждой из гостиниц менестрель делал всего по нескольку глотков вина. Хотя во время плавания Том от выпивки воздерживался, Мэт не был уверен, что в Тире менестрель не окунется с головой в винный дурман. Но вот спутники посетили уже две дюжины гостиниц, и веки у Мэта налились свинцом. Дождь лил уже не так щедро, но конца ему видно не было. Ветер между тем крепчал. Предрассветное небо стало темно-серым.
– Эй, парень, – пробормотал Том, – если мы не вернемся в «Белый полумесяц», я улягусь прямо здесь, под дождем! – Он остановился и закашлялся. – Ты заметил, мы уже три гостиницы пропустили? Видит Свет, я так устал, что у меня сил нет думать! Если у тебя есть план, куда идти, поделись им со мной!
Мэт проводил замутненным взглядом высокого мужчину в плаще, который свернул за угол. «Свет, я тоже устал. Ранд где-то в пяти сотнях лиг отсюда, корчит из себя проклятого Дракона…»
– Э… что ты сказал? Три гостиницы? – Они как раз стояли перед одной из них. На вывеске, скрипевшей на ветру, значилось: «Золотая чаша». Изображение под словами мало походило на чашу с игральными костями, но Мэт решил попытать тут счастья. – Давай зайдем, Том! Если никого не найдем, вернемся и ляжем спать.
Кровать сейчас соблазняла его гораздо больше, чем игра в кости на сотню золотых марок, но Мэт заставил себя войти в гостиницу.
Ступив два шага, Мэт увидел его. Внушительного вида мужчина был одет в зеленую куртку с голубыми полосками на рукавах-буфах. Но Мэт не обознался, перед ним действительно был Комар – коротко подстриженная черная борода, проседь на подбородке. Он расположился за столом в дальнем углу, откинувшись на необычно низкую спинку стула, гремел кожаным стаканчиком с игральными костями и улыбался сидящему напротив него мужчине. На том были длинная куртка и мешковатые штаны, и ему было явно не до смеха. Он смотрел на лежавшие перед ним монеты так, точно хотел вернуть их обратно. Второй стаканчик с костями стоял возле локтя Комара.
Комар перевернул стаканчик вверх дном и начал смеяться раньше, чем кости перестали вертеться.
– Кто следующий? – зычно крикнул он, сгребая к себе выигранную ставку. Перед ним уже возвышалась внушительная гора серебра. Собрав кости в стаканчик, он потряс им. – Кто-нибудь хочет испытать удачу? – Похоже, никто больше не отваживался бросить ему вызов, а он продолжал трясти стаканчик и хохотать.
Владельцы тирских гостиниц белых передников не носили, но узнать хозяина «Золотой чаши» можно было запросто – по кафтану темно-синего цвета, какой отличал всех хозяев гостиниц, с которыми беседовал сегодня Мэт. Этот тоже был пузат, но и вполовину не сравнялся бы в обхвате с Лопаром, да и подбородков у него было куда меньше. Он сидел за столом один и яростно надраивал оловянную кружку, изредка, когда игрок не замечал, бросая быстрый и злой взгляд на Комара. Другие тоже посматривали на бородача из-под нахмуренных бровей. И тоже так, чтобы тот не заметил.
У Мэта появилось огромное желание подбежать к Комару, шарахнуть его по башке посохом и потребовать ответа, где Эгвейн и ее подруги. Но он подавил свой горячий порыв. Что-то здесь было не так. Комар, единственный из встреченных им в этом городе мужчин, носил меч, но во взглядах сидевших в зале отражалось нечто иное, чем страх перед вооруженным воином. Даже служанка, которая принесла ему очередной кубок вина, в благодарность за что он ее и ущипнул, лишь нервно рассмеялась.
«Надо обмозговать все хорошенько, – устало подумал Мэт. – Половина всех неприятностей, в которые я влипаю, происходит от бездумья. Надо поразмыслить». Но от усталости в голову будто шерсти набилось, и мысли увязали в ней. Он знаком подозвал Тома, и, подойдя, они вдвоем подсели к столу подозрительно смотревшего на них хозяина гостиницы.
– Кто этот человек с сединой в бороде? – спросил Мэт.
– А вы, парни, нездешние, верно? – сказал хозяин. – Вот и он тоже чужестранец. До сегодняшнего вечера я никогда его не видел, но уже понял, что он собой представляет. Один из тех чужаков, что являются к нам и делают себе состояние на торговле. Купец, но достаточно богатый, чтобы носить меч. Но и это не дает ему права вести себя с нами таким неподобающим образом.
– Если раньше вы его не видели, почему решили, что перед вами купец? – спросил Мэт.
– Взгляни на его одежду, на меч! – Хозяин посмотрел на Мэта как на полного идиота. – Он нездешний, а значит, не может быть ни лордом, ни солдатом, только богатым купцом. – Он покачал головой, удивляясь тупости чужестранцев. – Приезжают сюда, смотрят на нас сверху вниз, суют нос не в свое дело, забавляются с нашими девушками прямо у нас на глазах! Но мы-то его не звали! Поехал бы я в Мауле, так не стал бы обдирать тамошнего рыбака до последнего грошика. А если бы приехал в Тавар, не стал бы выигрывать в кости у фермеров урожай, что они привезли продавать! – Он тер кружку все яростнее. – Однако и удача же у этого человека! Может быть, так он и сколотил свое богатство, все благодаря везению.
– И что же, он все время выигрывает? – Мэт, зевнув, уже подумывал, не сразиться ли с удачливым игроком.
– Иногда проигрывает, – пробормотал хозяин гостиницы. – Если ставка – всего несколько серебряных пенни… Но когда ставка возрастает до серебряной марки… Сегодня я дюжину раз или больше видел, как он выигрывал в «короны»: три короны выбрасывает и две розы. А в «верхушку» раза в полтора больше – по три шестерки с двумя пятерками. При игре в «тройку» чуть ли не каждый раз выбрасывает шестерки, а при игре в «компас» всякий бросок приносит ему три шестерки и пятерку! Если уж он такой везучий, то я бы сказал: да осияет его Свет, все чудесно, но пусть бы он свою удачу не с нами пытал, а с купчинами, как и пристало. Диву даюсь, как может простой смертный быть таким везучим?
– Кости у него утяжеленные, – оповестил хозяина Том и зашелся в кашле. – Желая выиграть наверняка, он использует кости, падающие всегда одной стороной. При этом он достаточно умен, чтобы самую крупную комбинацию не выбрасывать: люди всегда готовы заподозрить неладное, если всякий раз будет выпадать «король». – Приподняв бровь, Том взглянул на Мэта. – Ему достаточно такого броска, который невозможно побить, но кости у него всегда выпадают одинаково, теми же самыми гранями, с этим он ничего не может сделать.
– Что-то подобное я уже слышал, – неохотно проговорил хозяин гостиницы. – Говорят, такие штуки проделывают иллианцы. Те именно такими костями и играют. – Он покачал головой. – Но ведь оба игрока используют одни и те же кости и игральный стаканчик. Значит, быть такого не может!
– Принесите два игральных стаканчика, – сказал Том. – И два набора костей, с коронами или с очками, не важно, главное, чтобы они были одинаковыми.
Хозяин нахмурился, но отошел, предусмотрительно прихватив с собой оловянную кружку, и вскоре принес два кожаных стаканчика. Том вытряхнул на стол перед Мэтом пять костяных кубиков. Наборы костей, известные Мэту, всегда – не важно, с точечками-очками или с символами, – были деревянными либо костяными. На этих были точечки. Взяв кубики в руку, Мэт хмуро взглянул на Тома:
– По-твоему, я должен что-то заметить?
Том высыпал кости из другого стаканчика себе на ладонь, затем пересыпал их обратно так быстро, что это едва можно было заметить. Потом резким движением опрокинул стаканчик на стол, не дав костям выкатиться. И продолжал придерживать стаканчик рукой.
– На каждую кость, парень, поставь метку. Небольшую, но обязательно такую, чтобы ты ее узнал.
Мэт и хозяин гостиницы обменялись недоуменными взглядами. Затем оба посмотрели на перевернутый стаканчик под ладонью Тома. Мэт понял: Том собирается показать какой-то трюк, ведь менестрели всегда совершают невозможное: огонь глотают или достают из воздуха шелковые платки, но юноша не понимал, как Тому удастся проделать что-нибудь незаметно, когда за ним так внимательно наблюдают. Вытащив поясной нож, Мэт по каждой кости провел короткую царапину – поперек кружка из шести черных точек.
– Готово! – Он высыпал кости на стол. – А теперь, Том, покажи нам свой фокус!
Том протянул руку, взял кости и снова положил их на стол, на расстоянии фута от себя.
– А теперь, парень, поищи-ка на костях свои метки!
Мэт нахмурился. Рука Тома все еще покоилась на перевернутом вверх дном кожаном стаканчике. Менестрель ее не сдвигал, а кости Мэта ни секунды не находились с ней рядом. Он взял в руку кости и… вздрогнул. Ни на одной из них царапин не было. У хозяина гостиницы пресеклось дыхание.
Том раскрыл ладонь. На ней лежало пять костей.
– Вот на этих твои метки! Так же поступает и Комар. Трюк детский, донельзя простой, но я не предполагал, что у него настолько ловкие пальцы.
– У меня, пожалуй, отшибло охоту играть с тобой в кости, – промолвил Мэт задумчиво.
Хозяин гостиницы взирал на кости, явно не зная, что делать.
– Кликните стражу, или как это у вас называют, – сказал ему Мэт. – Пусть его арестуют!
«В тюремной камере он никого не убьет. А если они уже мертвы? – Он отмахнулся от этой мысли, но она упорно возвращалась. – Тогда я жизнь положу, чтобы умерли и он, и Гейбрил! Нет, девушки живы, чтоб мне сгореть! Не могли они погибнуть!»
Хозяин гостиницы мотал головой:
– Я? Чтобы я обвинил купца перед Защитниками? Да они даже проверять его игральные кости не станут! А вот стоит ему слово сказать – и меня закуют в цепи и отправят углублять каналы в Пальцах Дракона. Этот седобородый может меня на части изрубить, а Защитники подтвердят, что я это заслужил. Может, он скоро сам отсюда уберется.
– Но если его уличу я? Тогда вы призовете стражу, или Защитников, или кого там еще? – спросил Мэт, едва сдерживая гнев.
– Ты не понимаешь, – покачал головой тот. – Ты простой чужеземец. А он, даже если нездешний, человек богатый, значительный.
– Жди меня здесь, – сказал Мэт Тому. – Чего бы мне это ни стоило, я не позволю ему добраться до Эгвейн! – Мэт зевнул и, поднимаясь, со скрежетом отодвинул стул.
– Стой, парень! – тихо, но очень настойчиво окликнул Мэта менестрель. – Чтоб ты сгорел, ты не соображаешь, куда лезешь!
Мэт знаком попросил Тома остаться за столом и двинулся к Комару. До сих пор не находилось смельчака принять вызов, и пока Мэт, прислонив к столу свой посох, усаживался, бородач с нескрываемым интересом разглядывал его.
Присмотревшись к одежде Мэта, Комар гадко усмехнулся:
– Решил сыграть на свои медяки, фермер? Но я не люблю тратить время на… – Он осекся, ибо Мэт, без стеснения зевая, выложил на стол золотую андорскую крону. – А ты неразговорчив, фермер, но, хотя твои манеры оставляют желать лучшего, золото говорит само за себя, а чтобы им обладать, хороших манер не нужно. – Комар потряс в руке кожаный стаканчик и выбросил кости. Не успели они остановиться, а он уже усмехался. Кости замерли, показав три короны и две розы. – Тебе не перебить такого, фермер! А может, у тебя под тряпьем припрятано еще золотишко, которое тебе не терпится проиграть? Откуда оно у тебя? Хозяина своего ограбил?
Комар вновь потянулся к костям, но Мэт опередил его и сгреб кубики. Кинув на Мэта озлобленный взгляд, Комар все же позволил ему взять стаканчик. Если у обоих выпадут равные по силе комбинации, то им придется бросать кости снова, пока один из них не победит. Потряхивая кости, Мэт улыбался. Нельзя было давать Комару шанса подменить кости. Если кости выпадут одинаково три или четыре раза подряд, причем каждый раз точь-в-точь повторяя сочетание, то даже пресловутые Защитники вынуждены будут обратить на это внимание. Все свидетели в общей зале могли бы тогда подтвердить слова Мэта.
И Мэт бросил кости. Покатились они как-то странно. Он почувствовал… нечто… какое-то смещение. Мэту казалось, что на этот раз его удача перехлестнула все границы, что она повела себя дико, невероятно. Зал вокруг него словно перекрутило, переплело, кости будто дергали невидимые нити. Ему хотелось оглянуться на дверь, но он не отводил взгляда от костей. Наконец кости перестали вертеться. Пять корон. Глаза Комара чуть не вылезли из орбит.
– Ты проиграл, – негромко сказал Мэт. Но раз удача настолько сопутствовала ему, может, стоило ее чуток подтолкнуть. Внутренний голос советовал Мэту хорошенько обдумать свои действия, но он слишком устал, чтобы прислушиваться к советам. – Видимо, изменила тебе удача, Комар. А если ты причинил какое-то зло тем девушкам, то она и вовсе тебя покинула.
– Да я даже не нашел… – начал Комар, потрясенно уставившись на кости, затем вскинул голову. Он побледнел. – Откуда ты знаешь мое имя?
Итак, он их еще не нашел! «Удача, дорогуша, только не оставь меня!»
– Отправляйся, Комар, обратно в Кэймлин. Сообщи Гейбрилу, что не сумел их найти. Или скажи ему, что они уже мертвы. Придумай сам что угодно, только сегодня же вечером убирайся из Тира! Увижу тебя еще раз – убью!
– Кто ты такой? – неуверенно спросил рослый мужчина. – Кто?.. – И через мгновение он вскочил на ноги, уже обнажив меч.
Мэт толкнул на него, переворачивая, стол и схватился за посох. Он забыл, что Комар весьма нехилого сложения и роста. Бородач отбросил стол обратно на Мэта. Еле успев подхватить посох, Мэт упал на спину, а Комар отпихнул стол и кинулся на Мэта. Чтобы отразить натиск, Мэт согнутыми ногами с силой уперся Комару в живот и неловко взмахнул посохом, едва отбив меч в сторону. Но удар меча был столь силен, что оружие Мэта вырвалось из руки, и Мэт едва успел схватить Комара за запястье, задержав клинок его меча на расстоянии ладони от своего лица. Зарычав от натуги, Мэт резко распрямил ноги, перекатываясь на лопатки и изо всех сил отталкивая противника. Глаза у Комара распахнулись от удивления, когда он перелетел через Мэта и грохнулся спиной на стол. Мэт уже шарил в поисках своего шеста, но, когда он его схватил, Комар не двигался.
Высокий мужчина лежал, разбросав ноги поперек столешницы, тело его свисало вниз, голова касалась пола. Сидевшие за столами посетители повскакали с мест и теперь, испуганно переглядываясь, столпились в самом дальнем углу. Комнату наполняли не возмущенные или восхищенные крики, чего ожидал Мэт, а глуховатый встревоженный шепот.
Комар вполне дотянулся бы до своего меча, но здоровенный воин не шевелился. Он смотрел на Мэта не мигая, а тот отбросил ногой меч и опустился возле него на колено. «О Свет! По-моему, я сломал ему хребет!»
– Я же сказал тебе, Комар: убирайся отсюда! Удача от тебя отвернулась!
– Дурак! – прошептал поверженный. – Думаешь… я единственный… за ними… охотился? Они… не доживут до… – Глаза его остановились на Мэте, рот приоткрылся, но Комар ничего не сказал. И больше никогда уже не скажет.
Желая своей волей вытянуть из мертвеца еще хоть что-то, Мэт вглядывался в стекленеющие глаза врага. «Кто еще, чтоб им сгореть?! Кто?! Где их разыскать? Моя удача… Чтоб мне сгореть, куда подевалось мое везение?» Мэт почувствовал, как хозяин гостиницы отчаянно дергает его за рукав:
– Уходи! Тебе надо уходить! Пока не пришли Защитники. А я им покажу его игральные кости. Скажу им так: какой-то чужеземец, очень высокий, волосы рыжеватые, глаза серые. И все останутся целы. Этого человека я прошлой ночью видел во сне. Его взаправду-то и не существует. И никто меня не опровергнет, потому что он здесь всех обобрал, своими-то костями. Но ты должен уйти. Сейчас же!
В общей зале царила напряженность, мужчины старательно отворачивались от Мэта.
Он позволил оттащить себя от мертвеца и вытолкнуть на улицу. Том уже ждал под дождем. Менестрель схватил спотыкающегося Мэта за руку и поволок за собой. Капюшон за спиной у Мэта болтался, дождь лил ему на голову, пропитал волосы, стекал по лицу и за шиворот, но он этого не замечал. Том постоянно оглядывался, шаря взглядом по улице за спиной Мэта.
– Ты что, уснул, парень? А в гостинице ты вовсе не выглядел сонным! Поторопись! Давай, парень! Защитники арестуют всех чужеземцев, которых обнаружат в двух кварталах от гостиницы, какие бы приметы им ни дал хозяин.
– Это везение! – выговорил Мэт. – Я все понял! Игральные кости! Мне везет больше всего тогда, когда все… случайно, когда все от случая зависит! Как в игре в кости. В картах удача помогает меньше. И совсем плохо выходит при игре в камни. Там все слишком сложно. А здесь главное – случай. И даже моя встреча с Комаром. Я ведь заходил не в каждую гостиницу. А в ту, где был он, мы зашли совершенно случайно! Том, я понял: чтобы найти Эгвейн и всех остальных, я должен искать их без всякого плана!
– О чем ты, Мэт? Он ведь уже мертв! Если он успел их убить… Ну, тогда ты отомстил за них. А если они живы, значит ты их спас. Но теперь шагай же быстрей, проклятье! Защитники медлить не станут, и они не столь обходительны, как гвардейцы королевы.
Мэт высвободил руку и побрел сам – нетвердым шагом, волоча за собой посох.
– Он случайно проговорился, что еще не нашел их, – сообщил Мэт. – А еще он сказал, что охотился не в одиночку. Я ему верю, Том. Я в глаза ему смотрел, он говорил правду. Но как мне нужно найти их, Том! А теперь вдобавок я не знаю, кто еще их преследует. Но я обязан разыскать их!
– Только не сегодня, парень! – Прикрыв ладонью протяжный зевок, Том натянул на голову капюшон. – Мне нужно отоспаться. Да и тебе тоже.
«Мокро. Это с волос капли стекают мне на лицо». У Мэта туманилось сознание. Через мгновение он понял – из-за недосыпа. И еще Мэт понял, насколько он устал, если ему приходится напрягать все извилины, чтобы просто осознать свое состояние.
– Будь по-твоему, Том. Но как только рассветет, я продолжу поиски.
Том кивнул и закашлялся, и они с Мэтом под дождем вернулись в «Белый полумесяц».
Солнце еще не встало, а Мэт уже был на ногах. Они с Томом решили обыскать все гостиницы внутри городских стен. Мэт брел туда, куда влекло его настроение или очередной поворот улицы, а когда натыкался на гостиницу, то, чтобы решить, входить ему туда или нет, подбрасывал монету. Так промелькнуло три дня и три ночи, и все три дня и три ночи дождь лил не переставая. Иногда грохотал гром, в другие часы дождь шел бесшумно, но все дни – как из ведра.
Том, мучимый кашлем, расхворался еще сильнее и вынужден был отказаться от игры на флейте и забавных рассказов, а арфу в такую погоду он из гостиницы выносить не хотел. Тем не менее менестрель участвовал в поисках, и люди были с ним по-прежнему словоохотливы. С тех пор как Мэт начал беспорядочно блуждать по городу, ему стало еще больше везти в игре, но в гостиницах и тавернах он задерживался так ненадолго, что выигрыш его не составлял больше нескольких монет. Однако Том и Мэт не сумели ничего разузнать. По городу ходили слухи. Слухи о войне с Иллианом. Слухи о вторжении в Майен. Слухи о нападении со стороны Андора, о том, что Морской народ прекращает торговлю, об армиях Артура Ястребиное Крыло, восставших из мертвых. Слухи о пришествии Дракона. Люди, с которыми играл Мэт, были настроены хмуро и угрюмо, они словно выискивали самые страшные, самые мрачные слухи, веря в них лишь наполовину. Но даже шепотка не просочилось такого, который помог бы Мэту и привел к Эгвейн. Ни один из хозяев гостиниц не встречал женщин, обрисованных Мэтом.
Еще юноша стал видеть дурные сны, несомненно вызванные тревогой о судьбе девушек. Эгвейн, Найнив, Илэйн – но с ними какой-то мужчина с коротко стриженными белыми волосами, в камзоле, точно у Комара, с полосатыми рукавами-буф. Он, посмеиваясь, плел вокруг девушек сеть. Порой вместо девушек беловолосый плел силки для Морейн, а иногда в руках у того мужчины появлялся меч, будто хрустальный, который, стоило тому прикоснуться к рукояти, начинал сверкать, точно солнце. Случалось, этот меч держал в руке Ранд. Почему-то снов с Рандом снилось больше.
Мэт был уверен: тяжелые сны одолевают его из-за того, что он недосыпает, из-за того, что частенько забывает о еде, перехватывая что придется, когда случается вспомнить о необходимости обеда или ужина. Но прекращать розыски он не собирался. «Я поставил на выигрыш, – говорил Мэт самому себе, – и намерен выиграть это пари, эту ставку, пусть даже заплатить в этой игре придется жизнью».

Глава 50. Молот

Послеполуденное солнце заливало жаркими лучами пристань Тира, к которой причаливал паром. На каменных плитах пристани тут и там блестели лужи, над которыми поднимался пар, и воздух казался Перрину таким же влажным, как в Иллиане. Пахло дегтем, и деревом, и канатами – к югу от реки виднелись далекие верфи. Запахи специй и железа, ячменя, парфюмерии и вин смешивались с сотнями других ароматов, но в этой невероятной смеси Перрин не мог вычленить знакомые запахи из множества других, большей частью доносящихся из складов за причалами. Когда откуда-то с севера неожиданно налетел порыв ветра, юноша уловил в нем рыбные запахи, которые тотчас исчезли, как только ветер подул в другую сторону. Не было никаких притягательных ароматов того, за чем следовало бы охотиться. Разум Перрина инстинктивно потянулся в поисках волков еще до того, как он сообразил, что делает, а когда понял, тут же загнал себя в оберегающие рамки. Последнее время юноша слишком часто ослаблял бдительность и самоконтроль. Конечно же, волков здесь нет и быть не может. В таком городе – невозможно. Но Перрину не хотелось чувствовать себя таким… одиноким.
Как только с баржи на причал опустились сходни, он повел Ходока по причалу, за Морейн и Ланом. Гигантские очертания Твердыни Тира высились слева от них, а сама крепость, скрытая тенью, была похожа на большую гору, несмотря на огромное знамя на самой высокой ее башне. Перрин не хотел смотреть на Твердыню, но казалось невозможным глянуть на город и не увидеть ее. «Он все еще здесь? Свет, если он попытался попасть туда, то, может быть, сейчас уже мертв». И тогда все было напрасным.
– Что мы здесь ищем? – спросила Заринэ у него за спиной. Она не перестала задавать вопросы; она просто не задавала их Айз Седай и Стражу. – В Иллиане нам довелось повидать Серых Людей и Дикую охоту. Что же такого таит в себе Тир? Иначе почему кому-то так хочется держать вас подальше от него?
Перрин огляделся: казалось, ни один из рабочих, возившихся с грузами, ничего не услышал. Юноша был уверен, что учуял бы их страх, если б они услышали хоть словечко. Перрин удержался от резкого замечания, вертевшегося у него на языке. У девушки язык был еще острее, да и бойчее вдобавок.
– Я бы хотел, чтобы ты попридержала свое нетерпение, – прогрохотал Лойал. – Кажется, Фэйли, ты надеешься, что здесь все пройдет так же легко, как в Иллиане.
– Легко? – пробормотала Заринэ. – Легко! Лойал, нас пытались убить дважды за один вечер. Происшедшее в Иллиане само по себе вполне подходит для песни об охотнике. О какой легкости ты говоришь?
Перрин страдальчески поморщился. Он не хотел, чтобы Лойал называл Заринэ именем, которое она сама для себя выбрала; это было как постоянное напоминание Морейн, что девушка – тот самый сокол Мин. И это нисколько не влияло на размышления Перрина о том, не была ли она той красивой женщиной, о которой Мин тоже его предупреждала. «По крайней мере, я еще не наткнулся на ястреба. Или на Туата’ан с мечом! Картинки необычнее вовек не выдумать, или же я купец, торгующий шерстью».
– Прекрати свои бесконечные расспросы, Заринэ, – сказал он, прыгнув в седло Ходока. – Ты поймешь, почему мы здесь, когда Морейн найдет нужным сказать тебе об этом. – Он старался не смотреть на Твердыню.
Девушка поглядела на него темными раскосыми глазами:
– Я не думаю, Перрин, что ты в это твердо веришь. Именно поэтому ты мне ничего не говоришь, тебе сказать нечего. Уж лучше бы честно в этом признался, фермерский сынок.
Молча вздохнув, Перрин поскакал вперед, удаляясь от причалов вслед за Морейн и Ланом. Даже со своей настырной напористостью Заринэ не могла ничего выведать у Лойала, когда тот отказывался отвечать на ее вопросы. Перрин подумал, что девушка обязательно примется теперь изводить его, чтобы он тоже называл ее взятым ею именем. Но даже тогда он ей не поддастся.
Морейн пристроила на спину лошади свой дождевик, привязав его поверх безобидного вида узла, торчащего горбом позади седла. В узле таилось свернутое знамя Дракона. Несмотря на жару, она надела голубой льняной плащ из Иллиана. Глубокий капюшон скрывал лицо женщины, а кольцо Великого Змея висело на шнурке у нее на груди. Тир, сказала Морейн, не запрещал появляться в городе Айз Седай, объявив вне закона лишь направление Силы, но Защитники Твердыни зорко следили за любой женщиной, носящей такое кольцо. Морейн же не хотела, чтобы в этот раз за ней следили.
Лан сунул свой меняющий цвета плащ в седельную сумку еще два дня назад, когда стало ясно, кто послал гончих Тьмы. «Саммаэль», – подумал Перрин с содроганием и постарался не произносить этого страшного имени даже в мыслях. Но кто бы их ни послал, других преследователей не было. Страж не сделал никакого замечания о духоте в Иллиане, как не высказался и о меньшей жаре в Тире. Его серовато-зеленая куртка была все время наглухо застегнута.
Сам же Перрин наполовину расстегнул куртку и расшнуровал ворот рубашки. В Тире могло быть немного прохладнее, чем в Иллиане, но все-таки здесь было так же жарко, как летом в Двуречье. И парило, как обычно после дождя, а влажный воздух делал зной еще невыносимее. Топор свисал на ремне с высокой луки седла. Там он был всегда под рукой, если понадобится, но Перрин чувствовал, что его лучше не носить.
Юноша удивился, увидев грязь на улицах, по которым они ехали. По представлениям Перрина, только деревни и небольшие городки имели земляные улицы, а Тир был одним из самых больших городов. Но путникам казалось, что люди здесь не обращали никакого внимания на грязь, многие ходили босиком. Внимание Перрина ненадолго привлекла женщина, шедшая на небольших деревянных платформах, и он удивился, почему все эти люди не носят такую же обувь. Мешковатые штаны на здешних мужчинах выглядели так, будто защищали своих хозяев от жары надежней, чем пригнанные по фигуре, какие носил он сам, но Перрин почувствовал бы себя дураком, даже если бы только примерил огромные штаны. Он вообразил себя в этих дурацких портках и в круглой соломенной шляпе и тихонько посмеялся над подобной картиной.
– Над чем ты смеешься, Перрин? – спросил его Лойал, озабоченно глядя на проходящий мимо народ. Уши его совсем поникли, кисточки затерялись в шевелюре. – У этого люда вид… как у побежденных, Перрин. Когда я был здесь последний раз, они были совершенно не такими… Даже тот, кто позволил вырубить свою рощу, не заслуживает того, чтобы так выглядеть.
Перрин, вместо того чтобы привычно смотреть вперед, начал вглядываться в лица прохожих, и у него крепло убеждение, что Лойал прав. Чего-то недоставало во многих из этих лиц. Надежды, наверное. И еще любопытства. Прохожие равнодушно смотрели на проезжающих мимо всадников, беспокоясь лишь о том, чтобы не оказаться на пути лошадей, а то и вовсе не замечали верховых. Огир, сидевший на лошади, которая могла сойти за большую ломовую, для них, видимо, ничем не отличался от Перрина или Лана.
Когда путники миновали высокую серую городскую стену, улицы изменились, появились широкие каменные мостовые. У ворот всадников проводили жесткие темные глаза стражи. На солдатах были блестящие кирасы поверх красных мундиров с широкими рукавами и узкими белыми манжетами. Голову каждого защищал круглый шлем, украшенный гребнем. Вместо мешковатых шаровар, которые носили другие горожане, на стражниках были плотно облегающие штаны, заправленные в сапоги до колен. Солдаты хмуро посмотрели на меч Лана и сжали рукояти своих мечей, заметив к тому же топор Перрина и его лук. Но несмотря на косые острые взгляды, в их лицах тоже была какая-то пришибленность, будто не существовало для них больше ничего достойного служения и приложения каких бы то ни было усилий.
За городской стеной здания стали больше и выше, хотя основная часть их не отличалась от построек на окраине. Очертания крыш поразили Перрина, особенно остроконечные кровли; но он уже насмотрелся на такую уйму их разновидностей, с тех пор как покинул дом, что только задавался вопросом, какими гвоздями крепились черепичные плитки. В некоторых местах черепичные крыши настилали вообще без гвоздей.
Дворцы и огромные особняки возвышались среди небольших неприметных домов, и казалось, что все они строились беспорядочно. Напротив массивного, состоящего сплошь из башен и белых прямоугольных куполов, окруженного со всех сторон широкими улицами здания могли тесниться лавки, гостиницы, невзрачные домишки. Гигантский дворец с фасадом, украшенным гранеными мраморными колоннами, каждая грань шириной в четыре шага, с пятьюдесятью ступенями, ведущими вверх, к бронзовым дверям в пять спанов высотой, стоял по соседству с пекарней по одну сторону, а по другую – с портняжной мастерской.
Стали чаще попадаться мужчины в куртках и штанах наподобие солдатских, но более ярких цветов и без доспехов, и у некоторых из них были мечи. Никто здесь не ходил босиком, обуты были даже те, кто носил мешковатые штаны. Женщины носили чаще всего длинные платья, с вырезом ниже обнаженных плеч, открывающим порой и верхнюю часть груди. Женская одежда была сшита как из шерсти, так и из шелка. Морской народ вел в Тире оживленную торговлю шелком. По улицам двигались портшезы и экипажи, запряженные лошадьми, не меньше было и запряженных быками телег и фургонов. И все-таки слишком многие лица вокруг выражали тоску и отрешенность.
Гостиница «Звезда», которую выбрал Лан, соседствовала с ткацкой мастерской и с кузницей; от самой гостиницы их отделяли узкие переулки. Кузница была сложена из нетесаного серого камня, мастерская ткача и гостиница были деревянными, хотя «Звезда» оказалась четырехэтажной, а маленькие оконца виднелись еще и на скатах крыши. Трескотню ткацких станков заглушал порой звон металла под кузнечным молотом.
Путники отдали своих лошадей конюхам, которые повели лошадей на задний двор, и вошли в здание. По всей гостинице из кухни разносились запахи рыбы, выпечки и, возможно, чего-то тушеного, а еще аромат жареной баранины. Мужчины в общей зале как на подбор были в плотно облегающих куртках и свободных штанах. Перрин подумал, что эти люди не были богачами, хотя, по его понятиям, мужчины в цветных одеждах с широкими рукавами и женщины с обнаженными плечами, в ярких шелках должны были быть или состоятельными, или знатными. Но и те и другие вряд ли стали бы терпеть такой шум. Может быть, поэтому Лан и выбрал эту гостиницу.
– Как мы уснем в таком грохоте? – пробубнила Заринэ.
– Никаких вопросов? – улыбнулся ей Перрин. Он бы не удивился, если бы девушка в ответ показала язык.
Хозяин оказался круглолицым, лысеющим человеком в длинном темно-синем кафтане и обычных здесь свободных штанах. Он поклонился приезжим, сложив руки на своем солидном животе. На его лице застыло все то же выражение усталой отрешенности и покорности судьбе.
– Свет да озарит вас, госпожа, и добро пожаловать, – вздохнул он. – Свет да осияет вас, господа, и добро пожаловать, – повторил хозяин, кланяясь мужчинам. Встретившись взглядом с желтыми глазами Перрина, он слегка вздрогнул и устало перевел взор на Лойала. – Свет да осияет вас, друг-огир, и добро пожаловать. Больше года прошло с тех пор, как я встречал в Тире кого-то из вашего рода. Какие-то работы в Твердыне. Конечно, они жили в Твердыне, но я видел их однажды на улице. – Он замолчал и снова вздохнул; казалось, этот человек был не в состоянии даже полюбопытствовать, почему еще один огир появился в Тире и с какой вообще целью кто-то из этой компании прибыл в город.
Лысеющий хозяин, чье имя было Джураг Харет, лично проводил гостей в комнаты. Очевидно, шелковое платье Морейн и то, что она прятала свое лицо, в совокупности с жестким лицом Лана и его мечом произвели на хозяина гостиницы впечатление, какое производит знатная леди, сопровождаемая телохранителем, и поэтому они были удостоены его персонального внимания. Перрина он воспринимал, скорее всего, как слугу, Заринэ явно не замечал – к ее явному неудовольствию. А Лойал был для Харета, в конце концов, всего лишь огир. Позвав прислугу, чтобы сдвинуть кровати для Лойала, хозяин предложил Морейн отдельную комнату, где можно обедать и ужинать, если она того пожелает, и женщина с достоинством приняла его предложение.
Все они держались вместе, образовав небольшую процессию в верхних коридорах. Потом Харет, продолжая вздыхать, удалился, оставив своих постояльцев у комнаты Морейн. Стены коридора были покрыты белой штукатуркой, и голова Лойала почти касалась потолка.
– Отвратительный субъект, – пробормотала Заринэ, яростно отряхивая обеими руками пыль со своих узких юбок. – Полагаю, он принял меня за вашу служанку, Айз Седай. Уж на это я не согласна!
– Попридержи язык, – тихо сказал ей Лан. – Если ты произнесешь эти два слова там, где их могут услышать, то горько пожалеешь об этом, девочка.
Она посмотрела на Лана так, будто собралась пререкаться, но его ледяные голубые глаза на этот раз подморозили ее язычок, хотя и не охладили огонек в глазах.
Морейн как будто ничего не слышала. Пристально глядя куда-то в пространство, она мяла свой плащ, словно вытирая руки. И совершенно не сознавала, что делает, – как показалось Перрину.
– Как мы собираемся искать Ранда дальше? – спросил он, но она его, видимо, не слышала. – Что скажете, Морейн?
– От гостиницы не отходите, – через некоторое время ответила она. – Тир – опасный город для тех, кто не знает местных обычаев. Здесь Узор может быть разорван. – Последние слова Морейн произнесла тихо, словно лишь для себя. Немного повысив голос, она продолжила: – Лан, давай посмотрим, что мы можем обнаружить, не привлекая внимания. А вы, остальные, не отходите от гостиницы!
– Не отходите от гостиницы! – передразнила Заринэ, но Айз Седай и Лан уже спускались по лестнице. Однако Заринэ сказала это так тихо, чтобы ни Страж, ни Айз Седай не услышали. Потом она промолвила: – Этот Ранд… Это тот самый, которого ты назвал… – Если она сейчас и напоминала сокола, то это был встревоженный сокол. – И мы в Тире, где в Сердце Твердыни находится… И пророчества гласят… Да спалит меня Свет, та’верен, в такое ли сказание мне хочется попасть?
– Это не сказание, Заринэ. – На мгновение Перрин ощутил ту же безнадежность, которая сквозила в облике хозяина гостиницы. – Колесо вплетает нас в Узор. Ты сама выбрала и сплела свою нить с нашими. Теперь уже слишком поздно извлекать ее обратно.
– О Свет! – опять заворчала Заринэ. – Теперь ты заговорил почти как она !
Перрин оставил Заринэ с Лойалом и пошел отнести вещи в свою комнату. Там стояла низкая кровать, удобная, но маленькая, вполне пригодная, как считали горожане, для слуги; еще умывальник и табуретка; несколько деревянных колышков торчали из потрескавшейся оштукатуренной стены. Когда Перрин вышел из комнаты, в коридоре уже никого не было. Звон молота о наковальню позвал юношу к себе.
Столь многое в Тире казалось странным, что для Перрина стало облегчением войти в кузницу. Первый ее этаж представлял собой одно большое помещение, а вместо задней стены были две широкие створки, открытые во двор, где обычно подковывали лошадей и быков, ремень для которых висел тут же. Молоты стояли на своих подставках, щипцы всех видов и размеров висели на прибитых к стенам брусах, заготовки и ножи для подрезания копыт, а также другие инструменты были аккуратно разложены на деревянных верстаках вместе с долотами, зубилами, всевозможными наковальнями с рогом, прессовочными штампами и прочими приспособлениями кузнечного ремесла. В деревянных ларях лежали болванки из железа и стали различной толщины. Пять точильных колес разной степени шероховатости стояли на плотно утрамбованном полу, в кузнице было шесть наковален и три кузнечных горна с каменными стенками, при каждом – свои мехи, хотя только в одном из них виднелись горящие угли. Бочки для закалки стояли под рукой, наготове и наполненные.
Кузнец стучал молотом по раскаленному до желтизны железу, прихваченному тяжелыми щипцами. У кузнеца были светло-голубые глаза, он носил мешковатые штаны, но длинный кожаный жилет на голой груди и фартук не очень отличались от тех, которые Перрин и мастер Лухан носили дома, в Эмондовом Лугу, а толстые руки и мощные плечи выдавали многие годы работы с металлом. В его темных волосах было так же много седины, как и у мастера Лухана, – насколько Перрин помнил. Несколько жилетов и фартуков висело на стене, – наверное, у кузнеца были ученики или подмастерья, но сейчас их не было видно. От огня горна пахло домом. От горячего железа тоже пахло домом.
Кузнец повернулся и сунул кусок железа, который он обрабатывал, в угли, и Перрин, шагнув вперед, принялся качать мехи. Мастер посмотрел на него, но ничего не сказал. Перрин тянул рукоятку мехов вверх и вниз медленными, уверенными, ровными движениями, поддерживая в горне необходимый жар. Кузнец вернулся к работе с горячим железом, на этот раз – на круглом роге наковальни. Перрин подумал, что, должно быть, он делает скребок для бочки. Молот звенел четкими, частыми ударами.
Мужчина заговорил, не отрываясь от работы:
– Ученик? – Это было единственное, что он произнес.
– Да, – ответил Перрин так же просто.
Кузнец продолжал работать. Он и в самом деле ковал скребок для зачистки внутренности деревянных бочек. Время от времени светлоглазый поглядывал на Перрина. Опустив на мгновение молоток, кузнец подобрал короткую, толстую прямоугольную заготовку и толкнул ее в руку юноши, затем опять поднял молоток и возобновил работу.
– Погляди, что из этого можно сделать, – сказал он Перрину.
Даже не раздумывая, Перрин шагнул к наковальне по другую сторону горна и постучал заготовкой по ее краю. Раздался тонкий звон. Эту сталь не держали долго в вагранке для медленного обжига, и она не набрала большого количества углерода из угля. Перрин кинул заготовку на горячие угли почти во всю длину, попробовал воду из двух бочек, чтобы проверить, в какой из них она подсолена; третья бочка была с оливковым маслом. Затем юноша снял куртку и рубашку, выбрал подходящий по размеру кожаный жилет. По сравнению с ним большинство этих тайренских парней были мелковаты, но Перрин все же отыскал жилет по своим плечам. Найти фартук оказалось проще.
Переодевшись, он повернулся и посмотрел на кузнеца, который продолжал колдовать над своей работой, кивая и улыбаясь самому себе. Но одно лишь то, что Перрин знал, что и как делать в кузнице, еще не свидетельствовало о его умении. Он понимал: ему надо еще доказать мастеру владение кузнечным ремеслом.
Когда Перрин подошел к наковальне с двумя молотами, набором плоских клещей с длинными ручками и с остроконечным зубилом, стальной стержень раскалился до темно-красного цвета, за исключением торчащего из углей краешка. Юноша заработал мехами, следя за тем, как светлеет металл, пока он не стал светло-желтым, почти белым. Затем клещами вытянул из огня заготовку, положил ее на наковальню и взял тот из двух молотов, который был потяжелее. Весом он был, по прикидке Перрина, около десяти фунтов и с большей рукоятью, чем считают необходимым те, кто несведущ в работе с металлом. Перрин держал рукоять молота почти за самый конец – раскаленный металл временами сыплет искрами в отместку за удар, и юноша видел шрамы на руках кузнеца из Круглохолмья, малого весьма беспечного.
Перрин не хотел делать что-то сложное и причудливое. Простая вещь представлялась наиболее уместной. Он начал с того, что сплющил, закруглил концы стержня, затем выковал середину в широкое лезвие, почти такое же толстое, как и сам оригинал, лежащий у бочонка, но подлиннее – в полторы ладони. Когда требовалось, юноша прикладывал металл к углям, поддерживая его бледно-желтый цвет, и вскоре поменял молот на другой, легче первого раза в два. Часть за лезвием Перрин утончил, потом согнул этот кусок на роге наковальни. В полученное кольцо к готовому инструменту прикрепят деревянную ручку. Установив в отверстие наковальни широкое зубило, Перрин положил на него сверху сияющий металл. Один резкий удар молота отрубил готовое изделие. Или почти готовое. Из него получится бондарный струг для подрезания и зачистки верха бочарных клепок, после того как их собьют в бочку. Когда юноша его доделает. Скребок для бочки, над которым работал кузнец, натолкнул Перрина на эту мысль.
Обрубив по горячему, юноша бросил раскаленный металл в бочку с подсоленной водой – для закалки. Неподсоленная вода давала более сильную закалку – для более твердого металла; масло предназначалось для самого мягкого закаливания, это для хороших ножей. И для мечей. О последнем Перрин слышал, но сам никогда не участвовал в изготовлении чего-либо подобного.
Когда металл достаточно остыл – до тускло-серого цвета, – Перрин вынул его из воды и понес к точильным кругам. Неторопливая и недолгая работа с педальными колесами отточила острие до блеска. Юноша снова осторожно нагрел режущую кромку. На этот раз металл стал темнее – соломенно-палевым, бронзовым. Когда бронзовый тон волнами побежал по лезвию, Перрин отложил свое изделие в сторону – охладиться. Потом можно будет заточить режущую кромку. Повторное охлаждение в воде разрушило бы закалку, сделанную Перрином только что.
– Очень аккуратно работаешь, – похвалил кузнец. – Ни одного лишнего движения. Ты ищешь работу? Мои подмастерья бросили учебу, все трое сразу, недоумки бестолковые, а у меня много работы, ты мог бы мне помочь.
– Я не знаю, долго ли пробуду в Тире, – покачал головой Перрин. – Я бы поработал еще немного, если вы не возражаете. Давно уже не работал в кузнице и скучаю по этому делу. Может быть, я успею докончить кое-что из того, что не доделали ваши ученики.
Кузнец громко фыркнул:
– Ты умеешь больше любого из этих увальней! Только и могут, что толкаться да глаза таращить, бормоча о своих ночных кошмарах. Как будто у людей не бывает иногда ночных кошмаров. Конечно, можешь работать здесь сколько захочешь. Да озарит нас Свет, у меня заказы на дюжину тесел и на три бондарных струга, и соседу-плотнику необходимо долото… И вообще, перечислять устанешь. Начни с тесел, посмотрим, сколько успеем сделать до темноты.
Перрин окунулся в работу, на время забыв обо всем, кроме жара металла, звона молота и запаха горна. Но наступил момент, когда он поднял голову и увидел кузнеца – тот сказал, что его зовут Дермид Аджала, – снимающим свой жилет, а двор кузницы уже погруженным в темноту. Весь свет исходил от горна и пары ламп. А на наковальне у одного из холодных горнов сидела Заринэ и наблюдала за Перрином.
– Так ты, кузнец, и вправду кузнец, – сказала она.
– Именно так, госпожа, – одобрительно вставил Аджала. – Говорит, что подмастерье, но работа, которую он проделал сегодня, не всякому мастеру по плечу, вот мое мнение. Прекрасные удары, более чем уверенные и ровные.
Слушая эти похвалы, Перрин переминался с ноги на ногу, и кузнец подбодрил его усмешкой. Заринэ смотрела на обоих с непонимающим видом.
Перрин пошел повесить жилет и фартук на место, но, снимая их, внезапно почувствовал спиной взгляд Заринэ. У него было такое ощущение, словно она прикасалась к нему; на мгновение исходящий от нее травяной запах обдал Перрина волной. Он быстро натянул через голову рубашку, торопливо, кое-как заправил в штаны и рывком надел куртку. Обернувшись, он поймал взглядом одну из тех загадочных улыбок, которые всегда заставляли его нервничать.
– И этим ты собираешься теперь заниматься? – спросила она. – Ты проделал весь этот путь, чтобы снова стать кузнецом?
Аджала помедлил, закрывая двери во двор, и прислушался.
Юноша подобрал тяжелый молот, которым работал. Боек инструмента весил фунтов десять, а ручка была длиной с предплечье Перрина. Минуту он держал этот молот в руках, и его рукам было очень хорошо. В них молот был на своем месте. Кузнец глянул один раз в глаза своего помощника и больше не обращал на них внимания. Какая разница, какого цвета глаза, главное – работа, умение обращаться с металлом, мастерство.
– Нет, – печально проговорил Перрин. – Когда-нибудь, я надеюсь, придет день. Но еще рано. – Он собрался повесить молот в предназначенное для него гнездо на стене.
– Возьми его себе, – сказал Аджала, кашлянув. – Не в обычае у меня раздавать хорошие молоты, но… Сегодня ты переделал работу, которая стоит намного больше, чем этот молот, и, может быть, он поможет тебе «когда-нибудь». Знаешь, парень, если я и видел кого, кто рожден для кузнечного молота в руках, так это ты. Так бери его. Бери, он твой.
Перрин сжал ручку молота. В руке инструмент чувствовался как нельзя лучше.
– Спасибо, – сказал он. – Я даже не могу выразить, как много это для меня значит!
– Только не забывай про свое «когда-нибудь», парень. Помни об этом.
Когда они вдвоем вышли из кузницы. Заринэ посмотрела на Перрина и спросила:
– Кузнец, а ты представляешь, какие все вы, мужчины, странные? Нет, я и не надеялась, что ты это понимаешь.
Она бросилась вперед, оставив его почесывать затылок одной рукой и сжимать молот – другой.
Никто в общей зале гостиницы не обратил особого внимания на парня с золотистыми глазами, который нес в руке кузнечный молот. Перрин поднялся в свою комнату, напомнив себе обязательно зажечь сальную свечу. Его колчан и топор висели на том же деревянном колышке, вбитом в оштукатуренную стену. Юноша взвесил топор в одной руке и молот – в другой. По весу топор с лезвием в виде полумесяца и толстым шипом был фунтов на пять-шесть легче молота, но Перрину казалось, что он в десять раз тяжелее. Переложив топор в петлю у себя на поясе, он поставил молот на пол под деревянным колышком, прислонив его ручку к стене. Рукоять топора и ручка молота почти соприкасались – два куска дерева одинаковой толщины. Два куска металла почти одного веса. Перрин долго сидел на табуретке, пристально глядя на них. Он все еще не отрывал взгляда от молота и секиры, когда в дверь просунул голову Лан:
– Идем, кузнец! Надо кое-что обсудить.
– Я и есть кузнец, – ответил Перрин, и Страж нахмурился:
– Что, тоже зима на мозги подействовала? Нечего косо смотреть на меня, кузнец. Если ты не в силах больше нести свою ношу, то рискуешь стянуть с горы всех нас.
– Я в силах нести все, что надо, – проворчал Перрин. – Все, что нужно, я сделаю. Что тебе нужно?
– Ты, кузнец. Ты мне нужен. Разве не слышал? Пойдем, фермерский сынок.
Прозвище, которым так часто называла его Заринэ, заставило юношу сейчас же сердито вскочить с места, но Лан уже отвернулся. Перрин выскочил за ним в коридор и быстро пошел в ту часть здания, которая выходила окнами на улицу. Он намеревался заявить Стражу, что уже вдосталь наслушался и «кузнеца», и «фермерского сынка» и что его имя – Перрин Айбара. Страж нырнул в отдельную, единственную в гостинице столовую. Окна этой небольшой комнаты смотрели на улицу. Перрин поспешил за ним.
– А теперь слушай, Страж, я…
– Слушать будешь ты, Перрин, – прервала его Морейн. – Помолчи и слушай. – Лицо женщины было спокойным, но ее глаза казались такими же мрачными, как и голос.
Перрин сразу и не заметил, что в комнате были и другие, кроме него самого и Стража, который теперь стоял, опершись рукой о полку неразожженного камина. Посреди комнаты за столом из цельного черного дуба сидела Морейн. Ни один из стульев с высокими резными спинками не был занят. В другом конце комнаты, напротив Лана, с угрюмым видом прислонилась к стене Заринэ, а Лойал просто уселся на полу, поскольку ни один из стульев ему не подходил.
– Я рада, что ты решил присоединиться к нам, фермерский сынок, – саркастически заметила Заринэ. – Морейн ничего не хотела говорить, пока ты не придешь. Только смотрит на нас, будто решает, кому из нас вскоре придется умереть. Я…
– Замолчи! – резко сказала Морейн. – Один из Отрекшихся – в Тире. Благородный лорд Самон – это Бе’лал.
Перрин задрожал. Лойал зажмурился и простонал:
– Я мог бы оставаться в стеддинге! Наверное, я был бы вполне счастлив. Женат, кого бы мать для меня ни выбрала. Она прекрасная женщина, моя мать, и плохой жены для меня не нашла бы! – Казалось, уши совсем потерялись в его лохматой шевелюре.
– Ты можешь вернуться в стеддинг Шангтай, – ответила Лойалу Морейн. – Сейчас же уезжай, если хочешь. Задерживать тебя я не стану.
Лойал открыл один глаз:
– Я могу ехать?
– Если желаешь, – подтвердила она.
– О! – Огир открыл второй глаз и почесал щеку толстыми пальцами, похожими на колбаски. – Я полагаю… полагаю… если у меня есть выбор… я останусь со всеми вами. Я уже сделал очень много записей, но недостаточно, чтобы закончить мою книгу, и я не хочу покидать Перрина и Ранда…
Морейн прервала его холодным тоном:
– Хорошо, Лойал. Я рада, что ты остаешься с нами. Я с удовольствием воспользуюсь любыми знаниями, которыми ты обладаешь. Но пока дело не сделано, у меня нет времени выслушивать твои жалобы!
– Я так понимаю, – неуверенно произнесла Заринэ, – что у меня нет возможности покинуть вас? – Она взглянула на Морейн и вздохнула. – Видимо, нет. Кузнец, если я пройду через все это и останусь жива, ты мне за все заплатишь.
Перрин ошалело уставился на нее. «Я?! Эта глупая женщина думает, что во всем виноват я? Я, что ли, просил ее идти?»
Он открыл было рот, но поймал взгляд Морейн и прикусил язык. Помолчав, юноша спросил:
– Это он преследует Ранда? Чтобы остановить его или убить?
– Я полагаю, что нет, – тихо ответила Морейн. Ее голос напоминал холодную сталь. – Боюсь, что он хочет позволить Ранду войти в Сердце Твердыни и взять Калландор, а потом отнять меч у Ранда. Боюсь, что он намерен убить Возрожденного Дракона тем оружием, которое предназначено возвестить о нем.
– Мы опять должны бежать? – спросила Заринэ. – Как из Иллиана? Я никогда не думала о том, чтобы то и дело пускаться в бегство, но когда я давала клятву охотника, то думать не думала найти Отрекшегося.
– На этот раз, – сказала Морейн, – бежать нам нельзя. Мы не имеем права бежать. Миры и время держатся на Ранде, на Драконе Возрожденном. На этот раз мы будем сражаться.
Перрин с тяжелым чувством уселся на стул.
– Морейн, вы сейчас говорите столько всего такого, – произнес он, – о чем раньше и думать запрещали, не то что вслух промолвить. Вы защитили  эту комнату, чтобы никто не услышал, о чем в ней говорят? Да?
Когда Морейн покачала головой, он так впился пальцами в край столешницы, что черный дуб затрещал.
– Я даже о мурддраале говорить не буду, Перрин. Никому не ведома сила Отрекшегося, кроме того, что Ишамаэль и Ланфир были самыми сильными; но даже слабейший из них за милю, а то и больше, почувствует любую защиту, которую я могла бы поставить. И разорвет всех нас в клочья за несколько секунд. Возможно, даже не сходя с места.
– Вы говорите, он может вязать из вас узлы? – пробормотал Перрин. – Свет! Что же вы предлагаете делать? Как мы вообще можем что-либо предпринимать?
– Даже Отрекшемуся не устоять против погибельного огня, – ответила Морейн.
Перрин подумал, не упомянутым ли огнем она истребила гончих Тьмы. Тот эпизод, которому он был свидетелем, и сказанные тогда Морейн слова по-прежнему вызывали в нем беспокойство.
– В прошлом году, Перрин, я узнала очень многое. И я… более опасна, чем тогда, когда пришла в Эмондов Луг. Если я сумею подойти достаточно близко к Бе’лалу, то смогу поразить его. Но если он первым заметит меня, то уничтожит нас всех задолго до того, как у меня появится возможность нанести ему удар. – Она взглянула на Лойала. – А что ты можешь сказать о Бе’лале?
Перрин в замешательстве заморгал: «Лойал?»
– Почему вы его спрашиваете? – гневно взорвалась Заринэ. – Сначала вы говорите кузнецу, что намерены втянуть нас в битву с одним из Отрекшихся! С Отрекшимся, который способен убить всех нас до того, как мы даже подумать о чем-нибудь успеем! И тут же спрашиваете о нем у Лойала? – Огир нетерпеливо пробормотал имя, которое взяла для себя Заринэ: «Фэйли! Фэйли!», но она даже не прервала свою речь. – Я была уверена, что Айз Седай знают все. О Свет, по крайней мере, я-то достаточно умна, чтобы не заикаться о сражении с кем-либо до тех пор, пока не узнаю о нем все, что могу узнать! Вы… – Под взглядом Морейн она прервала свою пламенную речь, продолжая что-то бормотать.
– Огиры, – холодно промолвила Айз Седай, – о многом помнят, девочка. Со времен Разлома Мира у людей сменилось намного больше ста поколений, но у огир – меньше тридцати. То, что нам неизвестно, можно узнать из их рассказов и преданий. А теперь рассказывай, Лойал. Все, что ты знаешь о Бе’лале. И желательно короче. Мне нужна твоя долгая память, а не долгое предисловие.
Лойал откашлялся, прочищая горло, – этот звук сильно напоминал громыхание дров, катящихся вниз по крутому желобу.
– Бе’лал! – Его уши выскочили из шевелюры, подобно крылышкам колибри, потом снова спрятались. – Я не знаю, что неизвестное вам может быть в наших преданиях. О нем не часто упоминают, рассказывают только о разрушении Зала слуг как раз перед тем, как Льюс Тэрин Убийца Родичей и Сто спутников заточили его вместе с Темным. Джаланда, сын Ариеда, сына Койама, писал, что его прозвали Завистливым, что он покинул Свет, поскольку завидовал Льюису Тэрину, и что он завидовал Ишамаэлю и еще Ланфир. В «Исследовании Войны Тени» Мойлин, дочь Хамады, дочери Джуендан, назвала Бе’лала Плетущим Сети, но почему – я не знаю. Она упомянула, что он, играя в камни с Льюсом Тэрином, выигрывал, чем всегда хвастался. – Лойал посмотрел на Морейн и опять загрохотал: – Я стараюсь быть кратким. Но я не знаю о нем ничего особо важного. Несколько писателей говорят, что Бе’лал и Саммаэль оба были во главе битвы против Темного, до того как покинули Свет, и оба мастерски владели мечом. Честно, это все, что я знаю. Возможно, о нем говорится в других книгах, других преданиях, но я их не читал и не слышал. О Бе’лале не часто упоминают. Мне жаль, что я не смог сообщить вам ничего полезного.
– А может быть, и сообщил, – задумчиво сказала Морейн. – Я не знала этого имени – Плетущий Сети. Или того, что он завидовал Дракону так же, как и своим сотоварищам в Тени. Это подтверждает мои подозрения, что он хочет овладеть Калландором. Вот, должно быть, причина, по которой он выбрал для себя роль благородного лорда Тира. А прозвище Плетущий Сети… оно выдает его как интригана, методичного и терпеливого хитреца. Ты хорошо сделал, что рассказал об этом, Лойал.
На мгновение губы Лойала растянулись в довольной улыбке, затем уголки его рта опять уныло опустились.
– Я не стану притворяться, что не боюсь, – неожиданно вмешалась Заринэ. – Только дурак не стал бы бояться Отрекшегося. Но я поклялась, что буду с вами. И отступать не намерена. Вот и все, что я хотела сказать.
Перрин с сомнением покачал головой: «Она точно сумасшедшая. Вот я бы не хотел попасть в эту компанию. Мне бы лучше снова оказаться дома и работать в кузнице мастера Лухана». Но вслух он произнес:
– Если он внутри Твердыни, если он ждет там Ранда, мы должны пробраться туда, раз хотим приблизиться к нему. Как мы попадем в Твердыню? Все беспрестанно повторяют, что никто не войдет в Твердыню без соизволения благородных лордов. А глядя на крепость, я не представляю себе, как можно проникнуть туда иначе, чем через ворота.
– Ты туда и не пойдешь, – сказал Лан. – Пойдем только я и Морейн. Чем больше народу, тем труднее туда попасть. Какой бы путь в Твердыню я ни выбрал, уверен, что он не будет легким даже для двоих.
– Гайдин… – решительно заговорила Морейн, но Страж прервал ее не менее уверенным голосом:
– Мы идем вместе, Морейн. В этот раз я не намерен стоять в стороне.
Спустя мгновение она кивнула, соглашаясь. Перрину показалось, что Лан сразу расслабился.
– А всем остальным лучше бы выспаться, – продолжал Страж. – Мне нужно изучить Твердыню снаружи. – Он немного помолчал. – Есть еще одна вещь, которую я вспомнил, слушая ваши разговоры. Так, мелочь, Морейн, но она должна означать что-то, чего я не понимаю. В Тире появились Айил.
– Айил! – воскликнул Лойал. – Невозможно! Весь город был бы в панике, если бы хоть один айилец прошел в ворота.
– Я не сказал, что они расхаживают по улицам, огир. На крышах среди каминных труб города прятаться не труднее, чем в Пустыне. Я видел не меньше троих, хотя никто больше в Тире их, кажется, не заметил. А если я видел троих, будьте уверены, что тех, кого я не видел, во много раз больше.
– Для меня это ничего не означает, – медленно проговорила Морейн. – Перрин, почему ты так хмуришься?
А Перрин и не знал, что хмурится, и этот вопрос был для него неожиданностью.
– Я думал об этом айильце в Ремене, – признался Перрин. – Он говорил, что, когда Твердыня падет, айильцы покинут Трехкратную землю. Это ведь Пустыня, да? Он сказал, что это такое пророчество.
– Я изучила каждое слово пророчеств о Драконе, – тихо произнесла Морейн, – во всех имеющихся переводах. И там нет ни единого упоминания об Айил. Мы неуверенно и вслепую делаем шаг к нашей цели, пока Бе’лал плетет свои тенета, а Колесо сплетает Узор вокруг нас. Но кто тогда Айил – паутина Бе’лала или плетение Колеса? Лан, ты должен отыскать для меня путь в Твердыню! И быстро. Да, для нас. Быстро отыщи путь для нас.
– Как прикажете, Айз Седай, – ответил он тоном скорее теплым, чем официальным.
И Страж исчез за дверью. Морейн хмуро смотрела на стол, взор ее туманили раздумья.
Заринэ подошла к Перрину и, склонив голову набок, спросила:
– А что собираешься делать ты, кузнец? Кажется, нас оставляют здесь ждать неизвестно чего и следить в щелку, пока они пускаются в авантюру. Ты не думай, я не жалуюсь.
Как раз в последнем-то Перрин и сомневался.
– Сначала, – ответил юноша, – я собираюсь немного подкрепиться. А потом намерен подумать о молоте.
«И постараюсь понять, как я к тебе отношусь, Соколица».

Глава 51. Наживка для сети

Краем глаза Найнив заметила на залитой солнцем улице высокого мужчину с рыжеватыми волосами, в развевающемся коричневом плаще. Ей показалось, что тот где-то неподалеку, но как только она повернулась и взглянула туда из-под широких полей голубой соломенной шляпы, которую дала ей Айлгуин, между Найнив и рыжеволосым вклинился запряженный быками фургон. Когда же фургон прогромыхал мимо, мужчины уже нигде не было видно. Найнив была почти уверена, что у него за спиной висел деревянный футляр с флейтой, а одежда этого человека совершенно отличалась от местной, тайренской. «Не может того быть, что это Ранд. Если я постоянно вижу его во сне, это совсем не означает, что он собирается пройти весь долгий путь сюда от равнины Алмот».
Один из торопившихся мимо нее босоногих носильщиков, за спиной которого из корзины торчала дюжина больших серпообразных рыбьих хвостов, внезапно споткнулся и упал, а вся серебристо-чешуйчатая рыба полетела через его голову. Он шлепнулся на четвереньки прямо в грязь и вылупился на выпавшую рыбу. Возле бедняги образовался аккуратный кружок из воткнувшихся головой в грязь рыбин, длинных, с узкими телами. Даже кое-кто из прохожих ошеломленно воззрился на невиданное чудо. Бедолага медленно поднялся на ноги, не обращая внимания на то, что весь перемазан грязью. Спустив с плеч корзину, он стал торопливо собирать рыбу, качая головой и бормоча что-то себе под нос.
Найнив несколько мгновений с изумлением наблюдала странную картину, но надо было заканчивать дело с этим разбойником, у которого было совершенно коровье лицо. Он стоял перед ней в дверях своей лавки, и за его спиной во множестве свисали с железных крючьев кровавые куски мяса. Найнив дернула свою косу и в упор поглядела на парня.
– Очень хорошо! – сказала она резко. – Я это возьму, но, если в том куске, что ты мне сторговал, окажется мало мяса, я с тобой никаких дел больше иметь не буду!
Торговец равнодушно пожал плечами, взял ее монеты и завернул жирный кусок баранины в салфетку, которую она вытащила из корзины. Опуская завернутое мясо на дно корзины, Найнив сердито смотрела на мясника, но это не произвело на него никакого впечатления.
Найнив стремительно повернулась, намереваясь уйти, – и чуть не упала. Она никак не могла привыкнуть к колодкам на ногах, они постоянно увязали в уличной грязи, и девушка то и дело спотыкалась. Найнив не могла понять, как все эти люди с ними управляются. Она надеялась, что солнце в конце концов подсушит землю, но у нее было такое ощущение, что грязь в Мауле – явление постоянное.
Осторожно ступая, Найнив пошла обратно, к дому Айлгуин, что-то вполголоса приговаривая. Цены бешено росли, качество товара просто ужасное, на что почти никто не обращал внимания, это не волновало ни покупателей, ни продавцов. Проходя мимо, Найнив с облегчением заметила женщину, которая орала на лавочника и махала подгнившим красновато-желтым фруктом, – названия его Найнив не знала; здесь продавали очень много фруктов и овощей, о которых она и не слышала. Разгневанная особа призывала всех и каждого взглянуть, какую дрянь всучил ей торговец, но тот лишь устало смотрел на нее, даже не давая себе труда огрызнуться.
Найнив знала, что имелось некоторое оправдание такой дороговизне. Илэйн разъяснила ситуацию относительно зерна, которое съели крысы в амбарах, потому что никто в Кайриэне не мог его купить, она также обрисовала ту значимость, которую со времен Айильской войны приобрела для Тира торговля зерном с Кайриэном. Но ничто не оправдывало той повальной апатии, когда буквально каждый готов был лечь и умереть. Найнив довелось видеть уничтоженные ураганом посевы в Двуречье, и она помнила, как саранча поедала их под корень, и как болезнь-черноязычница косила стада овец, и как пятнистая ржа губила табак, так что было нечего продавать, когда приходили купцы из Байрлона. Она помнила, как два года подряд было совсем туго с едой, выручали только старый ячмень и жидкий суп из репы, и охотники были счастливы принести домой хотя бы тощего кролика, но народ Двуречья не падал духом от всех этих напастей, а возвращался к работе. А здешний люд пережил всего один плохой год, к тому же рыбный промысел и прочая торговля процветали. Да, у Найнив не хватало сил все это терпеть. Но беда заключалась в том, что она понимала – терпеть-то нужно. Понятно, они – странный народ, со странной для нее жизнью и обычаями, а поведение, которое Найнив воспринимала как раболепие, они считали само собой разумеющимся, даже Айлгуин и Сандар. Найнив же просто нужно набраться терпения.
«Если уж быть терпеливой с ними, то почему и не с Эгвейн?» Найнив решила пока об этом не думать. Девчонка вела себя из рук вон плохо, грубила, огрызалась на вполне разумные предложения, возражала в ответ даже на самые очевидные вещи. Даже когда было совершенно ясно, что нужно делать, Эгвейн требовала доказать необходимость каждого поступка. Найнив не привыкла убеждать людей, особенно тех, кому в свое время меняла пеленки. А то, что она была старше Эгвейн всего на семь лет, в расчет не принималось.
«Все из-за тех дурных снов, – говорила себе Найнив. – Не могу понять, что они означают, а теперь мы с Илэйн тоже их видим, и я все равно не понимаю смысла этих сновидений, и Сандар не хочет ничего говорить, кроме того, что он ищет, а я так измучена, что… готова уже плюнуть на все это!» Она дернула себя за косу так сильно, что ей стало больно. По крайней мере, Найнив сумела убедить Эгвейн не использовать вновь тер’ангриал, убрать кольцо в сумку, а не носить на теле. Если Черные Айя были в Тел’аран’риоде… Она не хотела думать о такой возможности. «Мы непременно найдем их!»
– Я им покажу! – пробормотала Найнив. – Пытаться продать меня, как овцу! Охотиться за мной, как за зверем! На этот раз я охотник, а не кролик! Эта Морейн! Если бы она не пришла в Эмондов Луг, я бы научила Эгвейн всему, чему надо. И Ранд… Я бы… Я бы что-нибудь сделала.
Найнив понимала, что все это было неправдой и ничего уже не изменить, и злилась еще больше. Она ненавидела Морейн почти так же, как Лиандрин и Черных Айя, возможно, так же сильно, как она ненавидела шончан.
Женщина завернула за угол, и Джуилин Сандар едва успел отскочить в сторону, не то она сшибла бы его с ног. Он чуть было не оступился на своих колодках, хотя уже давно к ним привык и ходил на них весьма ловко, и только посох спас его от падения лицом в грязь. Как узнала Найнив, это бледно-желтое узловатое дерево у него в руках называлось бамбук и было прочнее, чем казалось на первый взгляд.
– Госпожа… э-э… госпожа Мариим, – растерянно промолвил Сандар, восстанавливая равновесие. – Я… искал вас. – На его лице вспыхнула нервная улыбка. – Вы сердитесь? Почему вы так хмуро на меня смотрите?
– Я не на вас сердилась, мастер Сандар. – И она согнала мрачные морщины со лба. – Мясник… Впрочем, не имеет значения. Так почему вы меня ищете? – Найнив затаила дыхание. – Вы их нашли?
Ловец воров осмотрелся, будто подозревал, что прохожие могут подслушать.
– Да, – заговорил он. – Да, вы должны пойти со мной. Остальные уже ждут. Они и матушка Гуенна.
– Почему вы так нервничаете? Те женщины не прознали, что вы ими интересовались? – резко спросила она. – Что вас так напугало?
– Нет! Нет, госпожа! Я… я не раскрыл себя. – Его глаза снова стрельнули по сторонам, он шагнул к ней поближе, и его голос упал до задыхающегося, нетерпеливого шепота. – Эти женщины, которых вы ищете, они – в Твердыне! Гостьи благородного лорда! Благородного лорда Самона! Почему вы назвали их воровками? Это же благородный лорд Самон! – почти завизжал Сандар. Лицо у него покрылось потом.
«В Твердыне! С благородным лордом! Свет, как же мы теперь доберемся до них?» Найнив с усилием подавила свое нетерпение.
– Не волнуйтесь, – сказала она, успокаивая ловца воров. – Не нервничайте и расслабьтесь, мастер Сандар. Мы все вам объясним.
«Надеюсь, что мы сумеем все объяснить. Свет, а если он побежит в Твердыню и скажет этому благородному лорду, что мы их ищем?..»
– Пойдемте со мной в дом матушки Гуенны. Джозлин, Карила и я расскажем вам всю правду. Идемте!
Сандар кротко и беспокойно кивнул и пошел рядом, укоротив шаг, давая возможность женщине управляться со своими колодками. У него был такой вид, словно он хочет сбежать.
Подойдя к дому Мудрой, Найнив направилась к задней двери. Никто не пользовался парадным входом, как успела заметить Найнив, даже сама матушка Гуенна. Лошади были привязаны к бамбуковой ограде – подальше от смокв Айлгуин и от ее овощных грядок. Седла и уздечки хранились в доме. В первый раз Найнив не остановилась погладить нос Гайдина и не сказала ему, что он хороший парень – и более понятливый, чем его тезка. Сандар замешкался у двери и принялся соскабливать грязь с колодок концом своего посоха, а женщина поспешила в дом.
На одном из стульев с высокой спинкой сидела Айлгуин Гуенна, руки ее были плотно прижаты к бокам. Глаза седовласой женщины почти вылезли из орбит от гнева и страха, она яростно боролась с чем-то, но ни один ее мускул не шевелился. Чтобы понять происходящее, Найнив не понадобилось вмиг обострившимися чувствами улавливать еле различимое плетение Воздуха. «Свет, они нас нашли! Чтоб тебе сгореть, Сандар!»
Ярость переполнила ее и снесла внутренний барьер, что обычно удерживал Найнив от Силы; и пока корзина падала из ее рук, Найнив стала белым цветком на кусте терновника, раскрываясь, чтобы слиться с саидар, раскрываясь… И вдруг – ощущение, будто она с разбегу налетела на другую стену, стену из прозрачного стекла: Найнив могла чувствовать Истинный Источник, но стена преграждала доступ всему, кроме боли от невозможности наполнить себя Единой Силой.
Корзина, ударившись о пол, подпрыгнула, а дверь позади Найнив открылась, и вошла Лиандрин, сопровождаемая черноволосой женщиной с седой прядью над левым ухом. Они были в длинных ярких шелковых платьях, обнажающих плечи, и сияние саидар окружало их.
Лиандрин оправила свое красное платье и улыбнулась пухлым ротиком, похожим на розовый бутон. Ее кукольное личико излучало удовольствие.
– Ну что, дичок, – заговорила она, – ты видишь, у тебя нет…
Найнив изо всех сил ударила ее по губам. «Свет, нужно убираться отсюда». И тут же наотмашь тыльной стороной ладони врезала Рианне так, что брюнетка с рычанием шмякнулась на свой обтянутый зеленым шелком огузок. «Они наверняка привели и других, но если я выскочу за дверь, если сумею отбежать достаточно далеко, чтобы им не удалось отсечь меня от Источника, то я смогу что-нибудь сделать». Найнив со всей силы толкнула Лиандрин, отпихивая ее от двери. «Только бы не дать отрезать себя от Источника, тогда я…»
Удары невидимых кулаков и палок посыпались на нее со всех сторон. Ни Лиандрин с разбитым в кровь ртом, теперь угрюмо сжатым, ни Рианна, с растрепанными волосами и таким же беспорядком в одежде, даже рук не поднимали. Найнив чувствовала токи сплетенного вокруг нее Воздуха так же, как она ощущала обрушивающиеся на нее удары. Она все еще боролась, стараясь прорваться к двери, но поняла, что уже упала на колени, а невидимые удары не прекращались, невидимые палки и кулаки колотили ее по спине, по животу, по голове и бедрам, по плечам, по груди, по рукам и ногам. Застонав от боли, Найнив свалилась на бок и свернулась калачиком, стараясь хоть так защитить себя. «О-о, Свет, я пыталась! Эгвейн! Илэйн! Я боролась! Я дралась как могла! Они не услышат моих криков! Чтоб вам сгореть, забейте меня до смерти, но я не закричу!»
Удары прекратились, но Найнив не могла унять дрожь. Она чувствовала себя избитой с головы до ног, все ее тело, казалось, превратилось в сплошной синяк.
Лиандрин, шурша шелками, подошла и нагнулась к поверженной женщине, обхватившей руками колени. Она вытерла кровь с губ, и ее темные глаза смотрели жестко, но сейчас она уже не светилась от удовольствия.
– Ты, видимо, слишком тупа, чтобы осознать, что тебя одолели, дичок. Ты дралась так же дико, как и другая глупая девчонка, эта Эгвейн. Она так рассвирепела, будто с ума сошла. Вы все должны научиться подчиняться. И вас научат  подчиняться!
Найнив дрожала, но снова потянулась к саидар. У нее не было никакой надежды, но должна же была она что-то делать. Превозмогая боль, она напрягла все свои силы… и натолкнулась на невидимый щит. Глаза Лиандрин опять сверкнули мрачным весельем, она торжествовала, как мерзкий ребенок, отрывающий крылья у бабочек.
– По крайней мере, вот от этой нам нет никакой пользы, – заметила Рианна, стоя рядом с Айлгуин. – Я остановлю ей сердце.
Глаза старой женщины от ужаса почти вылезли из орбит.
– Нет! – Короткие, цвета меда косички Лиандрин мотнулись, когда она резко повернула голову. – Всегда ты убиваешь слишком быстро, а воспользоваться мертвыми может только Великий повелитель. – Она улыбнулась Айлгуин, удерживаемой на стуле невидимыми путами. – Старуха, ты видела солдат, которые пришли вместе с нами. Ты знаешь, кто ждет нас в Твердыне. Благородный лорд Самон! Он будет недоволен, если ты станешь болтать о том, что сегодня произошло в твоем доме. Если же будешь держать язык за зубами, то не умрешь и, может быть, даже снова когда-нибудь послужишь ему. Если проговоришься, то будешь служить Великому повелителю Тьмы, но уже только из могилы. Что ты выбираешь?
Айлгуин качнула головой. Она тряхнула своими седыми локонами и открыла рот.
– Я… я буду молчать, – покорно сказала она и посмотрела на Найнив со смущением и стыдом. – Что хорошего будет от того, что я заговорю? Благородному лорду стоит лишь бровь приподнять, чтобы я осталась без головы. Что хорошего будет от этого для тебя, девочка? Что толку?
– Все верно, – устало ответила Найнив. «Да и кому она может сказать? Все, что она в состоянии сделать, – это умереть». – Я знаю, вы бы помогли, если б могли.
Рианна рассмеялась, запрокинув голову. Айлгуин, освобожденная от невидимого плена, тяжело осела на стуле и сидела неподвижно, уставившись на свои руки, лежащие на коленях.
Взяв Найнив под руки, Лиандрин и Рианна подняли ее на ноги и подтолкнули к выходу.
– Столько беспокойства от тебя, – процедила черноволосая злым голосом, – и я заставлю вылезти из кожи и танцевать все твои кости.
Найнив чуть не рассмеялась: «Какое от меня беспокойство?» Она была отрезана щитом от Истинного Источника. Ушибы так болели, что бедняжка даже стоять не могла. Что бы она ни предприняла, эта парочка пресечет все, будто детский каприз. «Но мои синяки заживут, чтоб вам всем сгореть, а рано или поздно вы на чем-то да поскользнетесь! И вот тогда-то…»
В передней был еще кое-кто. Два здоровенных солдата в круглых, окованных по краю шлемах с гребнями и в сияющих кирасах поверх красных мундиров с рукавами-буфами. Лица мужчин покрылись потом, а их темные глаза блуждали, будто они были испуганы не меньше самой Найнив. Рядом стояла Амико Нагойин, стройная и хорошенькая, с лебединой шеей и матовой кожей, с невинным видом девочки, собирающей цветы. И Джойя Байир, с очень дружелюбным выражением лица; несмотря на гладкие щеки и непоколебимое спокойствие женщины, которая долго работала с Силой, ее лицо было очень похоже на лицо бабушки, приветливо встречающей любимых внуков, но возраст не отозвался сединой в ее темных волосах и не покрыл морщинами кожу. А серые глаза этой женщины напоминали глаза мачехи из сказки, в которой злодейка убивает детей своего мужа от первой жены. Обе женщины, и Амико, и Джойя, сияли Силой.
Между двумя Черными сестрами стояла Илэйн – синяк под глазом, щека опухла, рассеченная губа кровоточит, один рукав платья наполовину оторван.
– Прости меня, Найнив, – глухо сказала она, еле двигая челюстью. – Мы их заметили только тогда, когда стало слишком поздно.
Эгвейн неподвижной грудой лежала на полу, ее лицо, все в синяках, опухло и стало неузнаваемым. Когда вошли Найнив и сопровождающие ее Черные Айя, один из солдат поднял Эгвейн и закинул себе на плечо. Она безвольно повисла, как полупустой мешок с ячменем.
– Что вы с ней сделали? – вскрикнула Найнив с негодованием. – Сгореть вам, что… – Что-то невидимое сильно ударило ее по губам, и на мгновение в глазах у нее потемнело.
– Так-так, – сказала Джойя Байир с улыбкой, но смотрела она холодно и зло. – Я не потерплю ни вопросов, ни ругательств. – Голос ее был неестественно добрый. – Ты будешь говорить только тогда, когда к тебе обратятся.
– Я уже упоминала об этой драчливой девчонке, – прошипела Лиандрин. – Пусть это послужит тебе уроком. Если вздумаешь причинить еще какое-либо беспокойство, с тобой обойдутся так же нежно!
Найнив до боли хотелось хоть чем-нибудь помочь Эгвейн, но ее уже выталкивали на улицу. Она вынудила Черных сестер толкать себя; это была бесполезная уловка, попытка сопротивления, какой-никакой отказ идти у них на поводу, и все это Найнив могла сейчас выразить только таким способом.
На грязной улице было немноголюдно, как будто горожане предпочитали отсиживаться по домам или еще где-нибудь, а редкие прохожие суетливо спешили по другой стороне улицы, не глядя на сверкающую черным лаком карету, запряженную шестеркой белых, как на подбор, лошадей с высокими белоснежными плюмажами на сбруе. Кучер, одетый, как и солдаты, но без доспехов и меча, сидел на облучке, а его сопровождающий открыл дверцу, как только солдаты и женщины вышли из дома. На дверце кареты Найнив успела разглядеть нарисованный герб. Рука в серебряной латной перчатке, сжимающая в кулаке зигзаги символических молний.
Девушка решила, что это, наверное, герб благородного лорда Самона. «Он должен быть приспешником Тьмы, раз имеет дело с Черными Айя. Испепели его Свет!» Но еще больше заинтересовал Найнив мужчина, упавший на колени в грязь перед дверью дома.
– Чтоб ты сгорел, Сандар!.. Почему?.. – Найнив дернулась, когда что-то словно деревянной палкой ударило ее по спине.
Джойя Байир укоряюще улыбнулась и погрозила Найнив пальчиком:
– Ты должна вести себя уважительно, дитя. Не то лишишься языка.
Лиандрин рассмеялась. Запустив руку в черные волосы Сандара, она резко запрокинула ему голову. А он вытаращился на нее глазами верного пса – или шавки, ожидающей пинка.
– Не будь слишком сурова к этому мужчине. – Она даже слово «мужчина» произнесла как «собака». – Его пришлось… убедить… служить нам. Но я умею убеждать, верно? – Лиандрин снова засмеялась.
Сандар смущенно взглянул на Найнив и произнес:
– Я был обязан сделать это, госпожа Мариим. Меня… заставили.
Лиандрин дернула его за волосы, и он опять уставился на нее беспокойным собачьим взглядом.
«О Свет! – подумала Найнив. – Что они с ним сделали? Что они собираются сделать с нами?»
Ее и Илэйн грубо втиснули в карету, Эгвейн мешком кинули между ними, голова девушки безвольно болталась. Лиандрин и Рианна влезли следом за пленницами и расположились на заднем сиденье. Сияние саидар по-прежнему окружало их. Куда делись остальные – Найнив в этот момент не очень-то волновало. Она хотела помочь Эгвейн, дотронуться до нее, облегчить ее страдания, но не могла пошевелить ни одним мускулом ниже шеи, чтобы ее не пронзила боль. Потоки Воздуха запеленали трех девушек, подобно туго стянутым одеялам. Карета тронулась, на грязной улице ее мотало из стороны в сторону, несмотря на кожаные рессоры.
– Если вы с ней что-то сделали… – «Свет, я вижу, что́ они с ней сделали. Почему я не могу сказать, что хочу?» Но Найнив было так же трудно выдавливать из себя слова, как и приподнять руку. – Если вы ее убили, я не успокоюсь, пока вас всех не переловят, как бешеных собак!
Рианна сердито посмотрела на нее, а Лиандрин только фыркнула:
– Не будь круглой дурой, дикарка! Вы нам нужны живыми. На дохлую наживку никого не поймаешь.
«Наживка? Для чего? Для кого?»
– Ты сама дура, Лиандрин! Ты что, думаешь, мы тут одни? Что нас здесь только трое, тех, которые даже не Айз Седай? Мы – приманка, Лиандрин. А вы угодили в ловушку, точно жирные куропатки!
– Не говори ей! – встряла Илэйн; Найнив моргнула и лишь потом поняла, что Илэйн ей подыгрывает. – Если позволишь гневу овладеть собой, ты выдашь то, чего им нельзя знать! А они должны доставить нас внутрь Твердыни. Они должны…
– Молчи! – перебила ее Найнив. – Теперь уже ты  болтаешь лишнее!
Несмотря на свои синяки, Илэйн ухитрилась изобразить смущение.
«Пусть они чуток поломают голову», – подумала Найнив.
Но Лиандрин только улыбнулась.
– Поскольку ваша роль в качестве приманки кончилась, – сказала она, – вы расскажете нам все. Вы сами захотите все рассказать. Говорят, когда-нибудь вы станете очень сильными, но я сделаю так, что вы всегда будете мне подчиняться. Это будет сделано даже до того, как великий господин Бе’лал осуществит свои планы относительно вас. Он посылает за мурддраалами. За тринадцатью мурддраалами. – Губы, похожие на бутон розы, смеялись, произнося последние слова.
Найнив почувствовала, как сжимается ее желудок. Один из Отрекшихся! Ее мозг оцепенел от потрясения. «Темный и все Отрекшиеся заключены в Шайол Гул, заключены Создателем в самый миг Творения». Но катехизис не помог; Найнив слишком хорошо знала, сколь многое в нем не соответствует истине. И тут до нее дошел и смысл всего остального. Тринадцать мурддраалов. И тринадцать Черных сестер. Как закричала Илэйн, Найнив услышала еще до того, как поняла, что вопит сама, тщетно дергаясь в невидимых путах Воздуха. И нельзя было понять, что громче – их крик отчаяния или смех Лиандрин и Рианны.

Глава 52. В поисках лекарства

Шлепнувшись на табурет в комнате менестреля, Мэт поморщился, когда Том снова закашлял. «Проклятье, как мы продолжим поиски, когда он так расхворался, что ходить не может?» Как только Мэт об этом подумал, ему стало стыдно. Том принимал участие в поисках так же рьяно, как и он сам, заставлял себя выходить на улицу и днем и ночью, хотя уже понимал, что болен. Охота целиком поглотила Мэта, и он слишком поздно обратил внимание на кашель своего друга. Перемена погоды от непрерывного дождя к парящей жаре не помогла Тому.
– Ладно, Том, идем, – сказал Мэт. – Лопар говорит, что тут неподалеку живет Мудрая женщина. Так они здесь называют Мудрую – Мудрая женщина! Найнив бы это точно не понравилось!
– Незачем мне… чтобы меня пичкали… гадкой бурдой… Ясно, парень? – В напрасной попытке остановить кашель Том прижал кулак к усам. – Ты иди пока на поиски один. Только дай мне… несколько часов… отлежаться… А потом я присоединюсь к тебе. – Жестокий надрывный кашель усилился, и Том скрючился, склонив голову почти до колен.
– Выходит, я буду один всю работу делать, а ты отдыхать завалишься? – легкомысленно съязвил Мэт. – Как я могу что-нибудь без тебя найти? Ты добываешь бо́льшую часть сведений!
Это было не совсем верно. За игрой в кости горожане чесали языками так же свободно, как и тогда, когда они угощали кружкой вина менестреля. Даже свободнее, чем при разговоре с менестрелем, так заходящимся в кашле, что они боялись подцепить от него заразу. Но Мэт начал склоняться к мысли, что хворь Тома сама собой не пройдет. «Если старый козел умрет у меня на руках, с кем же я буду играть в камни?» – грубо оборвал он себя. А вслух сказал:
– Во всяком случае, от твоего проклятого кашля мне даже в соседней комнате не заснуть!
Игнорируя протесты своего беловолосого друга, Мэт поднял Тома на ноги. Мэта не на шутку удивило, каким тяжелым оказался менестрель. Несмотря на влажную жару, Том настоял на том, чтобы захватить свой лоскутный плащ. Мэт расстегнул нараспашку куртку и развязал все три завязки на рубашке, но все-таки позволил «старому козлу» поступить по-своему. Никто в общей зале даже не поднял головы, когда он почти на руках выносил Тома на грязную послеполуденную улицу.
Хозяин гостиницы объяснил все четко и просто, но, когда два друга подошли к воротам и увидели грязищу Мауле, Мэт чуть было не повернул обратно с намерением спросить о другой Мудрой женщине. Наверняка в таком огромном городе была и другая. Но хриплое дыхание Тома остановило его. И Мэт, морщась, шагнул в липкое месиво, почти взвалив себе на плечи менестреля.
Мэт шел, следуя разъяснениям хозяина гостиницы, и ему казалось, что они с Томом вроде бы уже проходили дом местной Мудрой – когда направлялись в город тем первым вечером, а увидев длинный, узкий, прилегающий к мастерской гончара дом – дом, в окнах которого висели связки сушеных трав, Мэт вспомнил его. Лопар вроде говорил, что входить надо через заднюю дверь, но юноша уже по горло намесил грязи.
«И запаха рыбы наглотался досыта», – подумал он, хмуро глядя на босых мужчин, хлюпающих мимо него с корзинами на плечах. На улице виднелись еще следы лошадей, уже затоптанные кое-где ногами людей и воловьими упряжками. И эти лошади везли фургон или, может быть, карету. В Тире Мэт не видел ни одной упряжной лошади, одних быков, тянущих телеги и фургоны. Знать и купцы Тира так гордились своей великолепной породой лошадей, что никогда не позволяли использовать животных даже для чего-то похожего на работу, и Мэт не видел никаких карет, с тех пор как покинул окруженный стеной город.
Выбросив из головы лошадей и следы колес, он подтащил Тома к парадной двери и постучал в нее. Немного погодя постучал снова. Потом еще.
Мэт уже готов был плюнуть на все и вернуться в «Белый полумесяц», несмотря на нещадно кашляющего рядом Тома, когда услышал в доме шаркающие шаги.
Дверь чуть приоткрылась, и в узкую щель выглянула плотная седовласая женщина.
– Что вам нужно? – спросила она усталым голосом.
Мэт натянул на лицо свою лучшую улыбку. «О Свет, я сам скоро заболею от этих людей, которые поголовно говорят так, будто у них уже никакой надежды не осталось».
– Матушка Гуенна? Меня зовут Мэт Коутон. Каван Лопар сказал мне, что вы можете вылечить моего друга. Я готов хорошо заплатить.
Женщина разглядывала их некоторое время и, казалось, прислушивалась к тяжелому дыханию менестреля, потом вздохнула:
– Наверное, я еще в силах что-то сделать. Ты тоже заходи.
Она распахнула дверь и тяжелыми шагами двинулась вглубь дома; и лишь тогда опомнившийся Мэт переступил порог.
Ее выговор так походил на акцент Амерлин, что его пробирала дрожь, но он наконец пошел за ней, чуть ли не таща за собой Тома.
– Мне не… Мне это не нужно, – хрипел менестрель. – Проклятые микстуры… всегда у них такой вкус, как у… навоза!
– Заткнись, Том!
Они прошли на кухню, и плотная женщина стала рыться в одном из своих шкафчиков, вытаскивая оттуда маленькие глиняные горшочки и пакетики с травами и что-то беспрестанно бормоча.
Мэт усадил Тома на один из стульев с высокой спинкой и выглянул в ближайшее окно. Он увидел трех статных лошадей, привязанных к ограде в глубине двора; его удивило, что у Мудрой не одна лошадь, а целых три, да и непонятно, откуда у нее они вообще взялись. В Тире Мэт не видывал, чтобы кто-то, кроме знати и богачей, ездил верхом на лошади, да и те животные выглядели так, будто стоили владельцам немало серебра. «Снова лошади… Да какое мне сейчас дело до проклятых лошадей!»
Матушка Гуенна приготовила какой-то крепкий отвар с противным запахом и силой влила его в горло Тому, зажав ему нос, когда он попробовал роптать. Мэт решил, что она не такая толстая, как ему сперва показалось, потому что она ловко и твердо придерживала голову Тома локтем, когда вливала в менестреля черную жидкость, невзирая на все его попытки остановить это действо.
Когда старая женщина убрала чашку, Том закашлялся и с силой вытер рот:
– Га-а-ах! Женщина… Я не знаю… ты хочешь… утопить меня… или убить… таким отвратительным зельем! Тебе… в самый раз… быть проклятым… коновалом!
– Будешь принимать то же самое дважды в день до тех пор, пока не пройдет твой кашель, – твердо проговорила она. – И еще у меня есть целебная мазь, которую ты будешь втирать в грудь каждый вечер. – После борьбы со строптивым больным ее голос стал не таким усталым, и, упершись кулаками в бока, она сказала: – Воняет эта мазь так же отвратительно, каков на вкус и отвар, но ты будешь ее втирать – тщательно! – или я потащу тебя наверх, будто тощего карпа в неводе, и привяжу к постели вот этим твоим плащом! Ко мне еще ни разу не забредал менестрель, и я не позволю первому, который появился, помереть от кашля!
Том ответил сердитым взглядом и дунул, вместе с кашлем, в усы, но, кажется, угрозу воспринял всерьез. По крайней мере, он ничего не сказал, только глядел исподлобья так, словно собирался швырнуть в женщину и отвар, и мазь.
Чем больше матушка Гуенна говорила, тем сильнее она напоминала Мэту Амерлин. Глядя на кислую гримасу Тома и на ее лицо, имевшее решительное и волевое выражение, Мэт подумал, что лучше сгладить острые углы раньше, чем менестрель откажется взять лекарства. А ведь она твердо решила заставить его взять их.
– Я знавал женщину, которая разговаривала так же, как вы, – сказал Мэт. – Говорила всякое такое про рыбу, сети, да и вообще… Очень похоже она говорила, как-то по-вашему. Тот же самый акцент, я имею в виду. Наверное, она тайренка.
– Может быть, – сказала седая женщина с прежней усталостью, продолжая пристально смотреть в пол. – Я тоже знала девушек с выговором совсем как у тебя. Во всяком случае, две из них говорили так же. – Она тяжело вздохнула.
Мэта жаром будто бы обдало. «Такого везения не бывает!» Но он не поставил бы даже медяка на то, что в Тир случайно занесло двух других женщин с двуреченским выговором.
– Три девушки? Молодые женщины? По имени Эгвейн, Найнив и Илэйн? И у одной из них волосы как солнце и голубые глаза?
Матушка Гуенна хмуро посмотрела на Мэта.
– Они назвались другими именами, – произнесла она медленно, – однако я подозревала, что они не сказали мне своих настоящих имен. Но я догадалась, что у них на то были свои причины. Одна из девушек – очень хорошенькая, с живыми голубыми глазами и золотисто-рыжими волосами до плеч. – Потом женщина описала Найнив, с ее косой до талии, и Эгвейн, с ее большими темными глазами и готовой вспыхнуть в любой момент улыбкой. Три хорошенькие женщины и так друг на друга непохожие. – Вижу, это именно те, кого ты знаешь, – закончила она. – Мне очень жаль, мальчик.
– О чем вы жалеете? Я столько дней их искал!
«Свет! Я прошел тем первым вечером как раз мимо этого дома! Как раз мимо них! Я полагался на случай. Что может быть случайнее, чем пристать к берегу в дождливую ночь и поглядеть в окно во время вспышки проклятой молнии? Чтоб мне сгореть! Сгореть дотла!»
– Скажите мне, где они, матушка Гуенна, – попросил Мэт.
Седая женщина устало смотрела на плиту, где пыхтел паром из носика чайник. Ее губы шевелились, но она молчала.
– Где они? – Мэт уже требовал ответа. – Эта очень важно! Если я их не найду – им грозит страшная опасность!
– Ты не понимаешь, – тихо произнесла она. – Ты из другой страны. Благородные лорды…
– Мне наплевать на любого… – Мэт моргнул и посмотрел на Тома; менестрель вроде бы помрачнел, но было не понять, хмурится он или морщится в приступе кашля. – Какое отношение имеют благородные лорды к моим друзьям?
– Ты не…
– Не говорите мне, что я не понимаю! Я готов вам заплатить, только скажите!
Матушка Гуенна угрюмо взглянула на него:
– Я не возьму денег за… – Лицо ее перекосилось. – Ты просишь рассказать то, о чем мне запретили говорить, Знаешь, что со мной будет, если я проговорюсь, а ты выдашь мое имя? Для начала я лишусь языка. Потом потеряю другие части тела, до того как благородные лорды подвесят все, что от меня останется, чтобы я кричала последние часы моей жизни, напоминая всем остальным, что надо повиноваться. И это ничем не поможет тем молодым женщинам – ни то, что я расскажу, ни моя смерть!
– Я обещаю, что никому ни за что не скажу вашего имени. Клянусь! – «И я сдержу свою клятву, старуха, только скажи, где, будь все проклято, они находятся!» – Пожалуйста! Они в опасности!
Женщина очень долго изучала его, и у Мэта возникло ощущение, что она в конце концов узнала о нем все, каждую мелочь.
– Ну, раз ты так клянешься… Я тебе скажу… Я… Мне они нравились. Но ты ничего не сможешь поделать. Ты опоздал, ты слишком опоздал, Мэт Коутон. Опоздал почти что на три часа. Их увезли в Твердыню. Благородный лорд Самон послал за ними. – Она озабоченно покачала головой, явно чего-то не понимая. – Он послал… женщин, которые… могут направлять Силу. Сама я ничего не имею против Айз Седай, но это не по закону! Это наперекор закону, который установили сами благородные лорды! Ладно, они нарушают все прочие законы, но этот закон они никогда бы не нарушили. Почему один из благородных лордов послал со своим поручением Айз Седай? Почему вообще ему вдруг понадобились эти девушки?
Мэт чуть было не рассмеялся:
– Айз Седай? О, матушка Гуенна, у меня чуть сердце из груди не выскочило, а в печенку будто нож всадили! Уф! Если за ними пришли Айз Седай, то не о чем и беспокоиться! Они, все трое, сами собираются стать Айз Седай. Мне это не очень-то по душе, но ведь они…
Его ухмылка пропала после того, как старая женщина тяжело покачала головой:
– Юноша, эти девушки сражались подобно попавшим в сети рыбам-львам. Собираются они стать Айз Седай или нет, а только те, что их забрали, обращались с ними как с распоследней трюмной швалью. Друзья не оставляют синяков, какие наставили девушкам они.
Мэт почувствовал, как вытягивается его лицо. «Айз Седай их били? Что делается в Свете? Проклятая Твердыня! По сравнению с ней авантюра во дворце в Кэймлине выглядит прогулкой на скотный двор! Чтоб мне сгореть! Я стоял прямо перед этим домом под дождем и смотрел на него! Чтоб мне сгореть за то, что я проклятый, ослепленный Светом дурак!»
– Если ты сломаешь себе руку, – услышал он голос матушки Гуенны, – я наложу на нее шину и сделаю припарку, но, если ты пробьешь мою стену, я сдеру с тебя шкуру, как с морского окуня!
Мэт заморгал, тряхнул головой и посмотрел на свой кулак, на ободранные костяшки пальцев. Он даже не помнил, как ударил кулаком в стену.
Полная женщина крепко схватила его за руку, но пальцы, которыми она ощупывала кости, были удивительно нежными.
– Все цело, – проворчала она через несколько мгновений. Ее глаза, когда она изучала лицо Мэта, тоже светились нежностью. – Мне кажется, ты беспокоишься о них. Во всяком случае, об одной из них. Так, по-моему. Я очень сожалею, Мэт Коутон.
– Не надо, – ответил он. – По крайней мере, теперь я знаю, где они. Все, что мне нужно сделать, – это вызволить их оттуда. – Он достал две последние свои андорские золотые кроны и положил их в руку старой женщине. – За лечение Тома и за то, что вы рассказали мне о девушках. – Он порывисто поцеловал матушку Гуенну в щеку и улыбнулся. – А это за меня!
Изумленная, она прикоснулась к своей щеке и, казалось, не знала, на монеты смотреть или на него самого.
– Вызволить их, говоришь? Вот так! Из Твердыни! – Внезапно она ткнула его пальцем под ребро так сильно, будто дубовым суком. – Ты напоминаешь моего мужа, Мэт Коутон. Он был таким же безрассудным дураком и мог отплыть, хохоча, прямо в пасть урагану. Еще немного – и я поверю, что тебе удастся твоя затея. – Матушка Гуенна вдруг взглянула на его грязные сапоги – очевидно, в первый раз. – Шесть месяцев я учила его не таскать грязь в мой дом. Если ты спасешь этих девушек, той, на которую ты глаз положил, предстоит тяжеленькая работенка: научить тебя всему, чтоб в дом не стыдно было впустить!
– Вы единственная женщина, которая сможет это сделать, – ответил Мэт с доброй усмешкой, которая превратилась под ее взглядом в широкую улыбку.
«Вызволить их! Вот что мне нужно сделать. Вытащить их из самой Твердыни этого проклятого Тира!» Том снова закашлялся. «В таком состоянии он до Твердыни не доковыляет. Только как мне его удержать?»
– Матушка Гуенна, могу я оставить у вас моего друга? – спросил Мэт. – Думаю, он слишком болен, чтобы возвращаться в гостиницу.
– Что? – сердито взвился Том. Он изо всех сил старался встать со стула, при этом так кашляя, что едва мог говорить. – Я не настолько… плох, парень! Думаешь… отправиться в Твердыню… все равно что… прогуляться на кухню своей матери? Думаешь, ты… сумеешь… хотя бы до ворот добраться… без меня? – Он повис на спинке стула, хрипы в груди и кашель не позволяли ему даже привстать.
Матушка Гуенна положила руку на плечо менестрелю и усадила его обратно на стул – легко, как ребенка. Менестрель удивленно посмотрел на нее.
– Я позабочусь о нем, Мэт Коутон, – успокоила она юношу.
– Нет! – вскрикнул Том. – Ты не можешь… так со мной обойтись! Ты не можешь… бросить меня… с этой старой… – Только рука седовласой женщины на его плече не позволила менестрелю согнуться в три погибели.
Мэт ухмыльнулся другу:
– Был очень рад когда-то с тобой познакомиться, Том!
Поспешно выскочив на улицу, Мэт сам удивился только что сказанным словам. «Он ведь не умрет. Эта женщина убережет его от смерти. Она вернет Тома к жизни, даже если ей придется вытаскивать его из могилы за усы! И ведь вытащит, как бы тот ни вопил и ни брыкался! М-да, но кто убережет от смерти меня?»
Впереди него над городом темной громадой нависала Тирская Твердыня, неприступная крепость, которую осаждали сотни раз, твердый орешек, о который обломала зубы сотня армий. И Мэту нужно было каким-то образом попасть в нее. И вызволить оттуда трех женщин. Но как?!
Со смешком, который заставил унылых прохожих даже оглянуться на него, Мэт направился обратно в «Белый полумесяц», уже не обращая внимания ни на грязь, ни на влажную жару. Он будто чувствовал, как катились у него в голове игральные кости.

Глава 53. Поток Духа

Возвращаясь обратно к «Звезде» уже в сумеречных тенях, Перрин повел плечами под облегающей курткой. Руки его от ладоней до плеч налились приятной усталостью; кроме обычной работы, мастер Аджала поручил ему изготовить часть орнамента – причудливые завитки и изгибы, которым предстояло украсить собою новые ворота у дома какого-то здешнего поместного лорда. Исполнение украшений доставило Перрину огромное удовольствие.
– Я думала, – сказала Заринэ, – у него глаза на лоб вылезут, когда ты, кузнец, заявил, что не возьмешься работать над этой штуковиной, если она предназначена для радости благородного лорда.
Он искоса взглянул на Заринэ, шагавшую рядом с ним, но лицо ее скрывали тени. И хотя Перрин сохранял зоркость даже в темноте, сквозь эту завесу взгляд его проникнуть не смог. Тени подчеркивали высокие скулы девушки, смягчали абрис носа. Перрин по-прежнему не мог понять, как он относится к Заринэ. Морейн и Лан требовали, чтобы Перрин и Заринэ не отлучались далеко от гостиницы, но юноша хотел, чтобы его спутница нашла себе другое занятие и не наблюдала постоянно за его работой. Когда раскосые глаза Заринэ останавливались на нем, Перрин почему-то ощущал себя ужасно неуклюжим. Вызывая удивленные взгляды мастера Аджалы, он не раз бил мимо по наковальне или ронял кувалду. Перрин знал свою слабость: под взглядом улыбающейся девушки его движения сразу становились неловкими, однако Заринэ как раз не улыбалась. Просто смотрела на него, и все. Он в который уж раз задумался, не она ли и есть та красавица, от которой предостерегала его Мин. «Лучше бы она и впрямь была соколом!» Эта мысль так удивила его, что Перрин едва не выронил молот.
– Не хочу, чтобы плоды моего труда оказались в руках кого-то из Отрекшихся! – Глаза юноши засияли золотом, когда он бросил взгляд на Заринэ. – А раз эта вещь нужна благородному лорду, откуда мне знать, к кому именно она попадет? – (Девушка задрожала.) – Я не хотел тебя пугать, Фэй… Заринэ.
Считая, что Перрин этого не увидит, она улыбнулась во весь рот:
– Однако еще немного – и готово, фермерский сынок! Ты бороду отрастить не подумывал?
«Вот же досада, что она продолжает насмехаться надо мной. А часто я ее просто не понимаю».
Когда они приблизились к главному входу в гостиницу, с другой стороны к дверям подошли Лан и Морейн. Айз Седай была в льняном плаще, лицо ее скрывал широкий и глубокий капюшон. Из окон общей залы на камни мостовой желтыми пятнами ложился свет. Улица была почти пуста, на ней господствовали тени, лишь несколько повозок прогрохотало по каменным плитам да дюжина пешеходов торопилась домой ужинать. Дверь мастерской ткача была плотно закрыта. Накрывшая улицу тишина казалась оглушающей.
– Ранд в Тире. – Холодный голос Айз Седай исходил из глубины капюшона, точно из пещеры.
– Вы уверены? – спросил ее Перрин. – Ничего странного в городе не происходило, я не слышал. Никаких там свадеб или высохших колодцев.
У Заринэ был крайне озадаченный вид. Морейн с ней вообще не разговаривала, ничего не рассказывала, впрочем Перрин тоже. Правда, заставить Лойала держать язык на привязи было куда труднее.
– А ты слухов никаких не слышал, кузнец? – спросил Перрина Страж. – В последние четыре дня свадеб здесь сыграли столько, сколько прежде случалось за полгода. А убийств хватило бы на целый год. Сегодня с балкона на башне выпала девочка. Пролетела сотню шагов, внизу – каменная мостовая. А потом она тут же поднялась на ноги и побежала к матери без единого синяка. Первенствующая Майена, которая с начала зимы «гостья» в Твердыне, нынче объявила, что подчинится воле благородных лордов. А лишь вчера она говорила, что скорее увидит, как сгорят Майен и все майенские корабли, чем нога хоть одного тайренского поместного лорда ступит в ее город. Они не решились подвергнуть ее пыткам, но у этой молодой женщины стальная воля. Поэтому скажи мне сам: как, по-твоему, не из-за Ранда ли все это? Оглядись, кузнец. Весь Тир, от подвалов до крыш, клокочет, точно кипящий котел!
– Рассказывать мне обо всем этом не было необходимости, – произнесла Морейн. – Перрин, прошлой ночью ты видел во сне Ранда?
– Да, – признался Перрин. – Он был в самом Сердце Твердыни, сжимал в руке тот меч. – Перрин почувствовал, как Заринэ заволновалась. – Однако нет ничего удивительного в таких моих снах: я и наяву столько об этом раздумывал. В последнее время мне то и дело снятся кошмары.
– Мужчина был высокий? – спросила Заринэ. – С рыжеватыми волосами и сероглазый, да? А в руках он держал что-то сияющее, так что глазам больно смотреть на этот блеск. И все это происходило среди высоченных колонн из краснокамня, да? Такой сон ты узрел, кузнец?
– Вот видишь? – промолвила Морейн. – Сегодня я уже сотню раз слышала, как люди рассказывали друг другу этот сон. Кроме того, о ночных кошмарах тоже говорят все как один. Бе’лал, я думаю, нисколько не заботится о том, чтобы экранировать свои сны, особенно этот. – Она неожиданно засмеялась, звук ее смеха напоминал холодный и низкий гул колокола. – Люди все время повторяют, что он – Возрожденный Дракон, и утверждают, что он вот-вот явится в мир. Сами по углам шепчутся о своих страхах, но ведь говорят об этом.
– А как же Бе’лал? – спросил Перрин.
– Сегодня вечером я встречусь с Бе’лалом! – Голос Морейн прозвенел, точно обнаженный меч. Страхом от нее не пахло.
– Мы  вместе сегодня вечером с ним встретимся, – уточнил Лан.
– Да, мой Гайдин. Мы с ним разберемся.
– А нам-то что делать? – спросил Перрин. – Сидеть здесь и ждать? Вечное ожидание мне еще в горах надоело!
– Ты, Лойал и Заринэ тоже отправитесь в Тар Валон, – сказала Морейн. – Пока все не кончится. Там для вас самое безопасное место.
– А где огир? – спросил Лан. – Хотелось бы, чтобы вы втроем как можно скорей отправились в путь на север.
– Лойал, наверное, наверху, – ответил Перрин. – В своей комнате, а может, в столовой. В окнах наверху я видел свет. Лойал обычно трудится над своими записями. Представляю, что он о нас напишет в книге: мы только и делаем, что куда-то от кого-то бежим.
Сам Перрин был удивлен прозвучавшей в его голосе горечью. «О Свет, вот дурень! Ты что, решил встать против одного из Отрекшихся? Нет! Нет, но я устал убегать. Помню ведь, как однажды мы остановились в пути и вступили в бой. Я сражался, бился, и это было лучше, чем отступление! Даже когда я думал, что погибну, это было в тысячу раз лучше!»
– Я отыщу Лойала, – объявила Заринэ. – Мне нисколько не стыдно признаться: я рада бежать от этого сражения. Мужчины сражаются, когда им стоит бежать, но лишь дураки сражаются, когда лучше отступить! И дважды я эти слова повторять не собираюсь! – И она широким шагом двинулась впереди своих спутников в гостиницу, шурша узкими юбками с длинным разрезом.
Проходя через общую залу к дальней лестнице, Перрин окинул взглядом помещение. Народу за столиками было меньше, чем он ожидал. Некоторые из постояльцев гостиницы сидели поодиночке с мутными глазами, но там, где людей собралось больше двух, они испуганно шептались, и даже уши Перрина мало что слышали. Но все равно Перрин раза три уловил – «Дракон».
Поднявшись на верхнюю площадку лестницы, юноша услышал глухой мягкий стук, будто в обеденной комнате что-то упало на пол. Он пошел по коридору на этот звук.
– Заринэ?
Ответа не последовало. Перрин почувствовал, как у него холодок прошел по спине, и, осторожно ступая, двинулся дальше.
– Заринэ! – Он толкнул дверь. – Фэйли!
Она лежала на полу около стола. Он хотел уже вбежать в комнату, но его остановил грозный окрик Морейн:
– Стой, глупец, не то погибнешь!
Айз Седай медленно шагала по коридору, повернув голову, словно к чему-то прислушиваясь или кого-то разыскивая. Следом за ней, опустив ладонь на рукоять меча, шел Лан, но взгляд его будто говорил: сталь здесь не поможет. Айз Седай поравнялась с дверью и сказала:
– Отойди, Перрин! Отойди!
Он точно безумный не мог оторвать взгляда от Заринэ. От Фэйли. Девушка не подавала признаков жизни. Наконец Перрин заставил себя отступить от двери, но встал так, чтобы видеть Заринэ. Она лежала точно мертвая. Он не видел, чтобы она дышала. Перрину хотелось завыть. В отчаянии сдвинув брови, он сжимал и разжимал кулак той руки, которой толкнул дверь. Руку покалывало, будто он ударился локтем.
– Вы что-нибудь сделаете, Морейн? – спросил он. – Если вы ничем ей не поможете, то пропустите меня к ней!
– Стой на месте, иначе тебе больше вообще не придется никуда ходить, – спокойно произнесла Морейн. – Что это там возле ее правой руки? Как будто она, падая, что-то выронила. Что это такое – не вижу.
Перрин взглянул на Морейн, потом обратил взор на комнату.
– Это еж, – сказал он. – Такая штука, похожая на ежа, вырезанного из дерева. Но скажите, Морейн, что случилось?! Что здесь происходит? Объясните мне!
– Еж, – тихо промолвила Морейн. – Еж. Помолчи, Перрин. Я должна сосредоточиться. Я почувствовала, как это сработало. Я ощущаю остатки сплетенных потоков, которые образовали это. Дух. Чистый Дух, и ничего больше. Чистые потоки Духа почти ни для чего не применяются. Почему же этот еж заставил меня подумать о Духе?
– Морейн, вы почувствовали, как что-то сработало? А что здесь было установлено? Какая-то ловушка?
– Да, ловушка. – По ее ледяному спокойствию пробежали трещинки раздражения. – Ловушка, предназначенная для меня. Если бы Заринэ не ринулась вперед, то первой в эту комнату вошла бы я. Мы с Ланом собирались здесь поговорить о наших делах, дожидаясь ужина. Но теперь ужин отменяется. И помолчи, если хочешь, чтобы я помогла девушке! Лан! Приведи сюда хозяина гостиницы!
Страж ринулся вниз.
Морейн прохаживалась взад-вперед по коридору, иногда останавливалась возле двери и заглядывала в комнату, заслоняясь своим глубоким капюшоном. Никаких признаков жизни на лице Заринэ Перрин по-прежнему не видел. Она словно совсем не дышала. Юноша пытался услышать биение ее сердца, но даже его слух был бессилен.
Ухватив за шиворот и подталкивая в спину перепуганного Джурага Харета, вернулся Лан. Айз Седай внимательно посмотрела на лысеющего хозяина гостиницы.
– Мастер Харет, вы обещали, что эта столовая, – сказала она, – будет оставлена за мной и никто не зайдет сюда. – Ее голос был безжалостен, точно остро отточенный скорняжный нож. – Даже служанка не должна была делать здесь уборку в мое отсутствие. Кому вы позволили войти в эту комнату, мастер Харет? Отвечайте!
Харет дрожал, как студень в миске:
– Т-т-толь-к-к-ко д-д-двум леди, госпожа. Он-ни х-х-хотели ос-с-ставить для вас с-с-с-сюрприз. Я к-к-к-клянусь! Они пока-ка-казали его мне: м-м-маленький ежик. Он-н-ни сказали, что вы б-б-будете прямо-таки ошеломлены.
– Я и вправду возмущена, хозяин, – тихо сказала Морейн. – Идите прочь! И если вы хоть раз заикнетесь обо всем этом, пусть даже во сне, я снесу с лица земли вашу гостиницу, только дыра от нее останется!
– Д-д-да, г-г-госпожа! Клянусь! – прошептал Харет. – Клянусь вам!
– Ступайте!
Хозяин так торопился к лестнице, что по пути упал на колени. Когда он спускался по ступеням, то по раздававшемуся несколько раз грохоту было ясно, что от ужаса его не держали ноги.
– Он знает, что я здесь, – сказала Морейн Стражу, – и он послал кого-то из Черных Айя установить эту ловушку. Теперь он, вероятно, полагает, что в нее попала я. Это была крохотная вспышка Силы, но он достаточно чуток, чтобы уловить ее.
– Тогда он не готов к тому, что мы перед ним предстанем, – негромко проговорил Лан. Кажется, Страж был доволен.
Перрин смотрел на них оскалившись.
– А с ней – что?! – крикнул он. – Что они сделали с ней, Морейн? Она жива? По-моему, она не дышит!
– Она жива, – произнесла Морейн неторопливо. – Сейчас я не могу, не осмеливаюсь подойти к ней ближе, чтобы определить большее. Но она жива. Заринэ… можно сказать, спит. Как медведь зимой. Сердце ее бьется так медленно, что между ударами проходит больше минуты. И дыхание у нее тоже медленное. Она спит. – (Перрин почувствовал на себе взгляд Морейн из глубин капюшона.) – Только боюсь я, Перрин, что ее нет здесь. Ее больше нет в ее теле.
– Что значит: ее нет в ее теле? Свет! Вы… вы хотите сказать, что они… забрали ее душу? Как у Серых Людей? – Морейн отрицательно покачала головой, и он облегченно вздохнул. В груди у Перрина кололо, будто с того момента, как Морейн произнесла последние слова, он не дышал. – Тогда где же она, Морейн?
– Не знаю, – ответила Айз Седай. – Точно не знаю, только подозреваю.
– Подозрение, предположение, намек – да что угодно! Чтоб мне сгореть! Где она? – Лан от резкости в голосе юноши чуть шевельнулся, но Перрину казалось, что он в силах разбить Стража, как болванку о наковальню, реши тот остановить его. – Где?!
– Я знаю очень немногое, Перрин. – Голос Морейн походил на холодную, бесчувственную музыку. – Я вспомнила ту малость, что знаю о связи между резным ежом и Духом. Этот еж – тер’ангриал, его изучала Корианин Недеал, последняя сновидица Башни. Талант, именуемый Снови́дением, по сути своей связан с Духом, Перрин. Я этим никогда не занималась. У меня способности совсем другие. Думаю, Заринэ теперь поймана в сон. Может даже, оказалась в Мире снов, в Тел’аран’риоде. Все, что составляет «я» девушки, попало в какое-то сновидение. Вся ее сущность. Вся она. Но даже сновидица посылает туда лишь часть себя. И если Заринэ не вернется оттуда как можно скорее, тело ее умрет. Может быть, она продолжит жизнь в снах. Не знаю.
– Слишком многого вы не знаете, – пробурчал Перрин. Заглядывая в комнату, он едва сдерживал слезы: Заринэ лежала такая маленькая, беспомощная. «Фэйли. Клянусь, я буду всегда звать тебя только Фэйли». – Да сделайте же что-нибудь, Морейн!
– Капкан один раз захлопнулся, Перрин, но он все еще способен поймать любого, кто переступит порог этой комнаты. Поэтому я и не хочу туда заходить – я могу не дойти до девушки, так как сама окажусь в ловушке. А сегодня вечером мне необходимо заняться важным делом.
– Да чтоб тебе сгореть, Айз Седай! Пусть сгорят все твои дела! А этот Мир снов? Каков он? Он похож на волчьи сны? Вы говорили мне, что эти самые… сновидицы иногда видели волков.
– Я сказала тебе все, что могла, – ответила она резко. – Тебе пора ехать. Мы с Ланом должны быть уже на пути к Твердыне. Больше ждать нельзя.
– Нет. – Перрин промолвил это тихо, но, когда Морейн открыла было рот, он повысил голос: – Нет! Я не брошу ее!
Айз Седай глубоко вздохнула:
– Очень хорошо, Перрин. – Голос ее был как лед – твердый, ровный, холодный. – Если желаешь, оставайся. Может, тебе и посчастливится пережить эту ночь. Лан!
Морейн со Стражем прошли через коридор, скрылись в своих комнатах и спустя минуту вернулись. Лан был облачен в свой меняющий цвета плащ. Не сказав Перрину ни слова, оба спустились по лестнице и исчезли.
Перрин стоял и смотрел в открытую дверь на Фэйли. «Я должен что-то сделать. Если оно похоже на волчьи сны…»
– Перрин! – громыхнул глубокий голос Лойала. – Что это с Фэйли? – Огир в одной рубашке шагал по коридору, сжимая перо измазанными в чернилах пальцами. – Лан сказал, что мне нужно уезжать отсюда, и прибавил пару слов, будто Фэйли в ловушку угодила. Что с ней?
С пятого на десятое Перрин пересказал Лойалу все, что услышал от Морейн. «Может, и получится. Может. Нет, должно получиться!» Он удивился, услышав ворчание Лойала:
– Нет, Перрин, так не годится! Фэйли была такой свободной. Нельзя, неправильно было ловить ее!
Перрин поглядел Лойалу в лицо и вдруг припомнил старые предания, в которых огиры были показаны беспощадными врагами. Уши Лойала прижались к голове, а лицо его стало твердым, как наковальня.
– Лойал, я попытаюсь помочь Фэйли, но я буду беспомощен и один не справлюсь. Прикроешь меня со спины?
Лойал воздел свои огромные ручищи, умевшие так нежно прикасаться к книгам, и его толстые пальцы сжались, как будто кроша камни.
– Никто не пройдет мимо меня, пока я жив: ни мурддраал, ни сам Темный. – Он произнес это просто, как не подлежащий сомнению факт.
Перрин кивнул ему и посмотрел через порог. «Должно получиться. И мне все равно, о ней или нет меня предупреждала Мин!» Зарычав, оскалив зубы, Перрин прыгнул в комнату, протянув руку к Фэйли. Перед тем как все вокруг исчезло, ему показалось, что он коснулся девичьей лодыжки.

Был ли этот сон-западня Тел’аран’риодом или нет, Перрин не ведал, но он понял: это тот самый волчий сон. Его окружали склоны поросших травой холмов, кое-где виднелся кустарник. Перрин увидел оленя, ощипывающего листочки на опушке леса, через поле бежало стадо каких-то незнакомых ему животных – похожих на оленей, но с коричневыми полосами на шкуре и длинными прямыми рогами. Ветер донес запахи, которые подсказали ему, что эти животные съедобны, а другие запахи говорили, что вокруг много хорошей добычи. Да, это был волчий сон.
Перрин понял, что на нем длинная кожаная безрукавка кузнеца, а руки у него обнажены. Какая-то тяжесть висела у него на поясе. Он тронул ремень там, где была петля для топора, но в ней оказался не топор. Пальцы юноши легли на головку кузнечного молота. Да, молот, и он явно был на месте.
Перед Перрином появился Прыгун.
Опять ты пришел, словно какой болван! 
Это послание предназначалось волчонку, который, сунув нос в дупло, принялся лизать мед, не обращая внимания на то, что злобные пчелы жалят его в морду и в глаза.
Опасность велика как никогда, Юный Бык. По снам бродят злые твари. Братья и сестры избегают тех гор камня, которые нагромоздили двуногие. И они страшатся сниться друг другу. Ты должен уйти! 
– Нет! – ответил Перрин. – Где-то здесь Фэйли, она попала в западню. Я должен найти ее, Прыгун! Обязан!
И он почувствовал, как смещается что-то внутри его, что-то меняется. Он опустил взор и увидел свои ноги, покрытые густой шерстью, свои большие лапы. Он был волком, и куда крупнее Прыгуна!
Твое присутствие здесь слишком сильно! 
Каждое новое послание повергало Перрина в недоумение.
Ты погибнешь, Юный Бык! 
Если я не смогу освободить сокола, то мне, брат, будет все равно! 
Тогда – на охоту, брат. 
Держа нос по ветру, два волка пустились бежать по долине, разыскивая сокола.

Глава 54. В Твердыне

Здравомыслящий человек не станет шататься по крышам Тира, тем более ночью. Так решил для себя Мэт, вглядываясь в лунные тени. Просторная улица или, может, узкая площадь, немногим больше пятидесяти шагов в ширину, отделяла Твердыню от черепичной крыши, где на высоте четвертого этажа над плитами мостовой стоял юноша. «Эй, а когда это я стал здравомыслящим? Те благоразумные люди, что мне когда-либо встречались, были так скучны, что от одного взгляда на них в сон клонило». Было ли это улицей или площадью, но за вечер Мэт сделал по ней целый круг, обходя Твердыню. Не дошел он только до одного места, до берега реки, где Эринин текла у самого подножия крепости и где ничто не преграждало ей путь, за исключением городской стены. Стена проходила всего через два дома от Мэта, по правую руку от него. Насколько он мог судить, гребень стены представлялся лучшим путем к Твердыне, но никак не тем, от которого душа Мэта переполнилась бы радостью.
Подобрав свой шест и маленькую, стянутую проволочкой жестяную коробочку, юноша осторожно двинулся к кирпичной трубе, ближе к городской стене. На спине качнулась связка фейерверков – то, что было фейерверками, пока он не поколдовал чуток у себя в комнате. Как плотно Мэт ни упаковывал, ни увязывал, узел все равно был слишком велик, чтобы бегать с ним на горбу в темноте по крышам. Немногим ранее из-за этой неудобной ноши ему пришлось пуститься наутек: из-под ноги выскользнула черепичная плитка и загремела с крыши, а спавший в комнате внизу мужчина проснулся и тут же завопил: «Вор!» Мэт машинально поправил узел за спиной и вполз в тень трубы. Мгновение спустя он опустил жестянку; проволочная ручка стала неприятно теплой.
Из тени рассматривать Твердыню было немного спокойнее, но особенного счастья Мэт не ощущал. Городская стена оказалась не такой толстой, какие он видел в других местах, в Кэймлине или в Тар Валоне, всего в шаг шириной, с огромными контрфорсами, сейчас окутанными покровом мрака. Шага в ширину было вполне достаточно, идти совсем не трудно, если, конечно, не считать того, что в любую сторону падать на целых десять спанов. Лететь в темноте – и упасть на очень жесткую мостовую. «Но некоторые из тех треклятых домов вплотную примыкают к стене, оттуда я запросто заберусь на гребень, а проклятая стена идет прямиком к растреклятой Твердыне!»
Оно, конечно, так, но это обстоятельство служило слабым утешением. Вознесшаяся ввысь Твердыня напоминала скалистый утес. Вновь и вновь прикидывая высоту, Мэт твердил себе, что сумеет туда вскарабкаться. «Конечно смогу. Совсем как на те скалы в Горах тумана». Вверху, в сотне с лишним шагов, виднелись зубцы парапета. Ниже наверняка должны быть бойницы для лучников, но ночью Мэт не мог их разглядеть. И протиснуться через эти амбразуры он все равно не в состоянии. «Сотня проклятых шагов. Ну, может, сто двадцать. Чтоб мне сгореть, но даже Ранд не решился бы лезть сюда!» Однако это был единственный способ проникнуть в Твердыню, иного пути Мэт не нашел. Все ворота, которые он видел, были плотно закрыты и выглядели достаточно крепкими – остановят и целое стадо быков. А если вспомнить еще и о дюжине солдат в шлемах и кирасах, с мечами у пояса, бдительно охраняющих каждые ворота…
Мэт сморгнул и покосился на стену Твердыни. По ней и в самом деле карабкался какой-то дурень, едва видимый в лунном свете как смутная движущаяся тень. Эта тень уже преодолела полпути вверх, от мостовой ее отделял полет-падение в семьдесят ярдов. «Дурень, да? Ну, я дурак, наверно, не меньший, раз тоже собрался туда лезть. Чтоб мне сгореть, да он, скорей всего, там всех переполошит, а поймают меня!» Теперь Мэт уже не видел лазутчика. «Да кто, о Свет, он такой? А вообще-то, какая разница, кто он такой? Чтоб я сгорел, но это ужасный способ сорвать куш! От всех троих я потребую поцелуя, даже от Найнив!»
Юноша чуть подвинулся вперед, получше разглядывая стену и выбирая, где легче подняться, и вдруг холодная сталь легла ему поперек горла. Ни мгновения не раздумывая, он отбил ее в сторону и широким сметающим взмахом своего посоха подсек ноги нападавшего. Противник упал. Но тут кто-то другой сбил Мэта с ног, и юноша рухнул на того, которого свалил сам. Раскручивая посох, Мэт покатился по черепицам, обронив узел с фейерверками. «Если он упадет на улицу, я им шеи посворачиваю!» Он ощутил, как оружие его уперлось во что-то мягкое, потом еще раз услышал сдавленный стон. И тут в горло ему уперлись два стальных острия.
Юноша замер, разбросав руки в стороны. Тусклые наконечники коротких копий, от которых почти не отражалось сияние луны, надавили на кожу, чуть-чуть сильнее – и побежит струйка крови. Мэт поднял взгляд по древкам вверх, к лицам тех, кто держал копья, но их головы были замотаны тканью, а лица скрыты черными вуалями. Глаза над черными повязками остро смотрели на Мэта. «Чтоб мне сгореть, надо же, нарвался на настоящих воров! Куда подевалась моя удача?»
Он расплылся в ухмылке, оскалившись как можно шире, чтобы в лунном свете видна была его улыбка.
– Я не буду мешать вам в вашем деле, если вы отпустите меня восвояси. Разойдемся мирно: я – своей дорогой, вы – своей, и я никому ничего не скажу. – Люди в вуалях не сдвинулись с места, не шелохнулись и их копья. – Мне не больше вашего нужно крик поднимать! А вас я не выдам.
Они стояли будто статуи, глядя на него сверху вниз. «Чтоб я сгорел, но у меня времени нет на уговоры! Пора кидать кости». Несколько пугающих мгновений мысли в голове Мэта ему самому казались странными и чуждыми. Он крепче сжал пальцы на посохе, лежавшем сбоку от него, – и чуть не заорал, когда кто-то тяжело наступил ему на запястье.
Он скосил глаза вбок, чтобы посмотреть, кто еще тут появился. «Вот дурак, совсем забыл про того, на которого свалился». Но, разглядев за стоящим на его руке вторую фигуру, Мэт решил: может, и не так уж плохо, что не получилось у него пустить в ход боевой шест.
На его запястье стоял необычный мягкий сапожок, зашнурованный до колена. Что-то шевельнулось в памяти Мэта. Что-то о человеке, встреченном в горах. Он присмотрелся к затянутой ночным сумраком фигуре, стараясь уяснить покрой и цвета одежды, – все казалось тенью, оттенки лучше некуда сливались с темнотой, не позволяя различить и очертаний человека. Мэт ощупал взором нож с длинным лезвием, висящий у пояса парня, скользнул взглядом вверх к темной повязке на лице. Лицо под черной повязкой. Черная вуаль!
«Айилец! Чтоб мне сгореть, а что растреклятые айильцы тут делают?» Внутри у него все куда-то ухнуло – он припомнил слышанные как-то слова, что черные повязки-вуали на лица айильцы натягивали, когда готовились убивать.
– Да, – сказал мужской голос, – мы – Айил.
Мэт вздрогнул. Он и не заметил, как произнес вслух свою догадку.
– Для того, кого застали врасплох, ты танцуешь хорошо, – раздался молодой женский голос; Мэту показалось, что принадлежит голос тому из айильцев, кто стоял на его руке. – Может, выдастся день, и я найду время потанцевать с тобой как следует.
Мэт собрался было улыбнуться («Если она желает потанцевать, то вряд ли меня убьют прямо сейчас!»), а потом нахмурился: у него мелькнуло некое смутное воспоминание, что порой айильцы, говоря о танце, имеют в виду нечто совсем другое.
Копья убрали, несколько рук рывком поставили Мэта на ноги. Он повел плечами, высвободился и отряхнулся, как будто стоял в общей зале, а не посреди ночи на крыше в компании с четырьмя айильцами. Всегда окупается, если дашь понять, что у тебя крепкие нервы. Рядом с ножами на поясе у айильцев Мэт заметил и колчаны, а за спиной у них вместе с луками в чехлах торчало еще больше дротиков, длинные наконечники копий хищно выглядывали из-за плеч. Он поймал себя на том, что принялся тихо напевать «Я упал на дно колодца», и тут же оборвал мотив.
– Что ты здесь делаешь? – спросил мужчина.
Из-за этих вуалей Мэт не был до конца уверен, кто из четверых говорит. Решительный, привыкший командовать голос явно принадлежал человеку в годах, много повидавшему. Мэту показалось, что женщину, по крайней мере, он сумел определить – она одна была ниже его ростом, правда ненамного. Остальные были на голову, а то и больше, выше юноши. «Вот проклятые айильцы!» – подумал он.
– Мы следили за тобой, – продолжил мужчина постарше. – Следили, как ты рассматривал Твердыню. Ты ее со всех сторон разглядывал. Зачем?
– О том же я хотел бы спросить вас всех, – раздался другой голос.
Мэт единственный вздрогнул, когда из темноты шагнул мужчина в мешковатых штанах. Судя по всему, незнакомец, дабы увереннее ступать по черепице крыш, ходил босиком.
– Я предполагал найти воров, а не айильцев, – продолжил мужчина, – но не думайте, что, раз вас так много, я испугаюсь. – Он крутанул тонкий шест длиной с человеческий рост, и тот с тихим шорохом образовал в ночи светлое пятно. – Мое имя Джуилин Сандар. Я – ловец воров, и я хотел бы знать, что вы делаете на крышах, разглядывая Твердыню?
Мэт замотал головой: «Проклятье, да сколько же сегодня ночью народу на крыши повылазило?» Не хватало только того, чтобы вдруг появился Том и заиграл на арфе или еще какой-нибудь праздношатающийся гуляка, вывернув из-за трубы, поинтересовался бы, не укажет ли ему почтенное общество гостиницу или таверну поприличней. «Вот проклятый охотник на воров!» И еще Мэта удивило, что айильцы стоят как стояли, даже не пошевелились.
– Для горожанина красться ты умеешь неплохо, – снова раздался голос мужчины постарше. – Но почему ты нас выслеживаешь? Мы ничего не украли. И почему сегодня ночью ты сам так часто посматриваешь на Твердыню?
Даже в лунном свете было очевидно удивление того, кто назвался Сандаром. Он вздрогнул, открыл рот – и закрыл его снова, когда из мглы у него за спиной появились еще четыре айильца. Вздохнув, он оперся на тонкий посох.
– Похоже, меня самого поймали, – пробормотал он. – Видно, придется мне  отвечать на ваши вопросы. – Сандар глянул в сторону Твердыни, затем покачал головой. – Сегодня… я сделал одну вещь, которая… не дает мне покоя. – Он говорил будто сам с собой, пытаясь понять что-то свое. – Одна моя половина говорит, что все сделанное мною – правильно, что я должен был подчиниться. Да, конечно, когда так поступал, оно казалось правильным. Но какой-то голос твердит мне, что я… предал кое-что. Я уверен, этот голос ошибается, к тому же он очень слаб, но он все донимает меня. – И Сандар, качая головой, умолк.
Один из айильцев кивнул и заговорил. Этот голос Мэт уже слышал.
– Я – Руарк, из септа Девять Долин, из Таардад Айил. Когда-то я был Аэтан Дор,  Красным Щитом. Красные Щиты порой занимаются тем же, что и ваши ловцы воров. Я говорю это, чтобы ты понял: мне известно, каково твое ремесло и что ты за человек. Я не желаю зла ни тебе, Джуилин Сандар, ловец воров, ни людям твоего города, но крикнуть тревогу тебе не позволят. Будешь молчать – останешься в живых, иначе – нет.
– Ты говоришь, что не желаешь причинять зла городу, – медленно проговорил Сандар. – Тогда почему вы здесь?
– Твердыня. – По тону Руарка стало совершенно ясно: он сказал все, что намеревался, и ни словом больше.
Помедлив, Сандар кивнул и пробормотал:
– Мне остается только желать, чтобы у вас, Руарк, была сила повредить Твердыне. Я буду держать язык за зубами.
Руарк повернул лицо в вуали к Мэту:
– А ты, безымянный юноша? Не скажешь ли мне, почему ты так пристально наблюдал за Твердыней?
– Мне просто вздумалось прогуляться при луне, – беспечно произнес Мэт.
Молодая женщина вновь приставила острие своего копья ему к горлу, и он постарался не сглотнуть. «Ну, наверное, можно им кое о чем сказать». Нельзя показывать, как он ошеломлен: если позволить другому узнать о твоем состоянии, то, считай, ты потерял все преимущество, которое мог бы получить. Очень аккуратно, двумя пальцами, Мэт отвел в сторону стальной наконечник дротика. Ему показалось, что женщина тихо рассмеялась.
– Мои друзья – в Твердыне, – сказал Мэт, стараясь говорить небрежным тоном. – Как пленники. Я собираюсь их вызволить.
– В одиночку, безымянный? – спросил Руарк.
– А что, тут еще кто-то есть? – сухо осведомился Мэт. – Вы же, конечно, мне помочь не захотите? Кажется, вас самих Твердыня интересует. Если вы хотите туда проникнуть, может, пойдем вместе? С какой стороны ни глянь, бросок трудный, но удача меня не подводит! – «Во всяком случае, пока не подводила. Наткнулся на айильцев в черных вуалях, а горло мне они не перерезали. Грех на удачу жаловаться! Чтоб мне сгореть, а неплохо бы заполучить в компанию пару-другую айильцев. Вот бы их со мной туда!» – Положиться на мою удачу – не худшее, что вы могли бы сделать.
– Мы пришли не пленников освобождать, игрок, – произнес Руарк.
– Пора, Руарк.
Мэт не взялся бы сказать, который из айильцев обронил эти слова, но Руарк кивнул:
– Да, Гаул. – Руарк перевел взор с Мэта на Сандара, потом вновь на юношу. – Не вздумайте крикнуть тревогу. – Он повернулся, сделал три шага и растворился в ночи.
Мэт вздрогнул. Другие айильцы тоже исчезли, оставив его наедине с ловцом воров. «Если только они не оставили кого-то следить за нами. Чтоб я сгорел, но откуда мне знать, так оно или нет?»
– Надеюсь, ты тоже не станешь меня останавливать, – сказал Мэт Сандару, закидывая связку фейерверков за спину и подхватывая свой посох. – Так или иначе, будешь ты мне мешать или нет, но я туда пройду.
Мэт подошел к каминной трубе и подобрал жестяную коробочку; проволочная ручка стала ощутимо теплее.
– Эти твои друзья… – промолвил Сандар. – Это три женщины?
Мэт хмуро уставился на него и пожалел, что лунное сияние не позволяет как следует рассмотреть лицо мужчины. Но голос ловца воров звучал странно.
– А что тебе о них известно?
– Я знаю, что они где-то в Твердыне. И еще я знаю: у самой реки есть маленькая калитка, куда ловец воров может войти с арестантом, которого он должен отвести в тюрьму. В тюрьму, где должны быть и они . Если доверишься мне, игрок, я готов провести тебя туда. А дальше – будь что будет. Посмотрим, может, твоя удача и позволит нам выбраться оттуда живыми.
– Мне всегда везет, – сказал Мэт. «Ну как, чувствуешь себя настолько удачливым, чтобы ему довериться?» Юноше не очень-то по душе пришлась мысль прикинуться арестантом – слишком легко и просто маскировка могла превратиться в реальность. Но такой способ казался не более рискованным, чем трехсотфутовый, если не выше, подъем в темноте по утесу Твердыни.
Мэт повернулся к городской стене и пристально всмотрелся в темноту. Вдоль стены перетекали тени, короткими перебежками двигались смутные фигуры. Айильцы, нет никаких сомнений. Их там, должно быть, больше сотни. Они исчезли, но Мэт сумел различить, что по скальному подъему, по отвесной крутизне Тирской Твердыни движутся тени. Так высоко. А тот одиночка, которого Мэт приметил еще раньше, наверняка уже пробрался внутрь и при этом не поднял переполоха – как говорил Руарк, тревогу не кричали, – но проникшая в Твердыню сотня, а то и больше, айильцев ничем не хуже набатных колоколов. С другой стороны, они отвлекут на себя все внимание. Если айильцы поднимут бучу наверху, в самой Твердыне, тем, кто сторожит камеры, не будет дела до ловца воров, который ведет в узилище пойманного воришку.
«А к тому смятению я тоже мог бы кое-что добавить. Не зря же я столько над этим мучился».
– Ладно, охотник на воров. Только не реши в последнюю минуту, что я и впрямь настоящий пленник. Я чуток разворошу муравейник, и пойдем к твоей калитке. – Мэту показалось, будто Сандар нахмурился, но он не собирался сообщать больше, чем сказал.
Сандар последовал за Мэтом, взбираясь по скатам и гребням крыш с той же легкостью и проворством, что и его спутник. Последняя крыша оказалась немногим ниже гребня стены и упиралась прямиком в нее. Чтобы залезть туда, даже карабкаться не пришлось, достаточно было просто подтянуться на руках.
– Что ты делаешь? – прошептал Сандар.
– Жди меня здесь.
Мэт глубоко вздохнул и с жестяной коробочкой, болтающейся на проволочной петле у него на запястье, держа шест двумя руками горизонтально перед собой, двинулся по стене к Твердыне. Он старался не думать, далеко ли падать до мостовой. «Свет, да у тебя под ногами проклятая стена в целых три фута шириной! Проклятье, да по ней я вслепую пройду, даже во сне!» Три фута шириной, в темноте, и самое меньшее пятьдесят футов до булыжной мостовой. Мэт старался не думать и о том, что будет, если, вернувшись, он не застанет Сандара. Нужно быть круглым дураком, чтобы клюнуть на такую идиотскую идею: выдать себя за пойманного ловцом воришку! Скорей всего, вернувшись на крышу, Мэт обнаружит, что Сандара – в лучшем случае – и след простыл. Хорошо еще, если тот не приведет солдат, чтобы воплотить в жизнь свою идею, только арестантом Мэт будет уже не мнимым, а самым настоящим. «Не думай об этом! Просто делай то, что надо делать именно сейчас. По крайней мере, наконец-то увижу, на что это все похоже».
Как Мэт и предполагал, в утесе Твердыни, как раз у конца стены, имелась бойница – расширяющийся наружу глубокий клин, вырубленный в скале, с узкой высокой амбразурой для лучника. Иначе и быть не могло. Если на Твердыню нападут, как-то же надо отразить попытку штурмующих прорваться в крепость по этой тропинке. Амбразура была темна. Похоже, в ней сейчас никого нет. Кстати, Мэт постарался выбросить из головы даже мысль о возможном тут часовом.
Мэт быстро опустил жестянку на гребень стены возле своих ног, положил посох поперек стены, у самой Твердыни, и скинул со спины узел. Он торопливо затолкал его в амбразуру, заклинил в бойнице, изо всех сил вбил поглубже: ему надо было поднять побольше шума в Твердыне, как можно больше шума. Откинутый в сторону уголок промасленной ткани явил связанные воедино фитили. Еще у себя в комнате Мэт, недолго поразмыслив, обрезал длинные фитили вровень с короткими, а оставшимися кусочками связал все фитили вместе. Наверное, тогда фейерверки взорвутся все одновременно, и на получившиеся в результате вспышку и гром сбегутся все, кто еще не окончательно оглох.
Крышка жестянки была уже настолько горячей, что Мэту пришлось дважды дуть на обожженные пальцы, прежде чем он сумел ее снять. В эту минуту он очень пожалел, что не знает того хитрого трюка Алудры, при помощи которого она с такой легкостью зажгла тогда фонарь. В коробочке у Мэта оказался темный кусочек древесного угля, покоящийся на ложе из песка. Проволочная ручка превратилась в импровизированные щипцы, Мэт раза три-четыре дунул на уголек, и вот тот уже затлел красным глазком. Мэт ткнул разгоревшимся угольком в связку фитилей, а когда те зашипели, занялись пламенем, кинул щипцы и уголек за стену, схватил свой посох и стремглав понесся по гребню стены подальше от Твердыни.
«Это безумие, – успел подумать на бегу Мэт. – Какая мне разница, громко шарахнет или не очень! Я свою дурацкую шею могу свер…»
Ничего громче ударившего в уши рева Мэт в жизни не слышал; чудовищным кулаком его двинуло в спину, вышибив из легких весь воздух еще до того, как сбило с ног. Мэт шмякнулся на живот, едва удержав свой посох, – тот вознамерился вырваться из рук и улететь за стену. Некоторое время юноша полежал на гребне, заставляя легкие вновь заработать и стараясь не думать, не ушла ли на сей раз вся его удача на то, чтобы он не свалился со стены. В ушах будто звенели хором все колокола Тар Валона.
Осторожно поднявшись на ноги, он оглянулся на Твердыню. Облако дыма клубилось у бойницы. За дымной завесой очертания затененной амбразуры как будто изменились. Она стала больше. Мэт не понимал как и почему, но она казалась много шире прежнего.
Мэт раздумывал только мгновение. На том конце стены ждал Сандар, который собирался провести Мэта в Твердыню под видом выловленного вора, – или он торопился обратно вместе с солдатами. А на другом конце мог открыться проход внутрь, и там у Сандара нет возможности предать его. Мэт повернулся и помчался назад, откуда бежал, больше не тревожась ни о темноте, ни о возможности упасть со стены.
Бойница и в самом деле была теперь больше, участок обточенного камня в середине попросту исчез, оставив рваную дыру – ее будто пробивали кувалдой не один час. Дыра казалась достаточно большой, чтобы в нее пролез человек. «Во имя Света, как?» Но удивляться не было времени.
Кашляя в едком дыму, Мэт протиснулся сквозь ощерившееся сколами отверстие и спрыгнул на пол уже в Твердыне. Не пробежал он и дюжины шагов, как появились Защитники Твердыни. Их было не меньше десятка, и они смятенно перекрикивались. Почти все были в одних рубашках, ни на ком не блестели шлем или кираса. У нескольких были фонари. В руках некоторых сверкали обнаженные мечи.
«Дурак! – мысленно заорал Мэт на себя. – Ты ведь как раз для этого и взорвал те проклятые штуковины! Ослепленный Светом дурак!»
Времени отступать назад на стену не оставалось. Раскручивая посох, Мэт бросился на солдат, пока они, увидев его, еще не пришли в себя; он врезался в гущу противников, наотмашь нанося удары по головам, мечам, коленям, по всему, до чего доставал, но понимал, что их слишком много, в одиночку ему не справиться, понимал, что его дурацкий бросок дорого обойдется Эгвейн и остальным. А какая была возможность!
Вдруг рядом с ним возник Сандар. В свете фонарей, которые побросали схватившиеся за мечи солдаты, его тонкий посох описывал дуги и круги еще быстрее, чем оружие Мэта. Застигнутые врасплох, зажатые между двумя нападающими, вооруженными боевыми шестами, солдаты падали, точно сбитые шарами кегли.
Сандар разглядывал упавших воинов, недоверчиво качая головой:
– Защитники Твердыни! Я напал на Защитников!.. С меня голову снимут за такое!.. Эй, игрок, а что ты там устроил? Та вспышка, и грохот еще, и разбитый камень. Ты что, молнию призвал? – Голос его упал до шепота. – Я связался с мужчиной, который способен направлять?
– Это фейерверки, – ограничился коротким ответом Мэт. В ушах по-прежнему звенело, но, несмотря на это, он слышал, как вдалеке глухо топочут по камню тяжелые сапоги. – Камеры! Покажи дорогу к камерам, Сандар, пока сюда не заявилось еще больше этих!
Сандар встрепенулся:
– Сюда! – Он нырнул в боковой коридорчик, прочь от приближающегося топота. – Надо поторопиться! Если нас найдут – убьют!
Где-то вверху загремели набатные гонги, их тревожное эхо громом раскатилось по всей Твердыне.
«Я иду, – думал Мэт на бегу, стараясь не отстать от ловца воров. – Я вызволю вас или умру! Обещаю!»

Тревожные гонги сметающим все эхом разнеслись по Твердыне, но Ранд обратил на них столько же внимания, сколько и на звук, который раздался немногим ранее, – рев, приглушенным громом пробившийся откуда-то снизу. Бок болел, горела старая рана, готовая вновь открыться от напряжения после нелегкого подъема по крепостной стене. Но на боль Ранд тоже не обращал внимания. Кривая улыбка сковала его черты – страшная улыбка ненависти, которую он, как ни хотел, все не мог содрать с лица. Теперь уже близко. То, что он видел во сне. Калландор.
«Наконец-то я с этим покончу. Так или иначе, но этому придет конец. Со снами будет кончено. Погоня, злые насмешки, выслеживание, травля. Со всем этим я покончу!»
Мрачно смеясь про себя, Ранд поспешил по сумрачным коридорам Тирской Твердыни.

Морщась от боли, Эгвейн приложила к лицу ладонь. Во рту был горький привкус, и ее мучила жажда. «Ранд? Что? Почему я опять видела во сне Мэта, а потом еще и Ранда… И Мэт кричал, что он идет? Что это значит?»
Девушка открыла глаза, обвела взглядом серые каменные стены, на которые бросал трепещущие тени единственный чадящий факел из тростника, и, вспомнив все, закричала:
– Нет! Никогда я не буду на цепи! Не хочу в ошейник! Нет!
Рядом с ней тут же оказались Найнив и Илэйн, но, как они ни успокаивали и ни утешали Эгвейн, поверить их словам было трудно – слишком озабоченны и испуганны были их избитые лица. Но одно то, что их трое, уняло крики девушки. Она была не одна. Пленница, но не одна. И не в ошейнике.
Эгвейн попыталась сесть, и подруги помогли ей. Им пришлось ей помочь – у нее болел каждый мускул. Она помнила каждый невидимый удар, обрушившийся на нее, когда ее одолел приступ бешенства; этот приступ едва не свел ее с ума, когда она поняла… «Нет, не буду думать об этом. Я должна думать о том, как нам спастись». Эгвейн откинулась назад, оперлась спиной о стену. Боль сражалась в ней с усталостью; она отказывалась сдаться, и эта борьба забирала у нее последние крупицы силы, и казалось, что синяки саднят еще больше.
Камера была совершенно пуста, в ней были только три девушки и факел. Голый, холодный и жесткий пол. Серую шершавость стен нарушала только дверь, крепко сколоченная из грубых досок, вся в царапинах и расщепах, будто ее скребли бесчисленные отчаявшиеся пальцы. Камень испещряли надписи, бо́льшая часть которых была сделана нетвердой, обессилевшей рукой. Одно из посланий молило: «Да смилостивится надо мной Свет и позволит мне умереть». Эгвейн прогнала эти слова из своих мыслей.
– Нас по-прежнему отгораживают? – невнятно проговорила она. Даже говорить было больно. Еще до того, как Илэйн кивнула, Эгвейн поняла, что спрашивать было незачем. Распухшая щека золотоволосой женщины, ее рассеченная губа и подбитый глаз были достаточным ответом, даже если б сама Эгвейн не чувствовала своих ссадин и ушибов. Сумей Найнив дотянуться до Истинного Источника, они бы уже были Исцелены.
– Я пыталась! – с отчаянием в голосе произнесла Найнив. – Я пыталась, потом еще раз и снова! – Она резко дернула свою косу, в голосе ее, несмотря на страх и безнадежность, прорезался гнев. – Одна из них сидит снаружи. Амико, та девчонка с молочно-белым личиком, если они не сменились с тех пор, как бросили нас сюда. Думаю, раз защита уже сплетена, то, чтобы поддерживать барьер, достаточно всего одной. – Она горько рассмеялась. – Они так старались схватить нас, а мы ведь тоже не лыком шиты и легко не дались! А теперь можно подумать, что мы им даром не нужны. Не час и не два минуло, как они захлопнули за нами эту дверь, а никто не пришел ни вопроса нам задать, ни взглянуть на нас, даже капли воды не принесли! Может быть, они решили держать нас здесь, пока мы не умрем от жажды?
– Наживка… – Голос Илэйн дрогнул, хотя она явно старалась говорить без страха. – Лиандрин сказала, что мы – наживка.
– Наживка? – срывающимся голосом спросила Найнив. – Для кого наживка? Если я наживка, то я готова сама им в глотки залезть, только чтоб они мною подавились!
– Ранд. – Эгвейн прекратила попытки сглотнуть; даже капля воды была желанной. – Мне снился Ранд. И Калландор. Мне кажется, он идет сюда.
«Но почему мне Мэт снился? И Перрин? Это был волк, но я уверена: это он, и никто иной».
– Не стоит так бояться, – произнесла она, стараясь говорить убедительно. – Как-нибудь убежим от них. Если уж мы шончан сумели одолеть, то и с Лиандрин справимся.
Найнив и Илэйн переглянулись. И Найнив сказала:
– Эгвейн, скоро явятся тринадцать мурддраалов. Так сказала Лиандрин.
Эгвейн поймала себя на том, что опять смотрит на стену, на выцарапанную в шершавом камне надпись: «Да смилостивится надо мной Свет и позволит мне умереть». Пальцы сами собой сжались в кулаки. Она до хруста стиснула челюсти, лишь бы не сорвались криком с обметанных губ те слова.
«Лучше умереть. Лучше смерть, чем дать обратить себя к Тени, чем служить Темному!»
Вдруг девушка ощутила под рукой свой поясной кошель. Пальцы сомкнулись на нем и нащупали внутри два кольца – маленькое кольцо Великого Змея и второе, побольше, перекрученное каменное кольцо.
– Они не забрали тер’ангриал! – удивленно промолвила Эгвейн. Она вытянула его из кошеля. Кольцо тяжело легло ей на ладонь, кольцо в бессчетных прожилках и пятнышках всевозможных цветов.
– Мы настолько никчемны, что и обыска не заслуживаем. – Илэйн вздохнула. – Эгвейн, ты уверена, что сюда идет Ранд? Лучше бы я сама освободилась, а не ждала освобождения от него, но если кто и может поразить Лиандрин и остальных, то только он. Возрожденному Дракону суждено завладеть Калландором. Он должен  их поразить.
– Нет, он не сможет – если мы затянем его в клетку следом за собой, – пробурчала Найнив. – Нет, если они расставили западню, которой он не увидит. Эгвейн, что ты уставилась на это кольцо? Сейчас Тел’аран’риод нам никак не поможет. Если, конечно, ты во сне не узнаешь, как выбраться отсюда.
– Может, и смогу, – медленно произнесла Эгвейн. – В Тел’аран’риоде я могу направлять. Там их барьер меня не остановит. Мне же только спать надо, не направлять. А я так устала, что усну без труда.
Илэйн нахмурилась, кривясь от боли и ноющих ссадин:
– Нужно воспользоваться любым шансом, но как ты сумеешь направлять, пускай во сне? Ведь ты отрезана от Истинного Источника? А если во сне у тебя это получится, то какой от того толк тут нам?
– Не знаю, Илэйн. Но то, что я отрезана здесь, не означает, что в Мире снов я тоже отсечена от Истинного Источника. По крайней мере, попытаться стоит.
– Наверное, стоит, – с беспокойством заметила Найнив. – Согласна, надо испробовать любую возможность, но… Но в последний раз ты, когда пользовалась кольцом, видела и Лиандрин, и ее сообщниц. Ты еще сказала, что и они тебя видели. А если они снова там?
– Надеюсь, что они там, – мрачно заявила Эгвейн. – Очень на это надеюсь.
Сжав в руке тер’ангриал, девушка смежила веки. Она чувствовала, как Илэйн гладит ее по волосам, слышала, как та тихонько что-то приговаривает. Найнив начала негромко напевать знакомую с детства мелодию – колыбельную без слов. В голосе Найнив Эгвейн не ощущала никакого гнева. Нежные звуки и мягкие прикосновения успокоили Эгвейн, позволили уступить усталости, привели за собой сон.

На этот раз шелк на ней был голубой, и вряд ли она заметила другие различия. Ласковый ветерок нежно овевал лицо без единого следа синяков, в теплом токе воздуха порхали над полевыми цветами легкокрылые бабочки. Чувство жажды пропало, всякая боль исчезла. Эгвейн потянулась в объятия саидар, и ее наполнила Единая Сила. Даже чувство восторга, которое испытала при этом девушка, было ничтожно мало по сравнению с триумфально хлынувшим сквозь нее потоком Силы.
С усилием, неохотно она заставила себя освободиться от этого потока, смежила веки и воссоздала в пустоте совершенное подобие Сердца Твердыни. Не считая узилища, это было единственное место Твердыни, которое она могла вызвать перед своим мысленным взором, да и как отличить одну безликую комнатушку от другой, точно такой же? Когда Эгвейн открыла глаза, она уже стояла там. Но она была не одна.
Перед Калландором стояла Джойя Байир, фигура ее была столь зыбко-бестелесной, что сквозь нее просвечивало исторгаемое мечом сияние. Кристальный меч теперь не просто сиял в отраженном свете. В нем пульсировало, разгораясь и затухая, собственное внутреннее свечение – будто невообразимый фонарь в его глубине то закрывали, то вновь являли миру, потом опять заслоняли, и он вновь вспыхивал в присущем лишь ему ритме. От неожиданности Черная сестра вздрогнула и резко повернулась к Эгвейн:
– Как?! Ты же отсечена! Твоим сновидениям конец!
Слова еще не успели слететь с уст женщины, как Эгвейн вновь дотянулась до саидар, сплела сложный поток Духа – такой же, вспомнила девушка, использовали против нее самой – и отрезала Джойю Байир от Источника. Глаза приспешницы Темного расширились – жестокие глаза, такие неправдоподобно безжалостные на красивом, добром лице, но Эгвейн уже сплетала Воздух. Очертания фигуры второй женщины расплывались, подобно туману, но крепкие узы не отпускали ее. Эгвейн казалось, что не составляет никакого труда одновременно ввести в плетение оба потока, соединить их и удержать вместе. Когда Эгвейн подошла ближе, на лбу у Джойи Байир выступил пот.
– У тебя есть тер’ангриал! – Страх явственно читался на лице женщины, но голос боролся с ним, стараясь скрыть охвативший ее ужас. – Должно быть, так. Тер’ангриал, которого мы не отыскали, такой, с которым не требуется направлять. Ты думаешь, девочка, он тебе хоть как-то поможет? Что бы ты ни сделала тут, твои действия ничуть не повлияют на то, что происходит в реальном мире. Тел’аран’риод – просто сон! Когда проснусь, я сама отберу у тебя тер’ангриал! Будь поосмотрительней, не то, когда я приду в твою камеру, у меня будет причина сердиться.
Эгвейн нехорошо улыбнулась ей:
– А ты уверена, что проснешься, приспешница Тьмы? Если с твоим тер’ангриалом нужно направлять, чего же ты не проснулась, как только я отгородила тебя щитом? Возможно, ты не проснешься, пока отрезана от Источника здесь. – Улыбка исчезла с лица Эгвейн – улыбаться этой женщине было свыше ее сил. – Одна женщина как-то показывала мне шрам, который она получила однажды в Тел’аран’риоде. То, что случится здесь, приспешница Тьмы, будет  реальным, когда ты проснешься.
Теперь пот ручьями стекал по гладкому, лишенному печати прожитых лет лицу Черной сестры. Эгвейн подумала, не считает ли та, что стоит на пороге смерти. Самой Эгвейн хотелось бы, чтобы у нее нашлось достаточно душевных сил для жестокости. Больше всех над девушкой измывалась именно эта женщина, для тех немилосердных ударов невидимыми кулаками не было никакой причины, кроме той, что жертва старалась уклониться от них, уползти, не было никакой причины, кроме той, что девушка не сдавалась, не уступала мучительницам.
– Женщина, способная без жалости избивать других, – сказала Эгвейн, – не смеет возражать, если и ей воздается так же. – Она быстро сплела другой поток Воздуха. Когда первый удар хлестнул ее по бедрам, Джойя Байир, не веря, вытаращила глаза. Эгвейн поняла, как подправить плетение, чтобы оно поддерживало себя само. – Ты запомнишь этот урок, а когда проснешься, почувствуешь все на своей шкуре. Когда я позволю тебе проснуться. И об этом тоже не забывай! Если ты еще когда-нибудь попытаешься меня ударить, я верну тебя сюда и оставлю здесь до конца жизни!
Глаза Черной сестры сверкали ненавистью, но в них блестели и предвестницы рыданий.
На миг Эгвейн почувствовала стыд. И не из-за своего обращения с Джойей: та заслужила каждый удар, если и не за избиение беззащитных девушек, то за убийства в Башне – без сомнения. Вовсе не потому стало стыдно Эгвейн, а потому, что она потратила драгоценные минуты на сведение личных счетов, на свою месть, в то время как Найнив и Илэйн сидят в камере, отчаянно надеясь, что Эгвейн сможет спасти их, освободить из заточения.
Все еще не понимая, что и как делает, она скрепила и определила потоки в своих плетениях, потом остановилась и изучила сделанное. Три раздельных переплетения, и сохранять в действии одновременно все три ей было совсем не трудно, к тому же она что-то такое сделала, и они теперь сами поддерживают себя. Эгвейн подумала, что, если понадобится, она вспомнит, как этого достичь. Наверняка в будущем этот прием пригодится.
Немного подождав, Эгвейн распустила одно из плетений, и приспешница Тьмы начала всхлипывать – как от боли, так и от облегчения.
– Я – не ты, – проговорила Эгвейн. – Второй раз мне пришлось сделать нечто подобное, и мне это совсем не нравится! Лучше бы вместо этого мне научиться глотки перерезать.
Лицо Черной сестры исказилось. Ее явно посетила мысль: уж не с нее ли собралась Эгвейн начинать обучение этому делу?
С отвращением фыркнув, Эгвейн оставила ее стоять, пойманную в сети и отсеченную от Источника, а сама поспешила в лес полированных колонн из краснокамня. Где-то в их чаще должен быть ход вниз, к темницам.

Тишина пала на каменный коридор, когда смолк последний предсмертный крик, оборванный челюстями Юного Быка, которые сомкнулись на горле двуногого и с хрустом смяли его. Горька была кровь на его языке.
Он знал, что это Тирская Твердыня, хотя и не понимал, откуда знает об этом. Вокруг лежали двуногие, один еще дергал ногами, а в горло ему впился клыками Прыгун. От сражавшихся с волками отвратительно воняло страхом. Еще от них пахло замешательством. Он не думал, что они понимают, где оказались, – определенно они не принадлежали миру волчьих снов, но они не подпускали его к той высокой двери с железным замком, что виднелась впереди. По крайней мере, эти двуногие ее охраняли. Увидеть волков они никак не ожидали. Как показалось Юному Быку, их до глубины души поразило то, что они сами там очутились.
Он утер рот и непонимающе уставился на свою руку. Он снова стал человеком. Он был Перрином. Вернулся в свое тело, вновь в рабочей безрукавке кузнеца, с тяжелым молотом на боку.
Мы должны спешить, Юный Бык. Здесь рядом какое-то зло. 
Шагая к двери, Перрин потянул из-за пояса молот:
– Должно быть, Фэйли тут.
Один резкий удар – и замок разлетелся вдребезги. Перрин пинком отворил дверь.
Комната была пуста, но в центре ее вытянулся длинный каменный блок. На этой глыбе лежала и как будто спала Фэйли. Черные волосы широко, веером, разметались по камню, тело было так обмотано цепями, что он не сразу сообразил, что на девушке нет одежды. Каждую цепь скрепляли с камнем вбитые в него толстые болты.
Он не заметил, как пересек отделявшее его от девушки пространство, понял это только в ту секунду, когда прикоснулся к ее лицу. Провел пальцем по ее скуле.
Девушка открыла глаза и улыбнулась ему:
– Я вижу сон, что ты пришел, кузнец.
– Я мигом освобожу тебя, Фэйли.
Перрин поднял молот и ударил по одному из болтов. Тот сломался, будто деревянный.
– Я не сомневалась в этом, Перрин.
Едва его имя слетело с ее языка, как девушка исчезла, будто растворилась. На камень, где она лежала, упали, звякнув, опустевшие оковы.
– Нет! – закричал он. – Я же нашел ее!
Сон не похож на мир плоти, Юный Бык. Здесь одна и та же охота может окончиться по-разному и исходов – великое множество. 
На Прыгуна он не обернулся. Он знал, что скалит зубы в яростном рыке. И вновь Перрин взметнул молот и со всей силы обрушил его на цепи, что опутывали Фэйли. От невиданного удара каменная глыба раскололась надвое; сам камень Твердыни гулко зазвенел, точно надтреснутый колокол.
– Тогда я начну охоту снова, – прорычал Перрин.
Сжимая молот в руке, Перрин широким шагом вышел из комнаты. Рядом с ним бежал Прыгун. Твердыня – это для людей. А люди, как он знал, охотники куда более жестокие, чем волки, и жалости порой не ведают.

Где-то наверху тревожные гонги рассылали по коридору громкие будоражащие звоны. Несмолкающий набат не заглушал лязга металла о металл и криков сражающихся людей, причем шум боя приближался. Как предположил Мэт, то были айильцы и Защитники. Вдоль коридора, в котором находился Мэт, тянулась шеренга высоких золотых подставок, каждая о четырех золотых лампах, шелковые гобелены с изображением батальных сцен прикрывали полированный камень стен. Даже на полу были шелковые коврики, на темно-синем – темно-красные узоры «тайренского лабиринта». Но впервые Мэт был слишком занят, чтобы оценить хотя бы одну столь редкую вещицу.
«А этот проклятый парень неплохой боец», – подумал юноша, отбивая выпад вооруженного мечом противника. Но другим концом посоха, которым Мэт целил тому в голову, он вынужден был вновь парировать этот стремительный клинок. «Интересно, он, случаем, не один из тех проклятых благородных лордов?» Мэт уже сподобился было увесисто врезать нападавшему по колену, но тот отпрыгнул, вскинув в защитную позицию свой прямой клинок.
На голубоглазом мужчине был желтый со златоткаными полосами камзол, рукава которого отличало обилие буфов, но камзол был расстегнут, рубашка впопыхах наполовину заткнута в штаны. Вдобавок он был бос. Короткие темные волосы мужчины стояли дыбом, будто его только что подняли с постели, однако сражался он совсем не как со сна. Пять минут назад он, сжимая в руке обнаженный меч, выскочил из-за одной из высоких резных дверей, целый ряд которых выходил в коридор, и Мэту оставалось только благодарить судьбу за то, что голубоглазый появился перед ними, а не у них за спиной. Мэту уже попадались одетые кое-как солдаты, и этот вооруженный мечом боец был далеко не первым, но, никаких сомнений, он был самым лучшим.
– Можешь пройти мимо меня, ловец воров? – окликнул Мэт, не сводя глаз с противника, который замер в ожидании, подняв меч для удара. Сандар настаивал, что он «ловец воров», а не «охотник на воров», хотя Мэт не видел особой разницы.
– Не могу, – отозвался из-за его спины Сандар. – Если ты двинешься вбок, чтобы меня пропустить, то не сумеешь размахнуться этим веслом, который называешь боевым посохом. А он тебя насадит на меч, как хряка на вертел.
«Как кого?»
– Так придумай что-нибудь, тайренец! Этот оборванец мне хуже горькой редьки надоел!
Мужчина в камзоле в золотую полоску презрительно усмехнулся:
– Жалкий селянин, ты удостоишься великой чести умереть от клинка благородного лорда Дарлина, если мне это будет угодно. – Впервые он снизошел до того, чтобы заговорить. – Но пожалуй, пусть лучше вашу парочку подвесят за пятки, а я полюбуюсь, как с вас полосками сдирают кожу…
– Вряд ли мне это понравится, – заметил Мэт.
От негодования, что его прервали, благородный лорд побагровел, но Мэт не оставил ему времени на возмущенные речи. Закрутив боевой посох в приеме «Узкая двойная петля», причем так быстро, что за его концами, превратившимися в размытые пятна, уследить стало невозможно, Мэт устремился вперед. Дарлину оставалось только рычать, уворачиваясь от оружия Мэта. Но Мэт знал, что сам он долго такого темпа не выдержит и, если ему повезет, все опять вернется к обмену ударами и к взаимному парированию. И то в случае удачи. Но на этот раз он не собирался полагаться на нее. Едва благородный лорд улучил момент и утвердился в оборонительной стойке, Мэт в полуобороте изменил рисунок своей атаки. Дарлин готов был отразить удар, направленный в голову, но вопреки его ожиданиям конец посоха со всего маху нырнул вниз и сбил лорда с ног. А когда он падал, другой конец посоха все-таки угодил ему в голову. Раздался отчетливый противный звук, и глаза Дарлина закатились.
Тяжело дыша, Мэт оперся на посох над потерявшим сознание благородным лордом. «Чтоб мне сгореть, еще одна-две такие стычки – и я попросту свалюсь от усталости! Проклятье, в сказаниях ни слова не говорится о том, что быть героем – такая тяжкая работенка! Вот ведь Найнив – хочешь не хочешь, а всегда сумеет заставить меня поработать!»
К Мэту подошел Сандар и встал рядом, хмуро взирая на сраженного благородного лорда.
– А когда так лежит, особенно могучим и не выглядит, – удивленно проговорил он. – И почтения внушает маловато, и ростом не выше меня.
Мэт вздрогнул и пристально всмотрелся в полумрак впереди, где на пересечении коридоров только что промелькнул человек. «Чтоб мне сгореть, но не будь это полнейшим безумием, я бы поклялся, что там Ранд пробежал!»
– Сандар, ты не нашел… – начал Мэт, широким движением закидывая посох на плечо, но оборвал свой вопрос, когда шест ощутимо на что-то натолкнулся.
Подскочив как ужаленный, юноша развернулся и оказался нос к носу еще с одним полуодетым благородным лордом. Меч валялся на полу, лорд покачивался, колени его подгибались, обеими руками он обхватил голову, разбитую посохом Мэта. Мэт поспешно ткнул лорда концом шеста в живот, тот инстинктивно опустил руки, и Мэт еще разок аккуратно, но сильно двинул благородного лорда посохом по голове и уложил нежданного противника поверх его собственного меча.
– Вот так повезло, Сандар! – пробормотал он. – Против удачи не попрешь. А теперь почему бы тебе не найти тот проклятый особый переход, которым благородные лорды спускаются в тюрьму?
Сандар настойчиво твердил своему спутнику, что есть такая лестница и, если идти по ней, не придется обегать чуть ли не всю Твердыню. Мэт подумал, что ему вряд ли понравятся люди, готовые без промедления отправиться допрашивать пленников и с этой целью, чтобы не терять лишних минут, соорудившие особый переход из своих апартаментов прямиком в темницу.
– Вот и радуйся, что тебе так  повезло, – нетвердым голосом отозвался Сандар, – не то этот убил бы нас обоих раньше, чем мы его заметили. Я знаю, что дверь где-то здесь. Ну, ты идешь? Или будешь ждать, пока не появится еще один благородный?
– Веди. – Мэт перешагнул через лежащего без сознания благородного лорда. – Вот еще, что я, герой какой-то?
Он легкой рысцой потрусил вслед за ловцом воров, а тот все косился на высокие двери, мимо которых они пробегали, и все бормотал, что нужная дверь где-то здесь.

Глава 55. Что гласит пророчество

Ранд медленно ступил в зал, шагая среди огромных колонн из полированного краснокамня, среди колонн, что он помнил по снам. Тени набухали безмолвием, и все же что-то звало его. И что-то мигало впереди – краткие вспышки, отбрасывающие тени прочь, некий сигнальный костер. Ранд шагнул под своды огромного купола и увидел то, что искал. Висящий в воздухе острием вверх меч – Калландор. Ждущий одной руки, и больше ничьей, ждущий лишь десницы Дракона Возрожденного. Калландор медленно вращался, искристыми всполохами преломляя и отражая тусклый свет зала и время от времени вспыхивая словно своим внутренним сиянием. Призывая Ранда. Ожидая его.
«Если я Дракон Возрожденный. Если только я не какой-то полусумасшедший, пораженный проклятием – способностью направлять Силу, не марионетка, пляшущая на веревочках по воле Морейн и Белой Башни».
– Возьми его, Льюс Тэрин! Возьми его, Убийца Родичей!
Ранд повернулся на голос. Из теней, пролегших между колоннами, вышел высокий мужчина с коротко стриженными белыми волосами. Облик его был знаком Ранду, хотя юноша не знал и даже не догадывался, кто на самом деле этот человек, мужчина в красном шелковом камзоле с черными полосами на широких рукавах-буфах и в черных панталонах, заправленных в искусно отделанные серебром сапоги. Этого мужчину Ранд не знал, но видел в своих снах.
– Ты посадил их в клетку, – произнес Ранд. – Эгвейн, и Найнив, и Илэйн. В моих снах. Ты все время сажал в клетку и мучил их!
Человек пренебрежительно отмахнулся:
– Они меньше чем ничто. Может быть, когда-нибудь со временем, когда будут достаточно обучены, они станут другими, но не сейчас. Признаться, я удивлен, что тебя в такой степени беспокоит, чтобы от них был толк. Но ты всегда был глупцом, готовым следовать вначале велениям сердца и лишь потом – стремлению к власти и могуществу. Ты слишком рано явился, Льюс Тэрин. А теперь ты должен сделать то, к чему еще не готов, в противном случае ты умрешь. Умрешь, зная, что женщин, за которых волнуешься, оставляешь в моих руках. – Казалось, он ждал – то ли ответа, то ли еще чего-то. – Я их использую, Убийца Родичей, я найду им очень хорошее применение. Они станут служить мне, служить моему могуществу и власти. И это служение причинит им намного больше мук, чем все то, что они перенесли раньше.
Позади Ранда полыхнул Калландор, послав ему в спину теплую волну.
– Кто ты?
– Так ты не помнишь меня? – Беловолосый внезапно рассмеялся. – Да и я тоже не помню тебя в таком-то обличье! Деревенский парень, за спиной – футляр с флейтой. Неужели Ишамаэль говорил правду? Он ведь всегда лгал, если ложь давала ему преимущество хоть в дюйм или в секунду. Разве ты ничего не помнишь, Льюс Тэрин?
– Имя! – требовательно крикнул Ранд. – Назови свое имя!
– Называй меня Бе’лал. – Отрекшийся помрачнел, когда Ранд никак не отреагировал на это имя. – Возьми его! – рявкнул Бе’лал, выбросив руку вперед и указывая на меч позади Ранда. – Когда-то мы бок о бок скакали на войну, и ради этого я дарую тебе шанс. Ничтожный шанс спасти себя, возможность спасти тех троих, которых я намерен превратить в своих ручных зверушек. Возьми меч, деревенщина! Может, этого хватит, чтобы помочь тебе выжить.
Ранд рассмеялся:
– Думаешь, меня так легко испугать, Отрекшийся? Сам Ба’алзамон на меня охотился. И по-твоему, теперь я перед тобой струшу? Унизиться перед Отрекшимся, когда отказался встать на колени перед Темным? Открыто, в лицо, отвергнув его?
– Значит, ты так думаешь? – тихо произнес Бе’лал. – Тогда ты и вправду ничего не знаешь. – Внезапно в его руке возник меч – меч с клинком из черного огня.
– Возьми его! Возьми Калландор! Три тысячи лет, пока я пребывал в заточении, он ждал здесь. Ждал тебя. Один из наиболее мощных са’ангриалов, какие мы когда-либо изготовили. Возьми его и защищайся, если сумеешь!
Бе’лал двинулся к Ранду, словно намереваясь погнать юношу к Калландору, но Ранд поднял руки. Его наполнила саидин – сладкий бурный поток Силы, тошнотворная мерзость пятна порчи. И через миг Ранд держал в руке меч из красного пламени – меч со знаком в виде цапли на огненном клинке. Ранд двигался так, как его учил Лан, будто танцуя, в едином ритме сменяя стойки. «Рассечение шелка». «Поток сбегает с холма». «Ветер и дождь». Рассыпая вихри искр и оглушительно взревев, будто раскаленным добела металлом, черноогненный клинок столкнулся с клинком красного пламени.
Ранд плавно отступил в защитную стойку, стараясь не выдать вдруг охватившей его неуверенности. На черном клинке тоже стояла цапля, птица-клеймо была совсем темной, почти невидимой на черном фоне. Однажды Ранд уже бился с человеком, на стальном клинке которого был знак в виде цапли, и в той схватке юноша едва остался жив. Он знал, что сам не имеет никакого права на эмблему мастера клинка. Просто этот знак был на мече, который дал ему отец, и, думая об оружии у себя в руке, он думал именно о том мече. Однажды Ранд уже принимал объятия смерти – как учил Страж, но сейчас он понимал: на этот раз его смерть будет окончательной. Бе’лал владел мечом куда лучше. Он был сильнее. Быстрее. Подлинный мастер клинка.
Забавляющийся Отрекшийся смеялся, издевался, стремительными взмахами рассекая воздух по бокам от Ранда. Черное пламя ревело, словно свист клинка прибавлял ему мощи.
– А когда-то ты был несравненным фехтовальщиком, Льюс Тэрин, – насмешливо заметил Бе’лал. – Помнишь, как нам попались эти занятные штуки, называемые мечами, и ради потехи мы учились ими убивать? Ведь так поступали некогда люди? И об этом писано в древних манускриптах. Ты не помнишь ни одной из тех отчаянных битв? Ни одного из наших страшных поражений? Нет, разумеется, не помнишь! Ты ничего не помнишь, верно? На этот раз ты мало выучился. На этот раз, Льюс Тэрин, я тебя убью. – Насмешка в голосе Бе’лала стала еще более ядовитой. – Может, если возьмешь Калландор, сумеешь ненадолго продлить свою жизнь! Очень ненадолго.
Бе’лал наступал медленно, словно давая Ранду время на одно: повернуться и броситься к Калландору, схватить его, Меч-Которого-Нельзя-Коснуться. Но сомнение, вцепившись мертвой хваткой, продолжало глодать Ранда. К Калландору может прикоснуться лишь Дракон Возрожденный. Ранд позволил провозгласить себя Драконом, на то имелась тысяча причин, ему не оставили тогда выбора. Но был ли он воистину Драконом Возрожденным? Если он устремится к Калландору наяву, а не во сне, не наткнется ли его рука на невидимую преграду и не поразит ли Бе’лал в тот же миг его в спину?
Ранд встретил Отрекшегося тем мечом, который он знал, – с огненным клинком, сотворенным саидин. И он отступал. «Падающий лист» упал на «Промокший шелк». «Кот, танцующий на стене» встретился с «Кабаном, несущимся с холма». На «Реке, что подмывает берег» Ранд едва не поплатился головой, ему пришлось совсем не изящно упасть на бок, и черное пламя облизало его волосы. Ранд в последний миг успел перекатиться на ноги, и на него обрушился «Камнепад с горы». Методично и неумолимо Бе’лал оттеснял Ранда по спирали, которая неуклонно свивалась к Калландору.
Среди колонн метались крики, стоны, лязг стали, но слуха Ранда они не затрагивали. Однако Ранд с Бе’лалом были уже не одни в Сердце Твердыни. Люди в кирасах и шлемах с кованым околышем оборонялись мечами против смахивающих на тени фигур со скрытыми за вуалями лицами, эти бойцы стремительно передвигались среди колонн, нанося удары короткими копьями. Группа солдат сплотилась в сомкнутый строй; вылетающие из темноты стрелы били по ним, и они гибли, оставляя бреши в шеренге. Ранд едва ли замечал кипевшее вокруг сражение, даже когда бойцы замертво падали в двух шагах от него. Его собственная битва была отчаянной, безнадежной и требовала от него всего внимания, всех сил. Бок сделался тепло-влажным. Открылась старая рана.
Внезапно Ранд споткнулся, не заметив мертвеца у ног, и растянулся на каменном полу, упав спиной на свой футляр с флейтой.
Осклабившись, Бе’лал воздел свой черноогненный меч:
– Возьми его! Возьми Калландор и защищайся! Возьми его, не то я зарублю тебя прямо сейчас! Если откажешься его взять, я тебя убью!
– Нет!
Даже Бе’лал вздрогнул от повелительного женского голоса. Отрекшийся отступил от огненной дуги Рандова меча и повернул голову, смерив хмурым взглядом появившуюся Морейн. Она быстрым шагом миновала побоище, неотрывно глядя на Бе’лала и словно не слыша, как вопиет вокруг смерть.
– Я считал, женщина, что с тобой давно разделались. Ладно, это не важно. Ты всего лишь досадная помеха. Надоедливая муха. Мошка-кусака. Что ж, посажу тебя в клетку вместе с прочими и научу служить Тени всеми твоими хилыми силенками, – закончил он с презрительным смешком и поднял левую руку.
Пока он говорил, Морейн продолжала идти. Айз Седай отделяло от Отрекшегося не более тридцати шагов, когда он двинул рукой, но и она подняла обе руки.
По лицу Отрекшегося промелькнуло секундное удивление, он успел еще вскрикнуть:
– Нет!
А затем с ладоней Айз Седай, пылая горячее солнца, сорвалась стрела белого огня – ослепительный хлыст, разметавший окружающие тени. Но прежде Бе’лал превратился в сгусток мерцающих пылинок, они оттанцевали в сиянии краткий, короче удара сердца, миг, и еще не стих его вопль, как тускнеющие крапинки испарились.
В зале, едва пропала световая стрела, воцарилось безмолвие, тишина, нарушаемая лишь стонами раненых. Сражение вмиг оборвалось, бойцы в вуалях и воины в кирасах застыли на месте, замерли, будто оглушенные.
– Но в одном он был совершенно прав, – произнесла Морейн холодно и невозмутимо, словно стояла на тихом лугу. – Ты должен взять Калландор. Ради него он собирался убить тебя, но это твое неотъемлемое право. Было бы много лучше, если б ты знал больше, прежде чем твоя рука ляжет на рукоять, однако случилось так, что явился ты сейчас. Времени на учение нет. Возьми его, Ранд.
Вдруг многохвостая плеть из черных молний обвилась вокруг нее. Морейн закричала, а темная плеть приподняла ее и отшвырнула в сторону. Женщина, точно мешок, скользнула по полу и неподвижно застыла у подножия колонны.
Ранд поднял взгляд – туда, откуда пали молнии. Верхушки колонн объяла еще более глубокая тень, там сгустился мрак, от которого прочие тени зала казались летним полднем, и оттуда на Ранда тяжело и недобро взирали два огненных глаза.
Медленно опускаясь, тень обретала облик Ба’алзамона, облаченного в черное, смертное одеяние, напоминавшее черный плащ мурддраала. Но эта фигура не была столь мрачной, столь ужасающе темной, как облепившая ее тень. Ба’алзамон висел в двух спанах над полом, обжигая Ранда взглядом, в котором полыхали ярость и ненависть.
– Дважды в этой жизни я предлагал тебе возможность служить мне живым. – Во рту у него дергались и прыгали языки пламени, и каждое слово он изрыгал с ревом плавильной печи. – Дважды ты отказывался и один раз ранил меня. Но отныне ты будешь служить Повелителю Могил после смерти. Умри, Льюс Тэрин Убийца Родичей. Умри, Ранд ал’Тор. Пора тебе умереть! Я забираю твою душу!
Ба’алзамон вытянул вперед руку, и Ранд вскочил на ноги и отчаянным рывком бросил себя к Калландору, все так же сверкающему и полыхающему в центре зала. Он не знал, сумеет ли дотянуться до меча, а если достанет, то сможет ли коснуться его, но был уверен: этот меч – его единственный и последний шанс.
Удар Ба’алзамона настиг Ранда в прыжке, обрушившись на юношу изнутри, – раскалывающий, проминающий, рвущий, старающийся выдрать частицу его самого. Ранд закричал. Ему казалось, что он бессильно обвисает, как пустой мешок, его словно наизнанку выворачивало. Дикая боль в боку, пронзившая рану, которую он получил у Фалме, стала желанной, стала чуть ли не избавлением, чем-то, на что можно опереться, вцепиться, удержать сознание. Боль была единственным напоминанием о жизни. Пальцы его конвульсивно сомкнулись. Сомкнулись на рукояти Калландора.
Потоком столь могучим, что Ранд не поверил, Единая Сила хлынула сквозь него, устремилась из саидин в меч. Кристальный клинок воссиял много ярче огненной стрелы Морейн. На него теперь невозможно было смотреть, немыслимо было представить, что чистейший свет, ослепительно пылающий в руке, секунду назад был мечом. Ранд боролся с бурным потоком, противостоял неукротимому приливу, угрожавшему смести его, унести за собой, увлечь его сущность, его человеческую суть, вместе с бешеным валом. Мгновение, что вобрало в себя столетия, Ранд словно висел, уцепившись за травинку, балансируя на грани, за которой его смыло бы, подобно песчинке в весеннее половодье. Он удержался и выстоял. И все равно чувствовал себя так, будто стоит над бездонной пропастью босиком на лезвии бритвы, но что-то подсказало ему: лучшего он и ожидать не смел. И чтобы направить столь невероятный поток Силы, он должен будет на этом лезвии танцевать – так, как он выполнял связки и перемещения с мечом.
Ранд повернулся лицом к Ба’алзамону. Едва юноша притронулся к Калландору, бешеные когти, рвущие его изнутри, тотчас исчезли. Минуло лишь мгновение, но казалось, оно длилось вечность.
– Ты не заберешь мою душу! – выкрикнул он. – На этот раз я покончу с тобой навсегда! И покончу сейчас же!
И Ба’алзамон сгинул – и человек, и тень исчезли.
На миг Ранд замер, нахмурясь. После того как Ба’алзамон пропал, осталось какое-то ощущение… то ли сложилось что-то, то ли свернулось. Ощущение некоего скручивания, будто Ба’алзамон каким-то образом искривил, перекосил  ткань существования. Не обращая внимания на воззрившихся на него людей, позабыв про Морейн, смятым комочком застывшую у подножия колонны, Ранд потянулся – потянулся через Калландор – и вывернул реальность, создав дверь куда-то в иное пространство. Он понятия не имел, куда она ведет, знал только одно: туда бежал Ба’алзамон.
– Теперь охотник я! – произнес он и шагнул в открывшийся портал.

Каменная твердь под ногами Эгвейн содрогнулась. Сама Твердыня содрогнулась, зазвенев, точно гонг. Девушка удержала равновесие и остановилась, прислушавшись. Больше никаких звуков не раздалось, сотрясение не повторилось. Что бы ни случилось, это кончилось. Девушка заспешила дальше. Путь преградила дверь из железных прутьев, замкнутая висячим замком больше человеческой головы. Еще не доходя до решетки, Эгвейн направила Землю, и, когда она толкнула дверь, замок слетел, распавшись надвое.
Комнату за этой дверью девушка постаралась миновать побыстрее, избегая смотреть на предметы, развешенные на стенах. Самыми невинными выглядели плетки и железные щипцы. С легкой дрожью Эгвейн толкнула небольшую железную створку и вышла в коридор, вдоль которого тянулись грубые деревянные двери. Меж ними чадили факелы, вставленные в железные скобы-держатели. У девушки точно камень с души свалился – и оттого, что те жуткие вещи остались позади, и оттого, что она нашла искомое. «Но какая камера?»
Деревянные двери открывались легко. Некоторые были не заперты, а на других запоры сопротивлялись не дольше того внушительного замка, что встретился ей раньше. Но все камеры были пусты. «Ну разумеется. Кому же хочется увидеть себя во сне в этаком-то месте! Любой узник, которому довелось оказаться в Тел’аран’риоде, захочет, чтобы ему снилось что-нибудь поприятнее».
На минуту Эгвейн почувствовала, что близка к отчаянию. Ну найдет она нужную камеру, а какая разница? Что дальше? Если вообще возможно ее отыскать. Коридор тянулся все дальше и дальше, к нему примыкали другие.
Вдруг Эгвейн заметила, как впереди что-то мерцает. Обрисовалась фигура еще менее вещественная, чем Джойя Байир. Однако это была женщина. Эгвейн была совершенно уверена. Возле одной из камер, рядом с дверью, сидела на скамейке женщина. Очертания ее заколебались, фигура мигнула, исчезла, вновь появилась, пропала. Никакой ошибки! Эта тонкая, стройная шея, бледное, невинное с виду личико. А веки подрагивают. Амико Нагойин хотелось спать, у нее слипались глаза. Охраняющую пленниц женщину тянет в сон! И очевидно, она при этом дремотно, не отдавая себе отчета, поигрывает одним из украденных тер’ангриалов. Эту тягу Эгвейн вполне могла понять – ей самой стоило больших усилий хотя бы два-три дня не использовать свой, тот, который ей дала Верин.
Эгвейн знала: отрезать женщину от Истинного Источника, даже если та обнимает саидар, возможно, но рассечь уже установленное плетение намного труднее и сложнее, чем преградить еще не сформировавшийся поток. Девушка определила рисунок для своего плетения, подготовила основу, укрепила нити Духа, на этот раз сделав их толще и тяжелее. В итоге получилось более плотное переплетение с режущей кромкой, как у наточенного ножа.
Подрагивающая фигура приспешницы Тьмы появилась вновь, и Эгвейн ударила потоками Духа и Воздуха. Мгновение что-то, казалось, сопротивляется переплетению Духа, и девушка влила в него всю доступную ей мощь. Плетение скользнуло на место.
Амико Нагойин закричала. Вопль прозвучал тонко, едва слышно, такой же слабый, как и колеблющиеся очертания ее самой, – фигура казалась бесплотной тенью по сравнению с тем, чем была Джойя Байир. И тем не менее сплетенные из Воздуха путы надежно удержали ее, Амико не исчезла снова. Ужас исказил красивое личико приспешницы Тьмы; она что-то лепетала, но, как ни напрягалась, крики ее были шепотом, тихим и невнятным, и Эгвейн не понимала, что́ та мямлит.
Стягивая свое плетение вокруг Черной сестры, укрепляя и усиливая нити, Эгвейн уделила внимание и двери камеры. Нетерпеливым порывом она впустила поток Земли в железный замок. Тот рассыпался черной пылью, заклубившись туманом, который бесследно растаял, не успев достигнуть пола. Девушка распахнула дверь и нисколько не удивилась, обнаружив за порогом пустую камеру, там лишь горел единственный факел из тростника.
«Но Амико в путах, и дверь открыта».
На минуту девушка задумалась, что делать дальше. А потом шагнула из сна…

…и проснулась – мучимая жаждой, с ноющими синяками и ссадинами, да еще в спину давит стена, и глаза устремлены на плотно затворенную дверь. «Конечно. То, что случается там с живыми существами, при их пробуждении оказывается реальным. Но что бы я ни делала во сне с камнем, железом, деревом, ни на что в мире яви это не влияет».
Найнив и Илэйн по-прежнему стояли на коленях рядом с Эгвейн. Найнив сказала:
– Там за дверью только что кто-то кричал, но больше ничего не случилось. Ты узнала, как нам выбраться?
– Выйти мы должны суметь, – сказала Эгвейн. – Помогите мне, и я разделаюсь с замком. Амико нам не помешает. Это она кричала.
Илэйн покачала головой:
– Как только ты ушла, я постоянно пыталась достать до саидар. Теперь что-то изменилось, но я по-прежнему отрезана.
Эгвейн сформировала внутри пустоту, превратилась в бутон розы, раскрывающийся навстречу саидар. Невидимая стена по-прежнему не пускала ее. Сейчас стена мерцала, по ней пробегали волны. В какие-то моменты девушке казалось, что она почти ощущает, как Истинный Источник начинает наполнять ее Силой. Почти. Экран судорожными рывками то возникал в реальности, то исчезал. Слишком быстро, и ей не под силу было заметить частоту его биений. С тем же успехом он мог оставаться непоколебимо тверд. Эгвейн посмотрела на двух других женщин:
– Я опутала ее. Отсекла. Она же живое существо, не мертвое железо. Она и сейчас должна  быть отгорожена.
– С барьером, которым нас отсекли, что-то случилось, – заметила Илэйн, – но Амико все еще как-то ухитряется его удерживать.
Эгвейн устало оперлась затылком о стену:
– Мне нужно попытаться еще раз.
– А у тебя хватит сил? – поморщилась Илэйн. – Сказать откровенно, голос у тебя слабее, чем раньше. Эгвейн, тебе и первая-то попытка тяжело далась.
– Там у меня сил хватит. – Она чувствовала себя совсем измотанной, обессиленной, но у них был один-единственный шанс. Другого выхода нет. Больше слов не понадобилось, лица подруг сказали Эгвейн, что девушки с ней согласны, хоть это решение им и не нравилось.
– Ты сумеешь опять заснуть? – наконец спросила Найнив.
– Спой мне. – Эгвейн с трудом улыбнулась. – Пожалуйста! Как ты мне пела, когда я была маленькой девочкой. Споешь?
Сжимая в руке ладонь Найнив, зажав в другой каменное кольцо, Эгвейн закрыла глаза и постаралась обрести дорогу в сон, ведомая бессловесным напевом.

Широкая дверь из железных прутьев была распахнута, комната за ней казалась совсем безжизненной, но Мэт переступил ее порог с опаской. Сандар оставался в коридоре, пытаясь наблюдать одновременно за обоими концами перехода. Его не отпускала тревожная уверенность, что в любой момент откуда ни возьмись появится благородный лорд, а то и сотня Защитников.
Людей в комнате не было. Судя по брошенным на длинном столе ложкам, по недоеденному ужину, они поспешно убежали – без сомнения, из-за гремящей и топочущей наверху битвы. А при виде предметов, развешенных на стенах, Мэт только порадовался, что ему посчастливилось с ними не встретиться. Всевозможные хлысты, плетки разной длины, с каким угодно числом хвостов любой толщины. Клещи и щипцы, зажимы и тиски, кандалы, колодки, цепи. Предметы, похожие на металлические сапоги, перчатки, шлемы с торчащими во все стороны огромными винтами, которыми, видимо, их затягивали. О назначении многих приспособлений Мэту не хотелось даже строить догадки. Повстречай он тех, кто использует эти страшные вещи, то, скорей всего, дальше пошел бы, только окончательно удостоверившись, что они  мертвы все до единого.
– Сандар! – шипящим шепотом позвал Мэт. – Ты там что, вознамерился всю эту проклятую ночь проторчать?
А сам поспешил к внутренней двери – тоже с решеткой, как и первая, но поменьше – и, не дожидаясь ответа, вошел.
В длинный коридор, освещаемый такими же, как в той комнате, камышовыми факелами, выходила череда грубо отесанных деревянных дверей. Возле одной из них, не далее чем в двадцати шагах от Мэта, на скамейке, опершись спиной о стену, сидела женщина. Причем застыла она в совершенно немыслимой позе. Услышав шорох сапог по камню, она медленно повернула голову на звук. Симпатичная молодая женщина. Мэта удивило, что она почти не пошевелилась, только голову повернула, да и двигалась будто спящая.
Она пленница? «И просто сидит в коридоре? Но ведь человек с таким лицом не может использовать штуки, что висят там на стенах». Женщина и в самом деле выглядела спящей, глаза ее были полуприкрыты. И страдание на этом красивом лице со всей определенностью относило ее к мученицам, а не к мучителям.
– Стой! – крикнул за спиной Мэта Сандар. – Она – Айз Седай! Она вместе с другими схватила тех женщин, которых ты ищешь!
Мэт замер на месте, уставившись на женщину. Он хорошо помнил, как Морейн швыряла огненные шары. М-да, а удалось бы ему отразить такой огненный шар своим посохом? Знать бы еще, достанет ли его удачи на то, чтобы удрать от Айз Седай.
– Помогите мне, – едва слышно промолвила она. Хотя глаза ее по-прежнему застилала поволока сна, мольба в голосе говорила о том, как она страдает. – Помогите мне. Пожалуйста!
Мэт заморгал. От шеи и ниже у нее до сих пор не дрогнул ни единый мускул. Юноша осторожно подступил ближе, взмахом руки велев Сандару прекратить стенать о том, что перед ним – Айз Седай. Женщина, следя за Мэтом, чуть повернула голову. Но и только.
На поясе у нее висел огромный железный ключ. С полминуты Мэт пребывал в нерешительности. Сандар сказал, что она – Айз Седай. «Тогда почему она с места не сдвинется?» С замиранием сердца юноша высвободил ключ – с такой осторожностью, будто вынимал кусок мяса из волчьей пасти. Она выкатила глаза, косясь на дверь у себя за спиной, и издала сдавленный звук – таким шипением кошка встречает огромную собаку, которая с рычанием входит к ней в комнату, не имеющую другого выхода.
Мэт ничего не понимал, но, пока она не мешает открывать дверь, какое ему дело, пусть себе сидит, будто пугало набитое. А с другой стороны, он гадал, что там, за дверью, и впрямь ли этого нужно бояться. «Если она из тех, кто пленил Эгвейн и остальных, то вполне объяснимо и резонно, что она сторожит узниц». Из глаз женщины текли слезы. «Только у нее такой вид, точно там заперт распроклятый Получеловек». Однако есть лишь один способ все выяснить. Прислонив свой посох к стене, Мэт повернул в замочной скважине ключ и распахнул дверь, готовый тут же кинуться наутек, если возникнет необходимость.
Найнив и Илэйн стояли на коленях, между ними была Эгвейн, которая, по всей вероятности, спала. Увидев опухшее лицо Эгвейн, Мэт задохнулся от жалости, и ему уже не казалось, что девушка спит. Найнив и Илэйн обернулись к открывшейся двери, обе молодые женщины были избиты так же, как и Эгвейн, – в голове у Мэта крутилось только одно: «Чтоб мне сгореть! Чтоб мне сгореть!» Они смотрели на него, не веря своим глазам, раскрыв от изумления рот.
– Мэтрим Коутон, – проговорила Найнив с немалым потрясением, – что, во имя Света, ты-то  здесь делаешь?
– Проклятье, я вас освободить пришел! – ответил он. – Сгореть мне на месте, но встречают меня так, будто я явился пирог спереть! Такого приема я никак не ждал! Потом, если захочешь, расскажешь, отчего у вас видок, точно вы с медведями дрались. Если Эгвейн не может идти, я ее на закорках понесу. По всей Твердыне, да и вокруг нее, полно айильцев. И то ли они убивают проклятых Защитников, то ли проклятые Защитники их убивают, но, в общем, как бы ни обстояло дело, нам лучше убраться отсюда подобру-поздорову, пока можем! Если еще можем! Не то эти распро…
– Попридержи язык! – оборвала юношу Найнив, а Илэйн одарила его одним из тех осуждающих взглядов, которыми дано умело пользоваться только женщинам. Но большего внимания Мэт, похоже, не удостоился.
Девушки принялись трясти и теребить Эгвейн, словно не у нее лицо было сейчас чуть ли не сплошным синяком. Мэт в жизни не видывал, чтобы кого-то так жестоко избивали.
Веки Эгвейн дрогнули, тяжело поднялись. Девушка застонала.
– Почему вы разбудили меня? Мне нужно понять. Если ослабить на ней путы, она проснется и заново я ее не поймаю. Но если я не отпущу силки, не может же она все время оставаться во сне и… – Взор ее упал на Мэта, глаза девушки округлились. – Мэтрим Коутон, что, во имя Света, ты-то  здесь делаешь? – повторила она.
– Сама ей скажи, – обратился Мэт к Найнив. – А то я слишком занят вашим спасением и недосуг мне за языком следить…
Женщины смотрели ему за спину, так сверкая глазами, словно жалели, что под рукой нет ножа поострее.
Мэт стремительно развернулся на каблуках, но увидел только Джуилина Сандара – вид у того был такой, будто он проглотил гнилую сливу.
– У них есть на то причина, – сказал он Мэту. – Я… я их предал. Но мне пришлось. – Это он говорил уже не Мэту, а женщинам, которые жгли его гневными взглядами. – Со мной говорила одна, та, у которой много косичек цвета меда… Вот я и… Я вынужден был так сделать…
Долго-долго все трое неотрывно смотрели на него.
– Лиандрин – мастерица на всякие гнусные и подлые штучки, мастер Сандар, – наконец промолвила Найнив. – Наверное, не во всем виноваты вы один. Потом будем искать, кого за что корить и осуждать.
– Если с этим все прояснилось, – вмешался Мэт, – может, все-таки двинем отсюда?
Предмет беседы для него был ясен не более, чем темный лес в густом тумане, но больше всего ему хотелось отсюда убраться.
Три девушки неловко проковыляли за ним в коридор и остановились возле сидевшей на скамейке женщины. Она бешено завращала глазами, покосилась на бывших узниц и захныкала:
– Пожалуйста! Я вернусь к Свету. Поклянусь повиноваться вам! С Клятвенным жезлом в руках поклянусь. Пожалуйста, не…
Мэт вздрогнул, когда Найнив вдруг шагнула назад и наотмашь ударила женщину кулаком, сбив ее со скамейки. Та так и осталась лежать, глаза ее закрылись, она лежала на боку как оледеневшая, в той же позе, в какой сидела на скамейке.
– Пропало! – взволнованно произнесла Илэйн.
Эгвейн наклонилась к потерявшей сознание женщине, порылась у нее в поясном кошеле и переложила оттуда что-то в свой. Что именно это было, Мэт не разглядел.
– Да! Чувство просто чудесное! Когда ты ее ударила, Найнив, в ней что-то изменилось. Не знаю точно что, но я это ощутила.
Илэйн кивнула:
– Я тоже это почувствовала.
– Как бы мне хотелось изменить в ней все до самого конца, – мрачно заметила Найнив. Она обхватила ладонями голову Эгвейн; та вскинулась, привстала на цыпочки, глотая воздух. Когда Найнив отпустила девушку, чтобы возложить руки на Илэйн, синяки у Эгвейн исчезли. И ссадины Илэйн пропали так же быстро.
– Проклятье! Кровь и распроклятый пепел! – воскликнул Мэт. – С чего это ты ударила женщину, которая просто сидела тут? Она и пошевелиться-то не могла!
Все три девушки повернулись к своему спасителю и взглянули на него, а тот придушенно всхлипнул, потому что воздух вокруг него словно сгустился в вязкое желе. Юношу на добрых три фута приподняло над полом, сапоги болтались в воздухе. «О-о, чтоб мне сгореть, это Сила! Вот тебе на! Я-то боялся, что проклятую Силу на мне начнут использовать Айз Седай, а получилось, что с этой Силой за меня взялись те проклятые женщины, которых я спасаю! Чтоб я сгорел!»
– Ничего ты не понимаешь, Мэтрим Коутон, совсем ничего, – сказала Эгвейн с холодком в голосе.
– А пока не поймешь, – прибавила Найнив еще более суровым тоном, – предлагаю тебе держать свое мнение при себе.
Илэйн же ограничилась взглядом, который напомнил Мэту, как на него посматривала мать, отправляясь срезать прут подлиннее и погибче с намерением задать неслуху-сыну розог.
Не пойми почему он ухмыльнулся девушкам – такой улыбкой Мэт обычно после хорошей порки тем самым прутом наделял мать. «Чтоб мне сгореть, но если им этакое по силам, то не понимаю, каким образом кому-то вообще удалось запереть их в камере!»
– Одно я понимаю: я вытащил вас из какой-то передряги, из которой вам самим было не выбраться, а благодарности у вашей троицы – как у проклятого сквалыги из Таренского Перевоза, которому больные зубы житья не дают!
– Ты прав, – сказала Найнив, и сапоги Мэта неожиданно впечатались в пол, да так, что у него зубы клацнули, едва не уполовинив язык. Но он вновь обрел способность двигаться. – Как ни больно мне это признавать, я скажу: ты прав.
Мэта так и подмывало ответить какой-нибудь колкостью, но он поборол искушение съязвить, хотя голос Найнив можно было счесть виноватым лишь с большой натяжкой.
– Ладно, но теперь-то мы можем уйти? Сандар полагает, что, пока там сражаются, мы с ним сумеем вывести вас через маленькую калитку у реки.
– Я еще не ухожу, Мэт, – сказала Найнив.
– Лично я хочу найти Лиандрин и спустить с нее шкуру, – произнесла Эгвейн. Судя по голосу, именно так, буквально, она и намеревалась поступить.
– А я бы, – поделилась своим желанием Илэйн, – лупила Джойю Байир до тех пор, пока она не заверещит, но, если попадется другая, особо горевать не стану.
– Вы что, оглохли? – зарычал Мэт. – Там сражение идет! Я пришел вас спасти, и я вас спасу!
Эгвейн, проходя мимо, ласково потрепала юношу по щеке. То же проделала Илэйн. Найнив только фыркнула. Мэт, раззявив рот, уставился им вслед.
– Почему ты ничего не сказал? – опомнившись, накинулся он на ловца воров.
– Я видел, к чему привели твои речи, – без всяких околичностей ответил Сандар. – Я же не дурак.
– Хорошо, но я не полезу в самую гущу битвы! – крикнул Мэт вслед девушкам; а те уже выходили через маленькую зарешеченную дверь. – Я ухожу, слышите?
Они даже не обернулись. «Вот сунутся ненароком куда-нибудь, а их и убьют! Оглянуться не успеют, как мечом проткнут!» Ворча себе под нос, Мэт закинул свой боевой посох на плечо и двинулся за девушками.
– А ты так и будешь тут стоять? – окликнул он ловца воров. – Не для того я столько одолел, чтоб теперь позволить им погибнуть!
Сандар нагнал Мэта в комнате с кнутами. Трех девушек здесь уже не оказалось, но у Мэта было чувство, что отыскать их будет нетрудно. «Только примечай, где мужчины растреклято в воздухе висят! Проклятые женщины!» Он ускорил шаг и дальше бежал легкой рысцой.

Перрин с мрачным видом шел по переходам Твердыни, настойчиво разыскивая хоть какой-то след Фэйли. Он вызволял ее еще дважды. Один раз – сокрушив железную клетку, очень смахивавшую на ту, в какой держали в Ремене айильца. Другой – взломав стальной сундук, на стенке которого был выгравирован сокол. В обоих случаях девушка растаяла в воздухе, едва произнеся его имя. У ноги Перрина, принюхиваясь, трусил Прыгун. Каким бы чувствительным ни был нос Перрина, чутье волка было еще острее – именно Прыгун привел к сундуку.
Перрин терялся в догадках, удастся ли ему вообще освободить девушку. Чуть ли не целую вечность не было вовсе ничего, даже намека на след. В пустых переходах Твердыни горели лампы, висели гобелены и оружие, но не было никакого движения. «Но если только мне не почудилось, я видел Ранда». Всего лишь мелькнула фигура – бегущий человек, словно преследующий кого-то. «Это не мог быть Ранд, но мне кажется, это был он».
Прыгун неожиданно ускорил бег, направляясь к другим дверям – высоким, обитым бронзой. Перрин старался не отстать от волка, запнулся и упал на колени, едва успев выставить перед собой руку, оберегая лицо от удара о каменный пол. Волной накатила слабость, будто все мышцы превратились в воду. Даже когда это ощущение покинуло его, оно унесло с собой какую-то часть сил. С большим трудом, борясь с самим собой, юноша поднялся на ноги. Прыгун повернулся и посмотрел на Перрина.
Ты слишком сильно сюда прорвался, Юный Бык. Плоть слабеет. Ты не заботишься о том, чтобы в должной мере держаться за нее. Скоро и плоть, и сон погибнут вместе. 
– Найди ее, – сказал Перрин. – Больше я ничего не прошу. Отыщи Фэйли.
Желтые глаза смотрели в желтые глаза. Волк развернулся и мягкой трусцой подбежал к дверям.
Вот за ними, Юный Бык. 
Перрин добрел до дверей и толкнул створки. Они не поддались. Казалось, открыть их нет никакой возможности – нет никаких ручек, не за что ухватиться. Металл был испещрен узором, таким мелким и тончайшим, что глаз почти не различал его. Соколы. Тысячи крошечных соколов.
«Она должна быть здесь. По-моему, долго я не продержусь». С громким возгласом Перрин с размаху вбил молот в бронзу. Металл отозвался, зазвенел, точно громадный гонг. И кузнец ударил снова, и звон раздался громче и продолжительнее. Третий удар – и бронзовые створки разлетелись под молотом, как стеклянные.
Внутри, в сотне шагов от разбитых дверей, в круге света сидел прикованный к насесту сокол. Остальная часть просторной комнаты была затоплена мраком – тьма и слабый шелест словно многих сотен крыльев.
Перрин шагнул в комнату, и из темноты камнем упал сокол, когтями прочертив по лицу юноши кровавые отметины. Перрин вскинул руку к глазам, заслонился – когти стали рвать ему предплечье – и, шатаясь, двинулся к насесту. Птицы все кидались и кидались на него, налетали соколы, били крыльями, рвали когтями и хищно загнутыми клювами, но Перрин упорно ковылял дальше. Кровь текла по рукам и плечам, а он оберегал рукой глаза, которые неотрывно смотрели на сокола на насесте. Молот он потерял. Где он его выронил, Перрин не помнил, но знал: если бы повернул назад и стал искать молот, то погиб бы прежде, чем нашел его.
Перрин добрался до насеста, и в этот миг полосующие тело когти швырнули его на колени. Он посмотрел из-под руки на соколицу на насесте, и она ответила ему темным немигающим взглядом. Цепь, которой была скована лапка птицы, крепилась к насесту при помощи крохотного замочка, сработанного в виде ежа. Не обращая внимания на прочих соколов, что закружились теперь вокруг него смерчем бритвенно-острых когтей, Перрин обеими руками схватил цепь и из последних сил разорвал ее. Боль и соколы принесли темноту.

Перрин открыл глаза. В лицо, руки и плечи словно вонзилась тысяча ножей, мучительно больно кромсающих плоть. Но все это было совершенно не важно – возле юноши стояла на коленях Фэйли, темные, раскосые глаза ее были переполнены тревогой. Девушка вытирала ему лицо тряпицей, уже насквозь пропитанной кровью.
– Мой бедный Перрин, – негромко и нежно произнесла она. – Мой бедный кузнец. Ты так жестоко изранен.
С усилием, от которого боль ударила еще резче, юноша повернул голову. Они находились в гостинице «Звезда», в отдельной столовой, а около ножки стола валялся вырезанный из дерева еж. Он был разломан пополам.
– Фэйли, – прошептал Перрин. – Моя соколица.

Ранд по-прежнему был в Сердце Твердыни, но все вокруг изменилось. Исчезли сражающиеся, пропали мертвые тела, не было вообще никого, только он один. Вдруг по всей Твердыне прогремел звон громадного гонга, затем звон повторился, и самые камни под ногами откликнулись дрожью. В третий раз разнесся звучный раскат и внезапно оборвался, словно гонг не выдержал и раскололся. Вокруг воцарились тишина и недвижность.
«Что это за место? – подумал Ранд. – Но еще важнее: где Ба’алзамон?»
И будто в ответ ему, из теней среди колонн, нацеленная в грудь Ранду, ударила ослепительная стрела, подобная той, которую выпустила Морейн. Ранд инстинктивно повернул запястье; каким-то внутренним чутьем, а может, и благодаря чему-то другому он впустил освобожденные потоки из саидин в Калландор. От потока Силы меч засиял много ярче того стержня, что несся в юношу. Шаткое равновесие между бытием и небытием заколебалось. Наверняка та лавина поглотит его.
Светящаяся стрела ударила в клинок Калландора – и расщепилась на его лезвии, поток двумя рукавами растекся по сторонам клинка. Ранд почувствовал, как опалило куртку близко пролетевшим пламенем, как запахло затлевшей шерстью. За спиной Ранда врезались в огромные колонны из краснокамня два зубца замороженного огня, два зубца жидкого света. Там, куда они ударили, камень исчез, как и не было его, и пылающие стержни пробуравили другие колонны, мгновенно пропавшие точно так же. Сердце Твердыни содрогнулось под падающими колоннами, которые разлетались брызгами каменного крошева, тучами красной пыли. Но то, что падало в сияние, попросту… Ничего этого больше не было.
Из темноты раздался гневный рык, и сверкающий стержень чистейшего белого жара исчез.
Ранд взмахнул Калландором, словно перерубая что-то перед собой. Просвечивающее сквозь клинок белое сияние вытянулось, удлинилось, сверкнуло вперед и, как серпом, подрезало краснокаменную колонну, за которой таилось рычание. Полированный камень рассекся, точно шелк. Подрубленная колонна задрожала, верхушка ее обломилась у потолка, и она рухнула, разбившись об пол. За стихающим грохотом рассыпавшихся иззубренных громад Ранд расслышал стук сапог по камню. Кто-то убегал.
С Калландором наизготове Ранд бросился за Ба’алзамоном.
Когда юноша достиг высокой арки, ведущей из Сердца Твердыни, та обвалилась. Рухнувший каменный свод, зло клубясь пылью, будто намеревался похоронить его под собой, но Ранд бросил на преградившую путь стену Силу, и завал сделался всего лишь плавающей в воздухе пылью. А он продолжал бежать. Он не помнил, как и что сделал, но времени на размышления у него не было. Ранд бежал следом за Ба’алзамоном, удаляющиеся шаги которого эхом шелестели в переходах Твердыни.
Из истончившегося воздуха выскакивали мурддраалы и троллоки, чудовищные звериные обличья и безглазые лица, перекошенные яростью, злобой, жаждой убивать. Их были сотни, они запрудили черными фигурами весь коридор впереди Ранда и позади него, алкали крови мечи-косы и клинки убийственно-черной стали. Сам не понимая как, Ранд обратил их всех в пар, тот расступился перед ним… и исчез. Воздух вокруг внезапно стал удушливой сажей, заползшей в ноздри, забившейся в рот, стеснившей дыхание, но юноша вновь сделал ее свежим воздухом, прохладным туманом. Из пола у него под ногами выпрыгнуло пламя, вырвалось из стен, обрушилось с потолка, яростные струи хрупким пеплом сдували гобелены и ковры, дотла сжигали столы и сундуки, сбивали узорчатые шандалы и лампы, проливая их дождинками расплавленного пламенеющего золота. Ранд утихомирил огненные языки, прихлопнул беснующееся пламя, превратив его в красную глазурь на камне.
Каменная твердь вокруг него исчезала, как развеивающийся туман; сама Твердыня исчезала. Реальность содрогалась; Ранд чувствовал, как она расползается, распадается, чувствовал, как разрывается он сам. Его выталкивало, выдавливало куда-то туда, где не существовало ничего. Калландор солнцем сверкал в его руке, пока ему не начало казаться, что меч вот-вот расплавится. Ранду казалось, что и сам он вот-вот расплавится от выбросов Единой Силы, пульсирующей через него, от чудовищного ее потока, который он как-то направлял на то, чтобы запечатать дыру, что отверзлась рядом с ним, на то, чтобы удержать себя по эту сторону бытия. Твердыня вновь стала прочной и плотной.
Ранд не смел даже вообразить, что такое он делал. Единая Сила бурлила неукротимо, юноша едва осознавал себя, едва был самим собой, едва существовало то нечто, которое было им, его сутью. Это сомнительное равновесие подрагивало, он из последних сил балансировал на тонкой грани. А по обе стороны зияла бездонная пропасть, в которой все, что есть он, будет уничтожено, стерто Силой, бурно текущей через него в меч. Нужно идти по самому лезвию бритвы, бесконечно тонкому и бесконечно острому, лишь в этом залог хоть какой-то, пусть непрочной, безопасности. Калландор сиял в руке, и вскоре Ранду показалось, что он несет солнце. Где-то внутри, дрожа и мигая, как огонек свечи в бурю, зародилось смутное чувство – уверенность, что, обладая Калландором, он может сделать все. Все.
Ступая по лезвию бритвы, Ранд бежал по бесконечной череде коридоров, преследуя того, кто стремился убить его, того, кого должен убить он. Иного исхода не будет. На этот раз один из них должен  умереть! Было совершенно ясно, что Ба’алзамону это известно не хуже. Ба’алзамон бежал, все время оставаясь впереди, оставаясь невидимым, и только звуки бегства вели за ним Ранда. Но, даже убегая, Ба’алзамон обратил против Ранда эту Тирскую Твердыню, что не была Тирской Твердыней, и тот отбивался – отбивался наугад, наобум, на авось; он сражался и бежал по острию ножа, в совершеннейшем равновесии с Силой – инструментом и оружием, готовым уничтожить его полностью и окончательно, допусти он малейшую оплошность, малейшую заминку.
Переходы сверху донизу затопила вода, плотная и черная, как на дне морском. Захлебываясь, он вновь превратил ее в воздух, опять не понимая как, и продолжал бежать, а воздух внезапно обрел вес, и на каждый дюйм тела навалилось по горе, сдавливая со всех сторон. За миг до того, как его расплющило бы в ничто, Ранд выбрал из несущегося сквозь него прилива Силы отдельные потоки, и давление пропало. Но Ранд не понимал, почему, как и какие именно токи он выбрал, – слишком быстро все произошло, он не успел ничего ни осознать, ни понять. Он гнался за Ба’алзамоном, и воздух вдруг затвердел несокрушимой скалой, замуровав его, потом воздух стал расплавленным базальтом, а затем превратился вообще в ничто, не способное заполнить его легкие. Земля под сапогами притянула Ранда к себе, словно каждый фунт тела внезапно стал весить тысячу, потом вес исчез совсем, и, шагнув, он завертелся в воздухе. Разверзлись невидимые утробы, стремящиеся отделить его разум от тела, вырвать из него душу. Он перепрыгивал ловушки, преодолевал западни и продолжал бежать. То, что Ба’алзамон искажал, извращал, чтобы уничтожить Ранда, он восстанавливал, возвращал в прежнее состояние, даже не осознавая как. Он смутно понимал, что каким-то образом приводит все в естественное равновесие, в соответствие с сутью, заставлял предметы и явления строго следовать линии своего танца по той неправдоподобно тонкой грани между бытием и небытием, но знание это представлялось далеким-далеким. Все его сознание, вся сущность были отданы преследованию, охоте, смерти, которая станет концом всего этого.
А потом Ранд снова очутился в Сердце Твердыни, шагнув через заваленную щебнем брешь в стене. Некоторые колонны теперь висели обломанными зубьями. И от него пятился Ба’алзамон, глаза его полыхали, тень плащом окутывала фигуру. От Ба’алзамона будто исходили черные шнуры, подобные стальным тросам, они убегали во тьму, что сгустилась за ним, и исчезали в невообразимых высотах и в немыслимой дали, где-то в глубинах этого мрака.
– Меня не уничтожить! – вскричал Ба’алзамон. Его рот был огнем; крик эхом забился среди колонн. – Меня нельзя победить! Помоги мне! – И часть окутывающей его тьмы втекла ему в руки, свернулась в шар, такой черный, что он будто впитывал в себя даже сияние Калландора. Внезапное торжество засверкало в пламени глаз Ба’алзамона.
– Тебя больше нет! – крикнул Ранд. Калландор закрутился в его руке. Сияние взболтало мрак, рассекло черные, как вороненая сталь, шнуры вокруг Ба’алзамона, и тот конвульсивно дернулся. И он будто раздваивался, одновременно и уменьшаясь, и вырастая. – Ты уничтожен! – Ранд вонзил сияющий клинок Ба’алзамону в грудь.
Ба’алзамон закричал, и от гнева его лицо преобразилось в цвете.
– Глупец! – выл он. – Никогда не одолеть Великого повелителя Тьмы!
Тело Ба’алзамона обмякло и начало сползать вниз, тень вокруг него стала рассеиваться, и Ранд выдернул клинок Калландора.
И внезапно Ранд очутился в совсем ином Сердце Твердыни: как и раньше, высились целые колонны, сражались люди, они кричали и умирали – бойцы в повязках-вуалях и солдаты в кирасах и шлемах. У основания краснокаменной колонны все так же лежала скорчившись Морейн. А у ног Ранда распростерся мертвый мужчина, он лежал на спине, в груди чернела выжженная дыра. Мужчина был средних лет, и его можно было бы назвать красивым, если бы вместо глаз и рта не темнели провалы, от которых поднимались струйки черного дыма.
«Я сумел, – подумал Ранд. – Я убил Ба’алзамона, убил Шайи’тана! Я выиграл Последнюю битву. О Свет, я и вправду Возрожденный Дракон! Разрушитель государств, тот, кто Разломал Мир! Нет! Я ПОКОНЧУ с разрушением, прекращу убийства! Я с этим ПОКОНЧУ!»
Ранд вскинул вверх руку, Калландор сверкнул над его головой. Серебряная молния с треском соскочила с острия клинка, ее зубцы, шипя, выгнулись ввысь, под свод громадного купола.
– Хватит! – вскричал он.
Сражение затихло; на него изумленно смотрели со всех сторон – глаза сверкали над черными вуалями, из-под кованых околышей круглых шлемов. – Я – Ранд ал’Тор! – провозгласил он, голос его зазвенел по всему залу. – Я – Дракон Возрожденный!
Калландор сиял в его воздетой руке.
Один за другим люди, и в вуалях, и в шлемах, опускались на колени, восклицая:
– Дракон возродился! Дракон возродился!

Глава 56. Народ Дракона

С рассветом в городе Тире проснулись люди, и говорили все об одном: о снах, которые видели. Всем снилось, как в Сердце Твердыни сражался с Ба’алзамоном Дракон, а когда горожане подняли взоры к огромной цитадели, к несокрушимой Твердыне, то глазам их предстало развевающееся над самой высокой ее башней знамя. По белому полю протянул изгибы своего тела, блистающего ало-золотой чешуей, громадный змей с золотой львиной гривой и четырьмя лапами, вооруженными каждая пятью золотыми когтями. От Твердыни, испуганные и ошеломленные, шли солдаты и вполголоса рассказывали, что случилось ночью. И очень скоро на улицы высыпали толпы; мужчины и женщины плакали, оглашая город криками об исполнении пророчества.
– Дракон! – кричали они. – Ал’Тор! Дракон! Ал’Тор!

Мэт смотрел в бойницу, пробитую высоко в стене Твердыни, и только головой качал, слыша хор голосов, волнами поднимающийся из города. «Ладно, может, это он. Может, так оно и есть». У него вряд ли было время поразмыслить над тем, что Ранд и в самом деле оказался тут.
По-видимому, в Твердыне все были согласны с горожанами на улицах, а если кто и не верил, то благоразумно воздерживался от скептических замечаний. После минувшей ночи Мэт видел Ранда всего раз – тот широким шагом шел по коридору с Калландором в руке, окруженный дюжиной айильцев в вуалях, вслед за ним увивался шлейф тайренцев, горстка Защитников Твердыни и чуть ли не все из немногих уцелевших благородных лордов. Благородные лорды, видимо, полагали, что они понадобятся Ранду, чтобы помочь ему править миром. Айильцы никого не подпускали близко, для этого им хватало пронзительных взглядов, хотя, если нужно, они готовы были пустить в дело и копья. Вот они, несомненно, верили, что Ранд и есть Дракон, правда называли его Тот-Кто-Приходит-с-Рассветом. В Твердыне оказалось почти две сотни айильцев. Они потеряли в сражении треть своего отряда, но убили или пленили раз в десять больше Защитников.
Мэт отвернулся от бойницы, скользнул взглядом по Руарку. В одном конце зала находилась необычная подставка с книгами: резные полированные колеса из какой-то бледной, с темными прожилками древесины, между ними были свободно подвешены полки – так, что при вращении колес все они оставались горизонтальными. На полках лежали книги большого формата, в окованных золотом переплетах, изукрашенных сверкающими самоцветами. Одну из книг айилец уже успел открыть и сейчас читал. Как показалось Мэту, это были то ли какие-то очерки, то ли путевые заметки. «Кто бы подумал, что айильцы читают книги? Проклятье, ну кто бы поверил, что айильцы вообще умеют читать?»
Руарк посмотрел в сторону Мэта – голубые, совершенно холодные глаза и спокойный взгляд. Мэт поспешно отвернулся, пока айилец не прочитал его мысли по лицу. «Хвала Свету, хорошо хоть он не в своей вуали! Чтоб я сгорел, эта Авиенда чуть голову мне не оторвала, когда я спросил, не знает ли она какого танца без копий!» С Байн и Чиад закавыка оказалась в другом. Были они, несомненно, симпатичными и очень даже дружелюбными, но Мэту никак не удавалось переговорить с одной из них так, чтобы рядом не оказалась вторая. Похоже, упорные попытки Мэта застать кого-то из этой парочки в одиночестве изрядно веселили мужчин-айильцев и, говоря начистоту, забавляли и Байн с Чиад. «Женщины – народ странный, но после айильских женщин они покажутся простыми и понятными!»
Внушительный стол в центре зала, украшенный резным орнаментом, с позолотой по краям столешницы и на массивных ножках, предназначался для заседаний совета благородных лордов. В одном из смахивающих на троны кресел сидела Морейн. На его высокой спинке была инкрустация – знамя полумесяцев Тира, выложенное полированным сердоликом и перламутром и вызолоченное. Рядом с Морейн расположились Эгвейн, Найнив и Илэйн.
– Никак не поверю, что Перрин здесь, в Тире, – сказала Найнив. – Вы уверены, что с ним все в порядке?
Мэт покачал головой. Как ни странно, прошлой ночью Перрина в Твердыне не было, но Мэт ничуть не удивился бы, встретив его там: хотя кузнец и отличался здравомыслием и осмотрительностью, храбрости ему было не занимать.
– Когда я уходила, с ним все было хорошо. – Голос Морейн был ровен и спокоен. – А как он сейчас, я не знаю. Его… спутнице грозит некая опасность, и немалая, и, весьма вероятно, он сам тоже мог влезть в это дело.
– Его спутнице? – резко произнесла Эгвейн. – Что… И кто же эта спутница Перрина?
– Что еще за опасность? – требовательно спросила Найнив.
– Ничего такого, что должно тебя беспокоить, – безмятежно промолвила Айз Седай. – Вскоре, как только смогу, я навещу ее. Я задержалась лишь для того, чтобы кое-что вам показать. Вот что я нашла среди тер’ангриалов и иных предметов, имеющих отношение к Силе, которые благородные лорды собирали годами. – Она достала что-то из поясного кошеля и положила на стол перед собой. Это оказался диск величиной с человеческую ладонь, по-видимому составленный из двух плотно сопряженных слезинок – одна черная как деготь, другая белая как снег.
Мэт вроде как вспомнил, что видел и другие диски, похожие на этот. Древние, как и эта находка, но разломанные, а этот был целым. Три диска видел Мэт, не едиными – горстью осколков. Но этого не могло быть – Мэт помнил, что изготовлены они из квейндияра, разбить его не способна никакая сила, квейндияр не сокрушить даже Единой Силой.
– Одна из семи печатей, которые Льюс Тэрин Убийца Родичей и Сто спутников наложили на узилище Темного, когда вновь запечатали его, – кивнула Илэйн, будто подтверждая правильность своих воспоминаний.
– Если точнее, – сказала Морейн, – фокусирующая точка одной печати. Но по существу сказанное тобой верно. В период Разлома Мира они были рассредоточены и спрятаны для пущей сохранности. Но со времен Троллоковых войн они оказались утеряны. – Она хмыкнула. – Похоже, я стала говорить совсем как Верин.
Эгвейн покачала головой:
– Наверное, мне следовало ожидать, что она будет найдена здесь. Дважды Ранд сражался с Ба’алзамоном, и оба раза обнаруживалась по меньшей мере одна печать.
– И на этот раз несломанная, – заметила Найнив. – Впервые печать не сломана. Будто сейчас это важно.
– А ты думаешь, нет? – Голос Морейн был устрашающе тих, и другие женщины нахмурились и повернулись к ней.
Мэт возвел очи горе. Говорят и говорят о всякой ерунде, ни слова о важном. Ему совсем не нравилось стоять всего в двадцати футах от этого диска, особенно зная, что тот собой представляет, даже если не забывать, какова ценность квейндияра, но…
– Э-э… можно мне? – произнес он.
Все женщины повернулись к Мэту и воззрились на него с таким видом, словно невежа прервал чрезвычайно важную беседу. «Чтоб мне сгореть! Вызволил их из тюремной камеры, до исхода ночи с полдюжину раз спасал им жизнь, а они буравят меня сердитыми взглядами, совсем как проклятые Айз Седай! Кстати, поблагодарить меня они тоже как-то не удосужились! Можно подумать, я совался куда не следует! А мне-то казалось, я мешал проклятым Защитникам проткнуть мечами эту троицу». Но вслух он кротко сказал:
– Вы не против, если я кое о чем спрошу? Вы тут обсуждали всякие дела Айз Седай… и никто не побеспокоился хоть что-то рассказать мне.
– Мэт… – предостерегающе начала было Найнив, подергивая себя за косу, но Морейн спросила спокойно, с еле заметной ноткой нетерпения:
– И что же ты хочешь знать?
– Я хочу знать: как все это могло произойти? – Мэт собирался говорить тихо, но вопреки намерению голос его становился все громче, когда он продолжил: – Тирская Твердыня пала! В пророчествах утверждалось: этого не случится, пока не явится народ Дракона. Что, выходит, мы  и есть этот распроклятый народ Дракона? Вы, я, Лан, несколько сот проклятых айильцев?
Во время ночных событий Мэт видел Стража; между Ланом и айильцами, похоже, не было большой разницы в том, кто более смертоносен. Поскольку Руарк выпрямился и уперся в юношу потяжелевшим взглядом, Мэт поспешно прибавил:
– Э-э… прости, Руарк. С языка сорвалось.
– Наверное, – медленно проговорила Морейн. – Я пришла, чтобы помешать Бе’лалу убить Ранда. Я вовсе не ожидала увидеть падение Тирской Твердыни. Может быть, мы и есть народ Дракона. Пророчества исполняются так, как предначертано, а вовсе не в соответствии с нашими предположениями.
«Бе’лал». Мэта передернуло. Прошедшей ночью он слышал это имя, и при свете дня оно понравилось ему не больше. Знай он, что один из Отрекшихся вырвался на волю да вдобавок оказался в стенах Твердыни, Мэт к ней и близко не подошел бы. Он глянул на Эгвейн, на Найнив, на Илэйн. «Ладно, все равно я бы проник туда, как распроклятая мышь, а не ломился с шумом-гамом, дубася людей налево и направо!» С рассветом Сандар поспешил улизнуть из Твердыни. Как он заявил, сообщить свежие новости матушке Гуенне, но Мэт заподозрил, что это отговорка и на самом деле ловец воров хотел убежать от взглядов, которые кидала на него эта троица. Судя по этим взглядам, женщины еще не решили окончательно, как поступить с беднягой.
Руарк прочистил горло.
– Когда мужчина хочет встать во главе клана, он должен отправиться в Руидин, что в землях Дженн Айил – клана, которого нет. – Он произносил слова медленно, то и дело хмуро поглядывая на отороченный красной бахромой шелковый ковер под своей мягкой обувкой. Он говорил, стараясь объяснить нечто такое, чего вовсе не желал объяснять. – Женщины, которые хотят стать Хранительницами Мудрости, тоже держат путь туда. Но их мета, если они на самом деле  отмечены, держится среди них в тайне. Мужчины, на которых в Руидине пал выбор, те, кто остается в живых, возвращаются со знаком на левой руке. Вот таким.
Руарк подтянул повыше рукав куртки, закатал рукав рубашки и показал левое предплечье, кожа на котором была намного бледнее, чем на лице и кистях рук. Словно неизгладимо втравленное в кожу, ставшее ее частью, обвившись дважды, там красовалось точно такое же ало-золотое изображение, как и на знамени, что развевалось над Твердыней.
Вздохнув, айилец опустил рукав:
– Есть имя, которое не говорят вслух, его позволено произносить между собой только вождям кланов и Хранительницам Мудрости. Мы именуемся… – Он в очередной раз прочистил горло, не в силах промолвить тут потаенные слова.
– Айил – народ Дракона, – тихо проговорила Морейн, но в ее голосе прозвучало нечто очень близкое к удивлению, чего Мэт никогда прежде за ней не замечал. – Этого я не знала.
– Тогда и вправду все так, как гласят пророчества, – сказал Мэт. – Теперь можно уйти восвояси, ведь волноваться больше не о чем! – «И отныне я совсем не нужен Амерлин, мне не надо трубить для нее в проклятый Рог!»
– Как ты можешь так говорить? – воскликнула Эгвейн. – Неужели не понимаешь, что Отрекшиеся высвободились?
– Не говоря уже о Черных Айя, – мрачно присовокупила Найнив. – Мы захватили только Амико и Джойю. Одиннадцать сбежали – хотела бы я знать, как это им удалось! И одному Свету ведомо, много ли их еще, тех, о которых нам неизвестно.
– Да, – сказала Илэйн голосом не менее твердым и решительным. – В мои планы вовсе не входит схватка с кем-то из Отрекшихся, но шкуру Лиандрин я намерена разодрать в клочья!
– Конечно, – спокойно согласился Мэт. – Разумеется. – «Они что, все с ума спрыгнули? Загорелись мыслью гоняться за Черными Айя и Отрекшимися?» – Я только хотел сказать, что самое трудное позади. Твердыня пала перед народом Дракона, Ранд заполучил Калландор, а Шайи’тан мертв.
Взгляд Морейн оказался так суров и тяжел, что ему почудилось, будто Твердыня на миг пошатнулась. Голос Айз Седай резанул словно нож:
– Помолчи-ка, дурень! Тебе что, очень хочется привлечь к себе внимание Темного, раз ты его имя поминаешь?
– Но он же мертв! – возразил Мэт. – Ранд ведь его убил! Я видел тело!
«Ну и смердело же оно! Никогда не видел, чтобы что-то гнило так быстро».
– Видел тело! – произнесла Морейн, кривя губы. – Тело человека, Мэт. А вовсе не Темного.
Он посмотрел на Эгвейн и двух других девушек – они были потрясены не меньше. У Руарка вид был несколько пришибленный – как у полководца, узнавшего, что битвы, в которой он одержал победу, вообще не было.
– Тогда кто это был? – спросил Мэт. – Морейн, у меня в памяти полным-полно дыр, куда влезет фургон с упряжкой, но я помню Ба’алзамона, являвшегося мне в снах. Я же помню! Чтоб мне сгореть, но этого я никак не позабуду! И я узнал его! По тому, что осталось от лица.
– Ты узнал Ба’алзамона, – произнесла Морейн. – Или, вернее сказать, человека, который называл себя Ба’алзамоном. Темный по-прежнему существует, заточенный в Шайол Гул, и Тень по-прежнему лежит на Узоре.
– Да осияет и обережет нас Свет, – слабым голоском пробормотала Илэйн. – А я считала… я думала, самым страшным, самым плохим, о чем нам нужно теперь тревожиться, будут Отрекшиеся.
– А вы уверены, Морейн? – спросила Найнив. – Ранд был убежден, что убил Темного! Да он и сейчас в этом не сомневается. А вы говорите, что Ба’алзамон – это вообще не Темный! Не понимаю! Почему вы так уверены? И если он не Темный, то кто он такой?
– В основе моей уверенности – самые простые причины, Найнив. Сколь быстротечным ни было разложение, сгнило человеческое тело. Неужели ты поверишь, что, будь Темный убит, от него осталось бы человеческое тело? Тот, кого убил Ранд, был человеком . Скорей всего, первым из вырвавшихся на свободу Отрекшихся. Или же он тот, кто не был совершенно отгорожен от мира сдерживающими узами. Мы можем никогда этого не узнать.
– Я… Наверно, я знаю, кто он такой. – Эгвейн замолчала, неуверенно морща лоб. – По крайней мере, некий намек у меня есть. Верин показывала мне страницу из древней книги. Там упоминались вместе Ба’алзамон и Ишамаэль. По стилю отрывок очень походил на возвышенный слог и был совершенно невразумительный, но кое-что я помню. Что-то вроде «имя, сокрытое за именем». Может, Ба’алзамоном был Ишамаэль.
– По всей вероятности, – сказала Морейн. – Вероятно, то был Ишамаэль. Но коли так, то по крайней мере девять из тринадцати все еще живы. Ланфир, и Саммаэль, и Равин, и… Брр! Даже знание того, что некоторые, по крайней мере, из тех девяти высвободились, все же не самое важное для нас. – Она прикрыла ладонью черно-белый диск на столе. – Три печати сломаны. Только четыре еще держатся. Только те четыре печати стоят между Темным и миром. И может статься, несмотря на четыре еще целые печати, он способен каким-то образом касаться мира. Но в какой бы битве – в битве или же в пограничной стычке – мы тут ни победили, это сражение далеко не последнее.
Девушки – и Эгвейн, и Найнив, и Илэйн – посуровели, на их лицах медленно, не без колебаний, но непреклонно проступала решимость. Мэт смотрел на них и качал головой: «Вот ведь проклятые женщины! И кто их разберет! Все равно не отступят от задуманного, готовы продолжать охоту за Черными Айя, пытаться противостоять Отрекшимся, бороться с проклятым Темным. Ладно, только им надо бы понять, что я не намерен опять вытаскивать их из кипящего котла! Пусть просто уяснят себе это, и все!»
Пока Мэт подыскивал слова, собираясь высказать свои мысли, распахнулась створка высокой двойной двери и в зал вошла молодая женщина с царственной осанкой. На голове она гордо несла небольшую корону-диадему, над ее лбом сверкал золотом парящий ястреб. Черные волосы рассыпались по матово-бледным плечам, которые ее платье из тончайшего красного шелка оставляло открытыми, как не скрывало оно во многом и того, что Мэт с восхищением отметил как великолепную грудь. Некоторое время незнакомка с интересом рассматривала Руарка; потом она обратила свои большие темные глаза на сидящих у стола женщин. Взор у нее был самоуверенный и властный. Мэта гордая незнакомка, по-видимому, проигнорировала начисто.
– Я не привыкла к тому, чтобы мне поручали передавать послания, – заявила она, помахивая сложенным пергаментом, который держала в тонкой руке.
– Кто ты, дитя? – спросила Морейн.
Молодая женщина надменно выпрямилась еще больше, что Мэт, не будь он тому свидетелем, счел бы невозможным.
– Я – Берелейн, Первенствующая Майена. – Высокомерным жестом она бросила пергамент на стол перед Морейн и повернулась обратно к дверям.
– Минуточку, дитя, – остановила ее Морейн, разворачивая пергамент. – Кто тебе вручил это послание? И почему ты принесла его, если не привыкла быть гонцом?
– Я… не знаю. – Берелейн стояла лицом к дверям; судя по голосу, она и сама была немало озадачена. – Она была весьма… убедительна. – Берелейн вздрогнула и словно вспомнила о том, кто она такая. С минуту она с легкой улыбкой рассматривала Руарка. – Ты глава этих айильцев? Ваше сражение потревожило мой сон. Может быть, я приглашу тебя отобедать со мной. Думаю, очень скоро. – Она оглянулась через плечо на Морейн. – Мне сообщили, что Дракон Возрожденный захватил Твердыню. Оповестите лорда Дракона, что Первенствующая сегодня вечером обедает с ним.
И она величественной походкой соблаговолила покинуть зал совета. Иными словами Мэт не сумел бы описать это высокомерное, преисполненное достоинства и превосходства шествие.
– Я бы ей показала, окажись она в Башне послушницей! – воскликнули чуть ли не хором Эгвейн с Илэйн и натянуто улыбнулись друг дружке.
– Послушайте вот это, – сказала Морейн. – «Льюс Тэрин был моим всегда, он остается моим, и он вечно будет моим. Препоручаю его вашему попечению, берегите его для меня, пока я не явлюсь». Подписано: «Ланфир». – Айз Седай обратила свой морозный взгляд на Мэта. – А ты полагал, все кончено? Ты – та’верен, Мэт, и твоя нить для Узора решает много больше, чем остальные, и именно ты протрубил в Рог Валир. Для тебя еще ничего не кончено.
Все смотрели на него. Найнив – опечаленно, Эгвейн – так, словно никогда раньше не видела. Илэйн – будто ожидала, что он вот-вот превратится в кого-то другого. В глазах Руарка появилось некоторое уважение, хотя, если хорошенько подумать, Мэт с радостью обошелся бы и без почтения айильца.
– Ну да, конечно, – ответил Мэт сразу всем. «Чтоб я сгорел!» – Понимаю. – «Знать бы только, скоро ли Том сможет отправиться в дорогу. Пора сматывать удочки. Может, и Перрин нам компанию составит». А вслух докончил: – Можете на меня положиться.
А из города, все нарастая и нарастая, гремел приветственный клич:
– Дракон! Ал’Тор! Дракон! Ал’Тор! Дракон! Ал’Тор! Дракон!

И как записано было: ничья рука, кроме его десницы, не смеет завладеть мечом, что хранится в Твердыне, но он явил его в своей руке, подобно огню, и славой его опалило мир. Так все началось. Так воспеваем мы его Возрождение. Так воспеваем мы начало. 
Из «Дойн Толдара тэ, Песен Последней эпохи »,
часть девятая, «Легенда о Драконе», 
сочиненная Боанне, Госпожой Песенницей 
в Таралане, в Четвертую эпоху 

Конец книги третьей цикла «Колесо Времени» 

Глоссарий

Замечание к датам в глоссарии . После Разлома Мира использовались три системы записи дат. В первой годы отсчитывались после Разлома Мира (Р. М.). Так как годы Разлома и непосредственно после него были временем почти полного хаоса и поскольку это летосчисление было принято добрых сто лет спустя после окончания Разлома, его точка отсчета взята произвольно. К концу Троллоковых войн многие записи оказались утрачены – столь многие, что о точности указанных дат ведутся споры. Тогда и был введен новый календарь, в котором принят за начало отсчета год окончания Троллоковых войн и отмечается предполагаемое освобождение от троллоковой угрозы. Согласно второму календарю, каждый год записывается как год Свободы (Г. С.). После раскола, смертей и разорения, вызванных Столетней войной, в обиход вошел третий календарь. Это летосчисление Новой эры (Н. Э.) используется и поныне.

Авендесора.  На древнем языке – «Древо жизни». Упоминается во многих историях и легендах.
Авендоралдера.  Дерево, выращенное в городе Кайриэне из ростка Авендесоры. Этот росток был преподнесен айильцами в дар Кайриэну в 566 г. Н. Э., вопреки тому факту, что ни в одной из летописей не указывается на возможную связь между Айил и Авендесорой. См. также  Айильская война.
Авиенда.  Женщина из септа Девять Долин, из Таардад Айил; Фар Дарайз Май, Дева Копья.
Айбара, Перрин.  Юноша из Эмондова Луга, в прошлом – ученик кузнеца.
Айз Седай.  Владеющие Единой Силой. Со Времен безумия все выжившие Айз Седай – женщины, которым почти всюду не доверяют, которых боятся, даже ненавидят. Многие винят их за Разлом Мира, и считается, будто они вмешиваются в отношения между государствами. В то же время не многие правители обходятся без советников Айз Седай, даже там, где существование подобной связи вынуждены держать в тайне. Спустя несколько лет использования Единой Силы Айз Седай перестают стареть, поэтому возраст Айз Седай, которая по годам может быть бабушкой, внешне не проявляется, за исключением, возможно, нескольких седых прядей. См. также  Айя; Престол Амерлин; Времена безумия.
Айил.  Народ Айильской пустыни, суровый и выносливый, также прозываемый айильцами. Прежде чем убить, они закрывают лица вуалями-повязками, чему обязано присловье: «Вести себя как айилец в черной вуали», которым описывают человека неистового или ожесточенного. Смертельно опасные бойцы – с любым оружием и без него, даже с голыми руками, – они никогда не прикасаются к мечу. Во время сражения дудочники Айил играют плясовую мелодию, а битва у айильцев зовется «танцем» или «танцем с копьями». См. также  айильские общества воинов; Айильская пустыня.
Айильская война.  Длилась с 976 по 978 г. Н. Э. Когда король Ламан Кайриэнский срубил Авендоралдеру, несколько кланов Айил пересекли Хребет Мира. Они разграбили и сожгли столицу Кайриэна и множество прочих городков и селений, столкновения выплеснулись в Андор и в Тир. Общепринятой является точка зрения, что айильцы в конце концов потерпели поражение возле Тар Валона, в битве у Сияющих Стен, но в действительности в этом сражении Ламан был убит, и, осуществив то, чего добивались, Айил вернулись за Хребет Мира. См. также  Авендоралдера; Кайриэн.
Айильская пустыня.  Бесплодная, сильно пересеченная и почти безводная местность к востоку от Хребта Мира. Айильцы называют ее Трехкратной землей. Не многие чужестранцы заходят туда – не только из-за того, что не родившемуся в тех краях найти там воду почти невозможно, но и из-за того, что Айил считают себя в состоянии войны со всеми прочими народами и чужаков не привечают. Только торговцы, менестрели и Туата’ан могут без опаски заходить туда, но и с ними Айил общаются мало. Насколько известно, никаких карт Пустыни не существует.
Айильские общества воинов.  Все воины Айил являются членами одного из воинских объединений, таких как Каменные Псы (Шае’ен М’таал), Красные Щиты (Аэтан Дор) или Девы Копья (Фар Дарайз Май). У каждого общества свои обычаи, а порой и особенные обязанности. Например, Красные Щиты ведут себя как своеобразная полиция. Каменные Псы зачастую клянутся не отступать, вступив в битву, и умирают до последнего человека, выполняя клятву. Айильские кланы, среди которых – Гошиен, Рейн, Шаарад и Таардад Айил, нередко воюют между собой, но члены одного общества не станут сражаться друг с другом, даже если их кланы и объявили войну. Таким образом, между кланами, пусть и находящимися в состоянии войны между собой, всегда существуют связующие нити. См. также  Айил; Айильская пустыня; Фар Дарайз Май.
Айя.  Объединения Айз Седай, к которым принадлежат все Айз Седай, за исключением Престола Амерлин. Они обозначаются цветами: Голубая Айя, Красная Айя, Белая Айя, Зеленая Айя, Коричневая Айя, Желтая Айя, Серая Айя. Каждое придерживается особой философии в использовании Единой Силы и по отношению к целям Айз Седай. К примеру, Красные Айя направляют все свои силы на поиск мужчин, которые пытаются овладеть Силой, с целью укротить их. С другой стороны, Коричневые Айя отвергают соблазны суетного мира и посвящают себя обретению знаний, в то время как Белые Айя, во многом отказываясь от мира и от ценности мирского знания, посвящают себя вопросам философии и истины. Зеленые Айя (в годы Троллоковых войн называемые Боевыми Айя) поддерживают себя в постоянной готовности противостоять любым новым Повелителям ужаса, когда наступит Тармон Гай’дон. Ходят слухи (которые гневно отрицаются и о которых никогда не стоит упоминать без риска для себя в присутствии Айз Седай) о Черных Айя, отдавших себя служению Темному.
Аланна Мосвани.  Айз Седай из Зеленой Айя.
Ал’Вир, Эгвейн.  Девушка из Эмондова Луга, что в области Андора, называемой Двуречье. Ныне обучается на Айз Седай.
Ал’Мира, Найнив.  Женщина, в прошлом была Мудрой Эмондова Луга. Ныне – одна из принятых.
Ал’Тор, Ранд.  Юноша из Эмондова Луга, являющийся та’верен. В прошлом – пастух. Ныне провозглашен Возрожденным Драконом.
Амаласан, Гвайр. См.  Война Второго Дракона.
Анайя.  Айз Седай из Голубой Айя.
Ангриал.  Реликт Эпохи легенд, который позволяет любому, способному направить действие Единой Силы, справиться с бо́льшим количеством Силы, чем он может совладать без посторонней помощи. Способ изготовления подобных предметов давно утерян. Уцелели ныне не многие. См. также  са’ангриал; тер’ангриал.
Артур Ястребиное Крыло. См.  Ястребиное Крыло, Артур.
Ассамблея.  Выборный орган в Иллиане, состоящий из купцов и судовладельцев; по замыслу Ассамблея должна давать советы как королю, так и Совету девяти, но исторически соперничает с ними в борьбе за власть.
Ата’ан Миэйр. См.  Морской народ.

Ба’алзамон.  На языке троллоков – «Сердце Мрака». Считается, что именно так троллоки называют Темного. См. также  Темный; троллоки.
Байар, Джарет.  Офицер Детей Света.
Башир, Заринэ:  Девушка из Салдэйи, охотник за Рогом; желает, чтобы ее называли Фэйли, что на древнем языке означает «сокол».
Бе’лал.  Один из Отрекшихся.
Белоплащники. См.  Дети Света.
Бездушный. См.  Серый Человек.
Биттерн.  Музыкальный инструмент, может иметь шесть, девять или двенадцать струн; его кладут плашмя на колени и играют, перебирая или дергая струны.
Благородные лорды Тира.  Выступая как члены местного совета, благородные лорды Тира являются правителями государства Тир, в котором нет ни короля, ни королевы. Число лордов не определено жестко раз и навсегда и за долгие годы менялось от двадцати до всего лишь шести. Не следует путать с лордами страны, которые являются менее значимыми тайренскими лордами.
Борнхальд, Дэйн.  Офицер Детей Света, сын лорда-капитана Джефрама Борнхальда, погибшего при Фалме, на мысе Томан.
Бэл Тайн.  Весенний праздник, отмечающий конец зимы, первые всходы на полях, рождение первых ягнят.

Великая игра. См.  Даэсс Дей’мар.
«Великая охота за Рогом».  Цикл сказаний, касающихся легендарных поисков Рога Валир в годы между окончанием Троллоковых войн и началом Столетней войны. Изложение цикла в полном объеме займет много дней. См. также  Рог Валир.
Великий Змей.  Символ времени и вечности, древний, существовавший еще до того, как началась Эпоха легенд, представляет собой изображение змея, кусающего свой хвост. Кольцо в виде Великого Змея получает женщина, которая среди Айз Седай достигла ступени принятой.
Великий повелитель Тьмы.  Имя, которое приспешники Темного используют для Темного, заявляя, что произнесение его настоящего имени было бы хулой.
Великое Запустение.  Область далеко на севере, совершенно испорченная Темным. Место обитания троллоков, мурддраалов и прочих созданий Тени.
Верин Матвин.  Айз Седай из Коричневой Айя.
Вес, меры веса.  10 унций = 1 фунт; 10 фунтов = 1 стоун; 10 стоунов = 1 центнер; 10 центнеров = 1 тонна.
Война Второго Дракона.  Война против Лжедракона Гвайра Амаласана, продолжавшаяся с 939 по 943 Г. С. В ходе этой войны выдвинулся и вскоре занял выдающееся положение молодой король по имени Артур Танриал Пейндраг, позже известный как Артур Ястребиное Крыло.
Война Силы. См.  Война Тени.
Война Тени.  Также известна как Война Силы. Она завершила Эпоху легенд. Началась вскоре после попытки освободить Темного, и через некоторое время в нее был вовлечен весь мир. В мире, где о войнах давно забыли, где даже память о них стерлась, вновь были открыты все грани войны, оказавшиеся подчас искаженными прикосновением Темного к миру, и Единая Сила использовалась тогда как оружие. Война закончилась водворением Темного обратно в его узилище. См. также  Сто спутников; Дракон.
Вопрошающие.  Орден у Детей Света. Его провозглашенные цели – раскрытие истины в диспутах и разоблачение друзей Темного. В поисках истины и Света их обычный метод расследования – пытка; их обычная позиция: истина им уже известна и нужно лишь заставить жертвы признаться. Вопрошающие говорят о себе как о Деснице Света, которая вырывает правду, и порой они действуют так, будто полностью отделены от Детей и Совета помазанников, который руководит Детьми. Глава Вопрошающих – верховный инквизитор, который и заседает в Совете помазанников. Их знак – кроваво-красный пастырский крючковатый посох-ерлыга.
Воспетое дерево. См.  древопевец.
Времена безумия.  Годы после ответного удара Темного, запятнавшего мужскую половину Истинного Источника, когда мужчины Айз Седай сошли с ума и Разломали мир. Точная длительность этого периода неизвестна, но предположительно длился он около ста лет. Конец Временам безумия положила лишь смерть последнего мужчины Айз Седай. См. также  Сто спутников; Истинный Источник; Единая Сила.

Гавин из Дома Траканд.  Сын королевы Моргейз, брат Илэйн. Когда Илэйн взойдет на трон, он станет при ней первым принцем меча. Его герб – белый кабан.
Гайд.  Единица площади для измерения земли, сто на сто шагов.
Гайдин.  Буквально – «брат битвам». Обращение, используемое Айз Седай для Стражей. См. также  Страж.
Галад. См.  Дамодред, лорд Галадедрид.
Гаул.  Айилец из септа Имран, из клана Шаарад; Шае’ен М’таал, Каменный Пес.
Гончие Тьмы. См.  Дикая охота.

Дамодред, лорд Галадедрид.  Единственный сын Тарингейла Дамодреда и Тигрейн; единокровный брат Илэйн и Гавина. Его герб – крылатый серебряный меч острием вниз.
Даэсс Дей’мар.  Великая игра, также известная как Игра Домов. Название, данное интригам, заговорам, махинациям, осуществляемым благородными знатными Домами для приобретения себе преимуществ и выгод. Большое значение придается утонченности и ловкости действий, внешне направленных на одно, но имеющих целью другое, и достижению поставленной цели с наименьшим видимым усилием.
День солнца.  Праздничный день в середине лета, отмечаемый во многих частях мира.
Дети Света.  Также – Чада Света. Общество, придерживающееся строгих аскетических верований, ставящее своей целью нанести поражение Темному и истребить всех друзей Темного. Основанное во время Столетней войны Лотэйром Мантиларом для привлечения своих сторонников и сплочения их против все увеличивающегося числа приспешников Темного, оно за годы войны превратилось во всецело военную организацию. Члены общества, крайне закосневшие в своих догмах, непоколебимо уверены в том, что только им ведомы истина и справедливость. Чада Света ненавидят Айз Седай и считают их приспешниками Тьмы – как и любого, кто поддерживает Айз Седай или оказывает им помощь. Пренебрежительно их называют белоплащниками. Герб Детей Света – золотые солнечные лучи на белом поле. См. также  Вопрошающие.
Дикая охота.  Многие верят, будто Темный (в Тире, Иллиане, Муранди, Алтаре и Гэалдане называемый Древний Враг или Враг) выезжает ночью на охоту за людскими душами в сопровождении «черных собак», или гончих Тьмы. Это и есть Дикая охота. Из-за дождя гончие Тьмы могут и не выйти в ночь, но, когда они гонятся за добычей, с ними необходимо сразиться и одолеть их – бегством от них не спастись, беглец, на чей след они напали, неминуемо погибнет. Существует поверье, что даже зрелище несущейся мимо Дикой охоты предвещает близкую смерть либо самого очевидца, либо кого-то из дорогих ему людей.
Дичок.  Женщина, которая сама научилась направлять Единую Силу, пережив кризис, в котором гибнут трое из четырех. Такие женщины обычно отгораживаются внутренним барьером, не желая знать, что же они делают, но, если сломать эти преграды, у дичков оказывается самая большая потенциальная способность направлять. Часто это слово употребляется в уничижительном смысле.
Длины, меры длины.  10 дюймов = 1 фут; 3 фута = 1 шаг; 2 шага = 1 спан; 1000 спанов = 1 миля; 4 мили = 1 лига.
Дочь-наследница.  Титул наследницы трона Андора. Старшая дочь королевы наследует матери на троне. Если у нее нет дочери, то трон переходит к ближайшей кровной родственнице королевы.
Дочь Ночи. См.  Ланфир.
Дракон.  Имя, под которым был известен Льюс Тэрин Теламон во время Войны Тени. В безумии, которое охватило всех мужчин Айз Седай, Льюс Тэрин убил всех людей, в ком была хоть капля его крови, и всех, кого он любил, получив за это имя Убийца Родичей. См. также  Дракон Возрожденный; Пророчества о Драконе.
Дракон Возрожденный.  В соответствии с легендой и пророчеством Дракон возродится вновь в час величайшей нужды в нем человечества, дабы спасти мир. Нельзя сказать, что с этим связаны надежды и ожидания людей, как потому, что, согласно пророчествам, Дракон Возрожденный принесет новый Разлом Мира, так и потому, что от одного имени Льюса Тэрина Убийцы Родичей, Дракона, люди содрогаются даже спустя свыше трех тысяч лет после его смерти. См. также  Дракон; Лжедракон; Пророчества о Драконе.
Древний Враг. См.  Темный.
Древний язык.  Язык, на котором говорили в Эпоху легенд. Считается, что люди благородные и образованные обучены ему, но многие знают всего лишь по нескольку слов древнего языка.
Древопевец.  Огир, обладающий способностью петь деревьям (так называемую древопесню) и тем самым либо исцелять их, либо помогать им расти или цвести, либо создавать предметы из дерева, не повреждая их. Созданные таким образом вещи называются «воспетым деревом» и ценятся очень высоко. Среди огир осталось мало древопевцев; по-видимому, этот дар угасает.
Древоубийцы.  Айильское прозвище для кайриэнцев, всегда произносимое с ужасом и отвращением.

Единая Сила.  Сила, имеющая начало в Истинном Источнике. Подавляющее большинство людей совершенно не способно научиться направлять Единую Силу. Очень малое число людей можно обучить направлять ее, и еще меньшее – считаные единицы – обладает этой способностью с рождения. Для них нет никакой необходимости в обучении; они коснутся Истинного Источника и направят Силу, захотят они этого или нет, возможно даже не осознавая того, что делают. Эта врожденная способность обычно проявляется в позднем юношестве или во взрослом возрасте. Если человек не обучен контролю над Силой или если он самоучка (что чрезвычайно трудно, успеха добивается один из четырех), то неминуема смерть. Со Времен безумия ни один мужчина не в состоянии направлять Силу без того, чтобы в конечном итоге не впасть в совершенное, ужасное безумие. Даже если он обучен хоть какому-то контролю, в итоге – смерть от долгой болезни, которая приводит к тому, что пострадавший гниет заживо. Эта болезнь, как и безумие, вызывается пятном Темного на саидин. Для женщины смерть, наступающая из-за отсутствия умения управлять Силой, менее ужасна, но смерть есть смерть. Айз Седай ищут девушек с врожденной способностью как для того, чтобы спасти их жизнь, так и для того, чтобы увеличить численность Айз Седай, а мужчин, обладающих такой способностью, – чтобы предотвратить те ужасные деяния, которые те неизбежно совершат с помощью Силы в своем безумии. См. также  Айз Седай; направлять, Времена безумия, Истинный Источник; Пять Сил.

Зал слуг.  В Эпоху легенд – огромный зал для собраний Айз Седай.
Запустение. См.  Великое Запустение.

Игра Домов. См.  Даэсс Дей’мар.
Иллиан.  Большой порт у Моря штормов, столица одноименного государства.
Иллюминаторы, гильдия иллюминаторов.  Объединение, по сути цеховое, хранящее секрет изготовления фейерверков. Гильдия оберегает эту тайну как зеницу ока – всеми средствами, вплоть до убийства. Свое название гильдия получила от грандиозных представлений, называемых иллюминациями, которые устраиваются для правителей и – изредка – для наиболее могущественных лордов. Менее, намного менее впечатляющие фейерверки продаются для людей иного звания, но со строгими предупреждениями покупателям о страшных бедах, которые могут произойти при попытке узнать, что находится внутри фейерверков. У гильдии имеется свой квартал-поселок в Танчико, столице Тарабона. Еще одно отделение гильдия основала в Кайриэне, но оно больше не действует.
Илэйн из Дома Траканд.  Дочь королевы Моргейз, дочь-наследница трона Андора. Ныне обучается на Айз Седай. Ее герб – золотая лилия.
Именование Темного.  Произнесение истинного имени Темного (Шайи’тан) привлекает его внимание, неизбежно приводя в лучшем случае к неудаче, в худшем – к бедствию. По этой причине в ходу множество эвфемизмов, среди них: Темный, Отец Лжи, Затмевающий Зрение, Повелитель Могил, Пастырь Ночи, Губитель Душ, Клык-Для-Душ, Древний Враг, Выжигатель Травы, Погубитель Листьев. Приспешники Темного называют его Великим повелителем Тьмы. Про того, кто, по-видимому, притягивает несчастья, часто говорят: «Именует Темного», «Называл Темного по имени».
Истинный Источник.  Движущая сила Вселенной, которая вращает Колесо Времени. Она разделена на мужскую (саидин) и женскую (саидар) половины, которые действуют одновременно и воедино, и друг против друга. Только мужчина может прикоснуться к саидин, и только женщина – к саидар. С начала Времен безумия саидин запятнана прикосновением Темного. См. также  Единая Сила.
Ишамаэль.  На древнем языке – «Предавший Надежду». Один из Отрекшихся. Прозвище, данное предводителю Айз Седай, которые в ходе Войны Тени переметнулись на сторону Темного. Говорят, будто даже он сам позабыл свое настоящее имя. См. также  Отрекшийся.

Кайриэн.  Государство, расположенное вдоль Хребта Мира, и столица этого государства. Город был сожжен и разграблен во время Айильской войны (976–978 гг. Н. Э.) наряду со многими другими городами и деревнями. Из-за войны фермеры, живущие возле Хребта Мира, покинули свои поля, та местность практически обезлюдела, и потребовалось ввозить в страну огромное количество зерна. После убийства короля Галдриана (998 г. Н. Э.) в стране вспыхнула гражданская война – каждый знатный Дом стремился посадить на Солнечный трон своего ставленника. Из-за междоусобицы прекратился ввоз зерна, что привело к голоду. Герб Кайриэна – многолучевое золотое солнце, восходящее из-за кромки небесно-голубого поля.
Калландор.  Меч-Который-Не-Меч, Меч-Которого-Нельзя-Коснуться. Кристальный меч, хранящийся в Тирской Твердыне, в зале, именуемом Сердце Твердыни. Ничья рука не коснется его, кроме десницы Дракона Возрожденного. В соответствии с пророчествами о Драконе одним из главных предзнаменований о Возрождении Дракона и приближении Тармон Гай’дон станет то, что Дракон Возрожденный завладеет Калландором.
Каменные Псы. См.  Айильские общества воинов.
Камень мужества.  Неразрушимый материал, созданный в Эпоху легенд. При попытке разбить его при помощи любой силы он поглощает ее, становясь крепче. Иное название – квейндияр.
Кариатонский цикл. См.  пророчества о Драконе.
Квейндияр. См.  камень мужества.
Колесо Времени.  Время – колесо с семью спицами, каждая спица – эпоха. Колесо вращается, эпохи приходят и проходят, оставляя каждая воспоминания, которые блекнут, становясь легендами, затем мифами, и которые забываются к тому времени, когда эпоха наступает вновь. С наступлением новой эпохи ее Узор всегда слегка отличается от прежнего, и с каждым разом он изменяется все больше.
Коутон, Мэт.  Юноша из Эмондова Луга, что в Двуречье. Полное имя: Мэтрим Коутон.
Красные Щиты. См.  Айильские общества воинов.
Кэймлин.  Столица Андора.

Ламан.  Король Кайриэна из Дома Дамодред, который потерял свой трон в Айильскую войну. См. также  Айильская война; Авендоралдера.
Лан; ал ’Лан Мандрагоран.  Страж, связанный узами с Морейн. Некоронованный король Малкир, Дай Шан и последний оставшийся в живых лорд малкири. См. также  Страж; Морейн; Малкир.
Ланфир.  На древнем языке – «Дочь Ночи». Одна из Отрекшихся; после Ишамаэля, вероятно, самая могущественная. В отличие от прочих Отрекшихся, такое имя выбрала себе сама. Поговаривают, что она была влюблена в Льюса Тэрина Теламона и ненавидела его жену, Илиену. См. также  Отрекшийся; Дракон.
Лжедракон.  Время от времени некоторые мужчины заявляют, будто являются Возрожденным Драконом, и иногда один из таких мужчин собирает столько приверженцев, что на умиротворение их требуется целая армия. Кое-кому удавалось начать войну, в которую вовлекались многие государства. За многие века большинство из них не могли направлять Единую Силу, но единицы обладали такой способностью. Все, однако, либо исчезали, либо были захвачены или убиты, не исполнив ни одного из пророчеств, связанных с Возрожденным Драконом. Таких мужчин называют Лжедраконами. Среди способных направлять наиболее сильными были Раолин Проклятие Тьмы (335–336 гг. Р. М.), Юриэн Каменный Лук (ок. 1300–1308 гг. Р. М.), Давиан (351 Г. С.), Гвайр Амаласан (939–943 Г. С.) и Логайн (997 г. Н. Э.). См. также  Дракон Возрожденный.
Лиандрин.  Айз Седай, в прошлом – из Красной Айя; родом из Тарабона. Ныне известна как член Черной Айя.
Лиане.  Айз Седай из Голубой Айя и хранительница летописей. См. также  Айя; хранительница летописей.
Лига. См.  Длины, единицы длины.
Лойал, сын Арента, сына Халана.  Огир из стеддинга Шангтай.
Льюс Тэрин Теламон; Льюс Тэрин Убийца Родичей. См.  Дракон.

Майен.  Город-государство на побережье Моря штормов; своими богатством и независимостью обязан знанию того, где находятся отмели, на которых водятся масличные рыбы. Эти отмели составляют конкуренцию оливковым рощам Тира, Иллиана и Тарабона. Масличные рыбы и оливки обеспечивают почти всю потребность в ламповом масле. Нынешняя правительница Майена – Берелейн, Первенствующая Майена. Правители Майена утверждают, будто являются потомками Артура Ястребиное Крыло. Герб Майена – золотой ястреб в полете.
Малкир.  Государство, некогда бывшее Пограничной землей, теперь захваченное Великим Запустением. Гербом Малкир был золотой журавль в полете.
Манетерен.  Одно из Десяти государств, заключивших Второе соглашение, а также столица этого государства. И государство, и его столица были полностью уничтожены в Троллоковых войнах.
Масима.  Шайнарский солдат, который ненавидит Айил.
Менестрель.  Странствующий рассказчик, музыкант, жонглер, фокусник, акробат и артист на все руки. Менестрели известны благодаря особенным, отличающим только их плащам из многоцветных лоскутов, и своим ремеслом они занимаются главным образом в деревнях и небольших городках.
Меррилин, Том.  Менестрель, бывший когда-то возлюбленным королевы Моргейз.
Миля. См.  Длины, единицы длины.
Мин.  Молодая женщина, которая обладает даром видеть вокруг людей ауры и образы и отчасти способна их истолковывать.
Моргейз.  Милостью Света королева Андора, протектор королевства, защитник народа, верховная опора Дома Траканд. Ее герб – три золотых ключа. Герб Дома Траканд – серебряная замочная скважина.
Морейн.  Айз Седай из Голубой Айя; происходит из Дома Дамодред. Не принадлежа к линии прямых наследников трона, воспитывалась в королевском дворце в Кайриэне.
Морской народ.  Более точно: Ата’ан Миэйр, «народ моря». Жители островов, расположенных в океане Арит и в Море штормов, они мало времени бывают на этих островах, проводя бо́льшую часть жизни на своих кораблях. Судами Морского народа осуществляется основная часть морской торговли.
Мудрая.  В деревнях – женщина, избираемая Кругом женщин за свои познания в целительстве и умение предсказывать погоду, а также за здравый ум. Должность огромной ответственности и власти, как настоящей, так и подразумеваемой, и по своему положению она считается равной посту мэра, а в некоторых деревнях даже выше. В отличие от мэра, Мудрая выбирается на всю жизнь, и чрезвычайно редко она отстраняется от должности раньше, чем умрет. Почти традиционно находится в конфликте с мэром. В зависимости от страны женщина, наделенная аналогичными обязанностями и ответственностью, может называться по-разному, например: Целительница, Мудрая женщина, Советчица, Ищущая, Предсказательница.
Мурддраал.  Создания Темного, командиры троллоков. Измененные потомки троллоков, в которых людское начало, использованное для их выведения, вновь заговорило о происхождении от человеческого племени, но они по-прежнему испорчены злом, породившим троллоков. Они не обладают зрением, но могут видеть как орлы – светлое и темное. Они имеют определенные способности, полученные от Темного, включая свойство взглядом вызывать парализующий страх и способность исчезать там, где есть тени. Одно из немногих известных слабых мест мурддраалов – они неохотно пересекают текущую воду. В разных краях известны под различными прозвищами, очень многими, среди них: Получеловек, Безглазый, Человек Тени, Таящийся, Исчезающий.
Найол, Пейдрон.  Лорд капитан-командор Детей Света. См. также  Дети Света.
Направлять.  Контролировать поток Единой Силы. См.  Единая Сила.
Недеал, Корианин. См.  Таланты.

Огир.  1) Нечеловеческая раса, для которой характерны громадный рост (средний рост взрослого мужчины – десять футов), широкий, похожий на звериное рыло нос и длинные уши с кисточками на кончиках. Живут огиры в местах, называемых стеддингами. Жизнь вне стеддингов после Разлома Мира (сами огиры называют тот период изгнанием) породила явление, прозванное тоской: огир, слишком много времени пробывший за пределами стеддинга, заболевает и умирает. Огиры широко известны как непревзойденные каменщики, построившие после Разлома Мира чуть ли не все крупные человеческие города, но сами огиры к работе с камнем относятся как к занятию, которому они научились в изгнании, и считают его намного менее важным, чем уход за деревьями в стеддингах, причем особое внимание уделяется Великим Древам. Свои стеддинги огиры покидают крайне редко. Обычно их приглашают в качестве строителей. С людским родом они почти не поддерживают отношений. У людей сохранились очень скудные и обрывочные сведения об этой расе, и многие считают огир всего лишь еще одной легендой. Полагают, что огиры – народ миролюбивый, рассердить их крайне трудно, но отдельные старинные предания утверждают, что в Троллоковы войны огиры сражались на стороне людей, и называют их безжалостными и яростными бойцами. Большинство огир отличает тяга ко всякому знанию, поэтому их книги и рассказы содержат сведения, давно утраченные человечеством. Обычная для огир продолжительность жизни раза в три-четыре превышает срок жизни человека. 2) Всякий представитель этой нечеловеческой расы. См. также Разлом Мира; стеддинг; древопевец.
Ордейт.  На древнем наречии – «полынь». Имя, взятое человеком, который стал тайным советником лорда капитан-командора Детей Света.
Отрекшийся.  Прозвище, данное тринадцати самым могущественным из когда-либо известных Айз Седай, которые во время Войны Тени перешли на сторону Темного, поддавшись на обещание бессмертия. Согласно как легендам, так и обрывочным записям, они были заточены в узилище вместе с Темным, когда оно было вновь запечатано. Их именами, среди которых Ланфир, Бе’лал, Саммаэль, Равин, Ишамаэль, по-прежнему пугают детей.

Пламя Тар Валона.  Символ Тар Валона, Престола Амерлин и Айз Седай. Стилизованное изображение пламени; белая капля острым концом вверх.
Повелители ужаса.  Способные направлять Единую Силу мужчины и женщины, которые перешли на сторону Тени во время Троллоковых войн и действовали в качестве командиров войск троллоков. Малосведущие часто путают их с Отрекшимися.
Пограничные земли.  Страны, находящиеся на границе Великого Запустения: Салдэйя, Арафел, Кандор, Шайнар.
Получеловек. См.  Мурддраал.
Предавший Надежду. См.  Ишамаэль.
Престол Амерлин.  1) Глава Айз Седай. Избирается пожизненно Залом (или Собранием) Башни, верховным советом Айз Седай, в который входят по три представительницы от каждой из семи Айя (называемых восседающими, например: восседающая от Зеленой). Престол Амерлин имеет, по крайней мере теоретически, почти верховную власть среди Айз Седай. По своему положению она равна королю или королеве. Немного менее официальное использование титула – просто «Амерлин». 2) Трон, на котором восседает глава Айз Седай.
Призрак. См.  Мурддраал.
Принятые.  Обучающиеся на Айз Седай молодые женщины, которые достигли определенного уровня владения Силой и прошли установленные испытания. Обычно на то, чтобы послушница поднялась до ступени принятой, уходит от пяти до десяти лет. От принятых не требуют такого строгого и неукоснительного соблюдения всех правил, как от послушниц, им предоставлена также определенная свобода в выборе предмета своих занятий. Принятые имеют право носить кольцо Великого Змея, но только на среднем пальце левой руки. Когда принятая становится полноправной Айз Седай, она избирает себе Айя, получает право носить шаль, а кольцо может надевать на любой палец или не носить вовсе, если того требуют обстоятельства.
Приспешники Тьмы.  Те, кто последовал за Темным и верят, что они, когда Темный освободится из своего узилища, обретут великую власть над миром и даже бессмертие. Их также называют друзьями Темного.
Пророчества о Драконе.  О пророчествах, данных в Кариатонском цикле, мало известно и редко говорят; они предсказывают, что Темный вновь освободится и коснется мира. И что Льюс Тэрин Теламон, Дракон, Разломивший Мир, будет вновь рожден, дабы сразиться в Тармон Гай’дон, в Последней битве против Тени. См. также  Дракон.
Прыгун.  Волк.
Пять Сил.  Это нити-жилы Единой Силы, и любой, кто способен направлять Единую Силу, обычно управляется с некоторыми жилами лучше, чем с прочими. Нити имеют названия, соответственно тому, как их можно использовать, – Земля, Воздух (иногда называемый Ветром), Огонь, Вода и Дух, а все вместе называются Пятью Силами. Любой владеющий Единой Силой будет иметь большее умение в обращении с одной или, может, двумя из них и менее уверен в использовании других. Не многие могут обращаться уверенно с тремя, но с Эпохи легенд никто не может равно владеть всеми пятью. Даже тогда это было редкостью. Степень владения варьируется в широких пределах в зависимости от личности. Совершение определенных действий с Единой Силой требует способности сплетать потоки одной или более из Пяти Сил. Например, вызывание или контролирование огня требует владения Огнем, воздействие на погоду – Воздухом и Водой, а Исцеление – Воздухом, Водой и Духом. Дух обнаруживается в мужчинах и в женщинах в равной степени, бо́льшие способности в использовании Земли и/или Огня намного чаще встречаются у мужчин, а Воды и/или Воздуха – у женщин. Бывают исключения, но столь редко, что Земля и Огонь считаются мужскими Силами, а Воздух и Вода – женскими. В общем, ни одну из способностей нельзя сравнивать с другой – сильнее она или слабее, хотя среди Айз Седай говорят: «Нет скалы столь крепкой, чтобы вода и ветер не источили ее, нет огня столь яростного, который не могли бы потушить вода или загасить ветер». Примечательно, что давным-давно утрачено любое сходное высказывание мужчин Айз Седай.
Разлом Мира.  Во Времена безумия мужчины Айз Седай, те, кто сошел с ума и кто владел Единой Силой в масштабах, ныне неведомых, изменили облик земли. Они вызывали землетрясения огромной силы, уничтожали прежние горные хребты и воздвигали новые горы, поднимали на место морей сушу, а на сушу насылали океан. Многие части мира почти полностью обезлюдели, а выживших рассеяло, будто пыль на ветру. Об этом разрушении помнят в рассказах, легендах и в истории как о Разломе Мира. См. также  Времена безумия; Сто спутников.
Рог Валир.  Легендарная цель Великой охоты за Рогом. Полагают, что Рог может призвать мертвых героев подняться из могил на бой с Тенью.
Рогош Орлиный Глаз.  Легендарный герой, упоминающийся во многих старинных преданиях и рассказах.
Руарк.  Айилец, вождь клана из Таардад Айил.

Са ’ангриал.  Чрезвычайно редкий предмет, который позволяет своему обладателю направлять намного больше Единой Силы, чем возможно или безопасно без него. Са’ангриал схож с ангриалом, но более, гораздо более могуществен. Один из немногих предметов, который позволяет своему обладателю направлять гораздо больше Единой Силы, чем возможно или безопасно без него. Количество Единой Силы, которую возможно направлять с помощью са’ангриала, сравнимо с количеством Силы, управляемой с помощью ангриала, соотнесенной с возможностями направлять без использования ангриала. Реликт Эпохи легенд, способ его изготовления давным-давно утрачен. Са’ангриалов остались считаные единицы, их куда меньше, чем ангриалов.
Саидин; саидар. См.  Истинный Источник.
Селин.  Имя, которое использует Отрекшаяся Ланфир.
Сердце Твердыни. См.  Калландор.
Серый Человек.  Тот или та, кто добровольно отказался от своей души, чтобы стать наемным убийцей на службе Тени. Внешность Серых людей столь заурядна, что глаз скользит мимо, даже не замечая их. Подавляющее большинство Серых Людей – мужчины, но есть среди них и малое число женщин.
Силы. См.  Пять Сил.
Сновидица. См.  Талант.
Совет девяти.  В Иллиане – собрание из девяти лордов; как считается, они дают советы королю, но исторически сложилось так, что Совет во всем соперничает с королем, а более всего – борется с ним за власть. При этом и королю, и девятерым зачастую приходится противостоять и Ассамблее.
Спан. См.  Длины, единицы длины.
Стеддинг.  Родина огир. После Разлома Мира многие стеддинги были покинуты. Каким-то, теперь уже непонятным образом они защищены, и поэтому ни одна Айз Седай не может в них направлять Единую Силу, даже не способна почувствовать, что Истинный Источник существует. Попытки воспользоваться Единой Силой снаружи стеддинга и потом перейти границу стеддинга эффекта не имеют. Ни один троллок не входит в стеддинг, если его туда не гонят, и даже мурддраал поступает так лишь в случае крайней нужды и с величайшим нежеланием и отвращением. И приспешники Темного, если они всей душой преданы Тени, чувствуют себя неуютно в стеддинге.
Сто спутников.  Сотня мужчин Айз Седай из наиболее могущественных в Эпоху легенд; под предводительством Льюса Тэрина Теламона они нанесли последний удар, который завершил Войну Тени, запечатав Темного обратно в его узилище. Ответный удар Темного запятнал саидин; Сто спутников сошли с ума и начали Разлом Мира. См. также  Времена безумия; Разлом Мира; Истинный Источник; Единая Сила.
Столетняя война.  Ряд войн, которые, перекрываясь по времени, беспрерывно велись между непостоянными альянсами и союзами; в эти войны страны мира оказались ввергнуты после смерти Артура Ястребиное Крыло в результате последовавшей борьбы за его империю. Длилась с 994 по 1117 Г. С. Из-за Столетней войны обезлюдели обширные области между океаном Арит и Айильской пустыней, от Моря штормов до Великого Запустения. Столь велико было разорение, что от того времени сохранились лишь фрагменты записей о минувшем. Империя Артура Ястребиное Крыло распалась, на ее территории образовались страны настоящего времени. См.  Ястребиное Крыло, Артур.
Страж.  Воин, соединенный узами с Айз Седай. Узы – порождение Единой Силы, и благодаря им он получает такие дары, как быстрое заживление ран, способность долгое время обходиться без еды, воды или отдыха, а также способность на расстоянии ощущать порчу Темного. Пока жив Страж, Айз Седай, с которой он связан, знает, что он жив, независимо от того, насколько тот далеко, а когда он умирает, ей становится известно о моменте его смерти и о том, как она наступила. Тогда как большинство Айя полагают, что Айз Седай могут в одно и то же время иметь связанным с собой только одного Стража, Красные Айя вообще отказываются от соединения узами со Стражами, а Зеленые Айя считают, что Айз Седай может связывать себя узами со столькими Стражами, сколько она захочет. С точки зрения этики Страж должен по доброй воле связать себя этими узами, но известно, что это совершалось и без его согласия. Что получают от уз Айз Седай – тщательно оберегаемая тайна. См. также  Айз Седай.
«Странствия Джейина Далекоходившего».  Едва ли не самая известная книга путевых заметок и рассказов, принадлежащих перу замечательного писателя и путешественника из народа малкири. Впервые была напечатана в 968 г. Н. Э. и с тех пор постоянно печатается снова и снова. Вскоре после Айильской войны Джейин Далекоходивший исчез, и многие считают его погибшим.
Странствующий народ. См.  Туата’ан.
Суан Санчей.  Дочь тайренского рыбака; согласно законам Тира, прежде чем минул второй закат с той минуты, как открылось, что она обладает способностью направлять, ее посадили на корабль, отплывающий в Тар Валон. Ранее принадлежала к Голубой Айя. Возведена на Престол Амерлин в 988 г. Н. Э.

Та ’верен.  Личность, вокруг которой Колесо Времени свивает нити жизней всех, кто находится рядом с ним, а может, и все жизненные нити, – и так образуется Паутина судьбы. См. также  Узор эпохи.
Таланты.  Способности в применении Единой Силой проявляются по-разному. Самое известное проявление, разумеется, Исцеление. Некоторые из способностей, как, например, Перемещение – способность переноситься из одного места в другое без пересечения разделяющего их пространства, – давно утрачены. Иные, подобно Предсказанию (дар предвещать грядущие события, хоть и в самом общем виде), встречаются ныне чрезвычайно редко. Другой талант, считающийся давным-давно потерянным, – Снови́дение, он, помимо всего прочего, включает в себя истолкование снов сновидицы для предугадывания будущего, причем намного более детального, чем при Предсказании. Отдельные сновидицы обладали даром вступать в Тел’аран’риод, Мир снов, и – как поговаривают – являться даже в сны других людей. Последней известной сновидицей была Корианин Недеал, умершая в 526 г. Н. Э.
Та ’марал ’айлен.  На древнем языке – «Паутина судьбы». Великое изменение в Узоре эпохи, имеющее своим центром одного или нескольких человек, являющихся та’верен. См. также  Узор эпохи; та’верен.
Танриал, Артур Пейндраг. См.  Ястребиное Крыло, Артур.
Тармон Гай’дон.  Последняя битва. См. также  Дракон; Пророчества о Драконе; Рог Валир.
Теламон, Льюс Тэрин. См.  Дракон.
Тел’аран’риод.  На древнем языке – «Незримый мир» или «Мир снов». Мир, мельком предстающий в снах; он, как полагали древние, проникает во все прочие возможные миры и охватывает их. В отличие от других снов, то, что случается с живым существом в Мире снов, – реально; рана, полученная там, при пробуждении остается, а тот, кто погибает в Незримом мире, не просыпается вовсе.
Темный.  Самое общепринятое имя, используемое во всех странах, для Шайи’тана – источника зла, противопоставляющего себя Создателю. В момент Творения заключен Создателем в Шайол Гул. Попытка освободить его из этого узилища привела к Войне Тени, к запятнанию саидин, к Разлому Мира и к концу Эпохи легенд.
Тер’ангриал.  Один из немногочисленных реликтов Эпохи легенд, который использует Единую Силу. В отличие от ангриалов и са’ангриалов, каждый тер’ангриал был создан для выполнения отдельной, особой цели. К примеру, один из них скрепляет данные в нем клятвы. Некоторые используются Айз Седай, но первоначальное предназначение многих прочих тер’ангриалов по большей части неизвестно. Некоторые убивают воспользовавшихся ими женщин или уничтожают в них способность направлять. См. также  ангриал; са’ангриал.
Тигрейн.  Будучи дочерью-наследницей Андора, она вышла замуж за Тарингейла Дамодреда и родила ему сына Галадедрида. Ее исчезновение в 972 г. Н. Э., вскоре после того, как пропал в Запустении ее брат Люк, привело к междоусобице в Андоре, известной как Война за престолонаследие, и вызвало события в Кайриэне, которые в конечном счете вылились в Айильскую войну. Ее герб – женская рука, сжимающая стебель розы с шипами и белым цветком.
Тир.  Государство у Моря штормов, также столица этой страны, огромный морской порт. На знамени Тира, полотнище которого наполовину красное, наполовину золотое, наискось расположены три белых полумесяца. См. также  Тирская Твердыня.
Тирская Твердыня.  Огромная крепость в городе Тире. Как утверждает молва, возведена вскоре после Разлома Мира и с использованием Единой Силы. Твердыня выдержала бесчисленные осады и штурмы, но взята никогда не была. В пророчествах о Драконе упомянута дважды. Первое из них гласит, что Твердыня не падет, пока не явится народ Дракона. В другом месте предрекается, что Твердыня не падет, пока рука Дракона не завладеет Мечом-Которого-Нельзя-Коснуться, Калландором. Полагают, именно эти предсказания породили неприязнь благородных лордов Тира к Единой Силе, и на их страхе зиждутся тайренские законы, запрещающие направлять. Вопреки столь враждебному отношению к Силе в Твердыне хранится собрание ангриалов и тер’ангриалов, сравнимое с подобными сокровищами Белой Башни. Собирали их, по некоторым слухам, в попытке умерить бессильную ярость от невольного обладания Калландором.
Три Клятвы.  Обеты, которые дают принятые, когда их возводят в звание Айз Седай. Произносят эти клятвы, держа в руках Клятвенный жезл – тер’ангриал, который скрепляет даваемые обеты. Они таковы: 1. Не говорить ни слова неправды. 2. Не создавать никакого оружия, которым один человек может убить другого. 3. Никогда не использовать Единую Силу как оружие, кроме как против отродий Тени или в качестве последнего, крайнего средства для защиты собственной жизни, жизни своего Стража или жизни другой Айз Седай. Подобные клятвы требовались от Айз Седай не всегда, но различные события, произошедшие до Разлома Мира и во время самого Разлома, сделали их необходимыми. Первой введена была вторая клятва – как отклик на Войну Тени. Первую клятву, если ее придерживаться буквально, Айз Седай зачастую обходят, тщательно выбирая слова. Считается, что последние два обета являются нерушимыми.
Троллоки.  Создания Темного, выведенные в ходе Войны Тени. Существа громадного роста, они представляют собой извращенную помесь рода людского и зверей. Троллоки подразделяются на схожие с племенами стаи, среди которых – да’вол, дей’мон, ко’бал. Злобные по натуре, они убивают ради собственного удовольствия. Крайне вероломны, положиться на них нельзя, если только не добиться от них подчинения страхом.
Троллоковы войны.  Ряд войн, начавшихся около 1000 г. Р. М. и длившихся более трех сотен лет, в течение которых армии троллоков опустошали мир. В конечном итоге троллоки были перебиты или отогнаны обратно в Великое Запустение, но некоторые государства исчезли с лица земли, а те, что пережили войны, почти совсем обезлюдели. Все записи об этом времени носят фрагментарный характер.
Туата’ан.  Бродячий народ, известный как Лудильщики и Странствующий народ, который живет в ярко раскрашенных фургонах и исповедует совершенно миролюбивую, ненасильственную философию, называемую Путь листа. Вещи, починенные Лудильщиками, частенько лучше новых. Туата’ан входят в число тех немногих, кто может безопасно пересекать Айильскую пустыню, поскольку Айил всемерно избегают контактов с ними.

Узор эпохи.  Колесо Времени свивает нити человеческих жизней в Узор эпохи, который образует суть реальности для этой эпохи. Часто называется просто Узор. См. также  та’верен.
Укрощение.  Действие, совершаемое Айз Седай, чтобы изолировать мужчину, способного направлять Единую Силу, от источника Силы. Это необходимо, поскольку всякий мужчина, научившийся направлять, неминуемо впадет в безумие из-за пятна на саидин и с помощью Силы натворит в буйном помешательстве много ужасного. Укрощенный мужчина по-прежнему чувствует Истинный Источник, но не может дотянуться до него. Если безумие наступило до укрощения, оно будет остановлено актом укрощения, но не исцелено им; если укрощение проведено своевременно, то смерть возможно предотвратить. См. также  Единая Сила; усмирение.
Усмирение.  Действие, осуществляемое Айз Седай, по отсечению от Единой Силы женщины, способной направлять. Усмиренная женщина может ощущать Истинный Источник, но коснуться его не может. От послушниц требуется наизусть помнить имена и преступления всех женщин, подвергнутых подобному наказанию – чрезвычайно редкому и суровому. См. также  Единая Сила; укрощение.

Фар Дарайз Май.  Буквально – «Девы Копья». Айильское воинское общество, в которое, в отличие от всех прочих подобных объединений воинов-Айил, принимают одних только женщин. Дева не может выйти замуж и остаться в сообществе, также ей нельзя сражаться, когда она вынашивает ребенка. Любой ребенок, рожденный Девой, передается на воспитание другой женщине, причем так, чтобы никто не знал, кто мать ребенка. («Ты не можешь принадлежать ни одному мужчине, и никакой мужчина, никакой ребенок не может принадлежать тебе. Копье – твой любовник, твое дитя и твоя жизнь».) Эти дети высоко ценятся, так как есть пророчество, что дитя, рожденное Девой, объединит кланы и вернет Айил к величию, о котором они помнят, – к величию Эпохи легенд. См. также  Айил; Айильские общества воинов.

Хранительница летописей.  После Престола Амерлин – вторая по положению и власти среди Айз Седай; она также выступает как секретарь Амерлин. Избирается пожизненно Советом Башни и обычно из той же Айя, что и Амерлин. См. также  Престол Амерлин; Айя.
Хребет Мира.  Высокий горный кряж, всего с несколькими перевалами, который отделяет Айильскую пустыню от западных стран.
Цитадель Света.  Огромная крепость Детей Света, находящаяся в Амадоре, столице Амадиции. В Амадиции есть король, но правят – его именем – Чада Света. См. также  Дети Света.

Шадар Логот.  Город, покинутый и избегаемый людьми со времени Троллоковых войн. Это оскверненное место, и даже камешек, взятый оттуда, смертельно опасен.
Шайи’тан. См.  Темный.
Шайол Гул.  Гора в Проклятых землях, место расположения узилища Темного.
Шириам.  Айз Седай из Голубой Айя. Наставница послушниц в Белой Башне.
Шончан.  1) Потомки тех солдат, которых Артур Ястребиное Крыло послал за Аритский океан. 2) Страна, из которой явились шончан.

Элайда.  Айз Седай из Красной Айя. В прошлом – советница королевы Моргейз Андорской. Иногда у нее бывают Предсказания.
Эпоха легенд.  Эпоха, закончившаяся Войной Тени и Разломом Мира. Время, когда Айз Седай творили чудеса, о которых ныне лишь мечтают. См. также  Колесо Времени; Разлом Мира; Война Тени.

Ястребиное Крыло, Артур.  Легендарный король (правил в 943–994 Г. С.), который объединил все страны к западу от Хребта Мира. Он даже послал войска за Аритский океан (992 Г. С.), но все контакты с ними были потеряны после его смерти, которая вызвала Столетнюю войну. Его герб – золотой ястреб в полете. См. также  Столетняя война.

Об авторе

Роберт Джордан родился в городе Чарлстон, штат Южная Каролина. Читать научился в четырехлетнем возрасте, подтолкнул его на это двенадцатилетний брат. В пять лет Роберт взялся за Марка Твена и Жюля Верна. Учился в Цитадели, военном колледже Южной Каролины, по специальности «Физика». Отслужил два срока во Вьетнаме. Среди его наград Крест лётных заслуг с бронзовыми дубовыми листьями, Бронзовая звезда с литерой «V» и дубовыми листьями и два Вьетнамских креста за храбрость с пальмовой ветвью. Страстно любил историю, писал критические статьи, увлекался охотой, рыбалкой, парусным спортом, покером, шахматами, бильярдом. Коллекционировал курительные трубки.
В литературу Роберт Джордан пришел в 1977 году. Его цикл «Колесо Времени», один из самых главных бестселлеров в истории жанра фэнтези, опубликован в Северной Америке и вышел суммарным тиражом свыше 14 миллионов экземпляров, а книги, изданные и проданные за рубежом, не поддаются подсчету. Писатель умер 16 сентября 2007 года после отважной и упорной борьбы с амилоидозом, редким заболеванием крови.